Помоги проекту - поделись книгой:
126
вершенно аналогичных случаях, например когда мы стараемся выделить и отчетливо представить себе идею, которая лишь смутно таится в нашем сознании, или ког- да мы с величайшими усилиями стараемся различить оттенки значения в синонимах, или упорно стараемся удержать в границах сознания мысль, которая настоль- ко дисгармонична нашим стремлениям в данную мину- ту, что, не будь особых усилий с нашей стороны, она быстро уступила бы место иным образам более безраз- личного характера.
Чтобы представить себе лицо, которое испытывает сразу все формы произвольного внимания, вообразим че- ловека, сидящего в обществе за обедом и намеренно выслушивающего скучнейшие нравоучения, которые ему вполголоса читает сосед, в то время как кругом разда- ется веселый смех гостей, беседующих о самых зани- мательных и интересных вещах.
Произвольное внимание продолжается не долее не- скольких секунд подряд. То, что называется
Есть объекты мысли, которые не поддаются разви- тию. Они попросту ускользают от нас, и, для того что- бы сосредоточить внимание на чем-нибудь, имеющем к ним отношение, требуется такой ряд непрерывно возоб- новляемых усилий, что человек с самой энергичной во-
127
лей бывает вынужден отступиться от них, тщетно упот- ребив в течение некоторого времени все возможные средства к достижению цели, и предоставить своим мы- слям следовать за более привлекательными стимулами. Есть такие объекты мыслей, которых человек боится, как пуганая лошадь, которых он стремится избегать да- же при самом беглом воспоминании о них. Таковы таю- щие капиталы для мота в разгар его расточительности. Но незачем приводить исключительный пример мотов- ства, когда для всякого человека, увлекаемого стра- стью, мысль об умаляющих страсть обстоятельствах представляется несносной хотя бы на мгновение. <...>
При более спокойных душевных состояниях труд- ность сосредоточить внимание на предмете бывает так же велика, в особенности если мозг утомлен. Иное ли- цо, чтобы избежать скучной предстоящей работы, быва- ет готово ухватиться за любой предлог, каким бы нич- тожным и случайным он ни был. Я, например, знаю одного господина, который готов разгребать угли в ка- мине, расставлять стулья у себя в комнате, подбирать с полу соринки, приводить в порядок свой стол, разби- рать газеты, хвататься за первую попавшуюся под ру- ку книгу, стричь ногти,— словом, как-нибудь убивать утро. И все это он делает непреднамеренно, единствен- но только потому, что ему к полудню предстоит приго- товить лекцию по формальной логике, которой он тер- петь не может. Все он готов делать, только не это.
Повторяю еще раз: объект внимания должен изме- няться. Объект зрения с течением времени становится невидим, объект слуха перестает быть слышим, если мы будем неподвижно направлять на него внимание.Гельмгольц, подвергший самому точному эксперименти- рованию свое внимание в области органов чувств, при- меняя зрение к объектам, не привлекающим внимания в обыденной жизни, высказывает несколько любопытных замечаний о борьбе
Гельмгольц говорит по этому поводу: «Я чувствую, что могу направлять внимание произвольно то на одну, то на другую систему линий (рис. 6) и что в таком слу- чае некоторое время только одна эта система сознается
128
мною, между тем как дру- гая совершенно ускользает от моего внимания. Это бы- вает, например, в случае, если я попытаюсь сосчитать число линий в той или дру- гой системе. Но крайне труд- но бывает надолго прико- вать внимание к одной какой-нибудь системе линий, если только мы не ассоциируем предмет нашего вни- мания с какими-нибудь особенными целями, которые постоянно обновляли бы его активность. Так мы посту- паем, задаваясь целью сосчитать линии, сравнить нхразмеры и т. п. Равновесие внимания, мало-мальски про- должительное, ни при каких условиях не достижимо. Вынимание, будучи предоставлено самому себе, обнару- живает естественную наклонность переходить от одного нового впечатления к другому; как только его объект пе- рестает быть интересным, не доставляя никаких новых впечатлений, внимание вопреки нашей воле переходит на что-нибудь другое. Если мы хотим сосредоточить вни- мание на определенном объекте, то нам необходимо по- стоянно открывать в нем все новые и новые стороны, в особенности когда какой-нибудь посторонний импульс отвлекает нас в сторону».
Эти слова Гельмгольца чрезвычайно важны. А раз они вполне применимы к вниманию в области органов чувств, то еще с большим правом мы можем применить их к вниманию в области интеллектуального разнооб- разия. Conditio sine qua поп (непременное условие) для поддержки внимания по отношению к какому-нибудь объекту мысли заключается в постоянном возобновле- нии нашего внимания при изменении точки зрения на субъект внимания и отношения к нему. Только при пато-логических состояниях ума сознанием овладевает неот- вязчивая, однообразная idee fixe.
Гений и внимание. Теперь мы можем легко видеть, почему так называемое
9—833
129
вижный, неоригинальный, едва ли будет в состоянии долго сосредоточивать внимание на одном предмете, ин- терес к которому ослабевает чрезвычайно быстро. Отно- сительно гениев установилось общее мнение, что они далеко превосходят других людей силой произвольного внимания. Можно выразить опасение, не представляет ли у большинства из них эта сила чисто пассивное свой- ство. В, их головах идеи пестрят разнообразием; в каж- дом предмете гениальные люди умеют находить бесчис-ленное множество сторон и по целым часам могут со- средоточиваться на одной мысли. Но гений делает их внимательными, а не внимание образует из них ге- ниев.
Вникнув в сущность дела, мы можем заметить, что гении отличаются от простых смертных не столько ха- рактером внимания, сколько природой тех объектов, на которые оно поочередно направляется. У гениев объ- екты внимания образуют связную серию, все части ко- торой объединены между собой известным рациональ- ным принципом. Вот почему мы называем внимание
Не лишено вероятия, что гений удерживает человека от приобретения привычек произвольного внимания и что среднее умственное дарование представляет почву, где можно всего более ожидать развития добродетелей воли в собственном смысле слова. Представляет ли дар внимания свойство гения или оно зависит от разви-/ тия воли? Во всяком случае, чем долее человек может удерживать внимание на одном объекте, тем более представляется ему возможности вполне им овладеть. \Способность же постоянно направлять рассеивающееся внимание составляет живой нерв в образовании каждо- го суждения, характера и воли. У кого нет этой спо- собности, того нельзя назвать compos sui (владеющим собой). Воспитание, которое могло бы совершенство- вать эту способность, было бы воспитанием par excel- lence. Но указать на такой идеал несравненно легче, чем дать практическое руководство к его достижению.
Относительно внимания общим педагогическим пра<
130
видом может служить следующее: чем более интереса в данном занятии ожидает ребенка впереди, тем более
-будет' напряжено его внимание. Поэтому при обучении ребенка нужно руководить его занятиями так, чтобы
-КЯХдое новое сведение находилось в известной связи с ранее приобретенными знаниями, и, если возможно, вызывать в ребенке любопытство, так чтобы каждое но- вое полученное им сведение служило ответом или частью ответа на вопрос, еще ранее существовавший в уме ученика.
Физиологические условия внимания. Вот, по-види- мому, наиболее важные из них: 1) по возникновения внимания к данному объекту необходимо, чтобы соот- ветствующий кортикальный центр был возбужден и центральным путем — идеационно, и путем внешнего чувственного раздражения; 2) затем орган чувств дол- жен быть приноровлен посредством приспособления соответствующего мышечного аппарата к наиболее от- четливому восприятию внешнего впечатления; 3) по всей вероятности, необходим известный приток крови к соответствующему кортикальному центру. Третьего ус- ловия я не буду касаться, так как относительно его мы не имеем никаких обстоятельных сведений, и я посту- лирую его лишь на основании общих аналогий. Первое и второе условия доказаны экспериментальным путем. Начнем ради удобства с рассмотрения второго условия.
Приспособление органа чувств. Оно наблюдается не только тогда, когда внимание направлено на внешнее чувственное впечатление, но и в случае, когда объек- том внимания служит мысль. Что такое приспособле- ние налицо, когда мы направляем внимание на внешний объект, само собой ясно. Глядя на что-нибудь или слу- шая что-нибудь, мы непроизвольно приспосабливаем глаза и уши, а также поворачиваем в нужном направ- лении голову и тело; обоняя и пробуя на вкус, мы при- спосабливаем язык, губы и нос к данному предмету;
осязая какую-нибудь поверхность, мы соответствую- щим образом двигаем осязающий орган. Во всех этих актах, производя непроизвольные целесообразные мы- шечные сокращения, мы задерживаем другие движения, нецелесообразные по отношению к тому результату, который мы имеем в виду. Так, пробуя что-нибудь на вкус, мы зажмуриваем глаза, прислушиваясь, стараем- ся затаить дыхание и т. п. В результате получается
более или менее массивное органическое чувство напря- женности внимания. На это органическое чувство мы обыкновенно смотрим как на чувство нашей собственной активности, хотя оно возникает в нас посредством при- способления органов чувств. Таким образом, всякий объект, способный немедленно возбудить нашу чувстви- тельность, вызывает рефлекторное приспособление ор- гана чувств, которое сопровождается двумя результа- тами: во-первых, чувством активности и, во-вторых, возросшей ясностью в нашем сознании данного объ- екта.
При интеллектуальном внимании в нас наблюдаются такие же чувства активности. Насколько мне известно,Фехнер первым проанализировал эти чувства и отличил их от только что указанных более грубых форм того же чувства. Вот что он пишет: «Когда мы переносим наше внимание с объекта одного органа чувств на объ- ект другого, мы испытываем некоторое вполне опреде- ленное и легко воспроизводимое произвольно, хотя и не поддающееся описанию, чувство перемены направления или изменения в локализации напряжения (Spannung).Мы чувствуем напряжения в известном направлении в глазах, с какой-нибудь стороны в ушах, напряжения, которые возрастают и изменяются в зависимости от сте- пени нашего внимания в то время, когда мы смотрим или слушаем; это и есть то, что мы называем напряже- нием внимания. Локализация напряжения всего ярче наблюдается, когда внимание наше быстро колеблется между слухом и зрением и в особенности когда мы хотим тонко распознать данный объект при помощи осязания, обоняния и вкуса. <:...> Когда я пытаюсь вызвать в памяти или воображении какой-нибудь живой образ, то я начинаю испытывать нечто совершенно аналогичное напряжению внимания при непосредственном зритель- ном или слуховом восприятии, но это аналогичное чув-ство локализуется совершенно иначе. В то время как при восприятии реального объекта (а также зритель- ных следов) напряжение направляется всецело к дан- ному объекту—вперед, а при переходе внимания от одного органа чувств к другому оно только меняет соответственно направление от одного органа чувств к другому, не затрагивая остальную часть головы, при воображении и припоминании, наоборот, чувство напря- жения всецело отвлекается от внешних органов чувств
132
скорее углубляется в ту часть головы, которая напол- нена мозгом. Когда я хочу, например, припомнить мест- ность или лицо, они возникнут передо мной с живостью, если я буду направлять внимание не вперед, а, скорее, если так можно выразиться, назад».
«Направленность внимания назад», ощущаемая на- ми," когда внимание занято воспроизведенными пред-' ставлениями, по-видимому, состоит главным образом во вращении глазных яблок кнаружи и прямо противопо- ложно движению глаз при направлении зрения на внеш- ний объект. Впрочем, даже при внимании, направлен- ном на чувственные объекты, приспособление органа чувств еще не самый существенный процесс, а второсте- пенный, который, как показывают наблюдения, может вовсе не иметь места. Вообще говоря, верно, что ни один объект, лежащий на крайних частях поля зрения, не может привлечь нашего внимания, не привлекая в то же время и нашего глаза, т. е. не вызывая вращения и аккомодации глаза и не локализуя таким образом изображения предмета на желтом пятне, самой чув- ствительной точке глаза. Но при помощи упражнения и при известном усилии можно направлять внимание на главный объект поля зрения, оставляя глаз неподвиж- ным.
При этих условиях предмет никогда не различается нами вполне отчетливо (это невозможно по той причи- не, что изображение предмета получается здесь не на самом чувствительном месте сетчатки), но всякий может убедиться, что предмет сознается более живо, если мы усилим к нему внимание. Так, учителя умеют следить'за учениками, делая вид, будто не глядят на них. Жен- щины, вообще говоря, больше пользуются перифериче- ским зрительным вниманием, чем мужчины. Гельмгольцсообщает один факт, столь любопытный, что я приведу здесь его наблюдение целиком. Однажды он производил опыты, желая слить в одно целое зрительное восприя- тие пару стереоскопических картин, освещавшихся на миг электрической искрой.
Картины помещались в темном ящике, который вре- мя от времени на мгновение освещался вспышкой; что- бы глаза не двигались в сторону, в середине каждой картины булавкой был сделан прокол, через который проникал дневной свет, так что оба глаза в промежут- ки мрака имели перед собой по одной светлой точке.
133
При параллельных зрительных осях обе эти точки сли- вались в одну, и малейшее движение глазного яблока тотчас же изобличалось раздвоением зрительных обра-зов. Гельмгольц таким путем нашел, что при совер- шенной неподвижности глаз простые плоскостные фи- гуры могут восприниматься в качестве трехмерных при одной вспышке. Но сложные фигуры воспринима- лись трехмерными лишь при нескольких вспышках под- ряд.
Любопытно, говорит далее Гельмгольц, что при этом, хотя мы неподвижно фиксируем оба глаза на булавоч- ных отверстиях и не даем раздваиваться их сложно- му изображению, тем не менее мы можем направить наше внимание на любую часть темного поля так, что- бы при вспышке получить впечатление лишь от той ча- сти картины, которая и лежит в направлении нашего внимания. Здесь внимание является совершенно незави- симым от положения и аккомодации глаз или от ка- кого-либо известного нам изменения в этом органе и может свободно направляться сознательным волевым уси- лием на любую часть темного и однородного поля зре- ния. Это одно из наиболее важных наблюдений для бу- дущей теории внимания («Physiologic Optik»).
Идеационное возбуждение центра. Но в чем же вы- ражается направление внимания на периферическую часть картины, если при этом нет физической аккомо- дации глаза? Что происходит, когда мы
134
При интеллектуальном внимании преперцепция, само собой, должна существовать как объект мысли, ибо в этом случае объектом служит простая идея, воспроиз- веденное представление или концепт. Следовательно, доказав существование преперцепции при чувственном внимании, мы докажем, что она налицо во всех про- цессах внимания. Впрочем, когда чувственное внимание достигло высшей точки, то невозможно определить, ка- кой элемент восприятия проникает в сознание извне и какой изнутри, но если мы найдем, что приготовление к напряжению внимания всегда состоит отчасти из творческого пополнения данного объекта психическими продуктами воображения, то этим требуемое уже будет доказано.
При определении времени реакции мы, направляя внимание на то движение, которое нужно было делать, ускоряли наступление реакции. Это сокращение време- ни мы в IX главе объяснили тем, что уже заранее, до появления сигнала, нервные центры совершенно приго- товлены к разряду. Таким образом, состояние выжидаю- щего внимания перед наступлением реакции совпадает с приготовлением соответствующего нервного центра к разряду.
Если воспринимаемое впечатление очень слабо, то, чтобы уловить его, необходимо изощрить внимание, предварительно направив его на то же впечатление, но в более сильной форме. Вот что говорит по этому поводу Гельмгольц: «Если мы хотим наблюдать над обертонами, то можно посоветовать вслушиваться в слабо звучащую ноту, соответствующую искомому обер- тону, прежде чем производить звуковой анализ данной ноты... Если вы поставите перед ухом резонатор, соот- ветствующий какому-нибудь обертону ноты С (do), на- пример G (sol), и затем заставите звучать ноту
135
рисунок электрической искрой, появляющейся через большие промежутки времени: после первых двух-трех вспышек обыкновенно невозможно ничего разобрать. Но смутное впечатление от рисунка все-таки сохраня- ется в памяти; каждая последующая вспышка допол- няет его, пока, наконец, не получится более ясное изо- бражение. Первичным стимулом для внутренней актив- ности здесь обыкновенно служит само внешнее впечат- ление. Мы слышим звук, в котором по некоторым ассо- циациям чувствуем наличность известных обертонов, далее припоминаем их, наконец улавливаем их ухом в данном звуке. Или, предположим, мы видим минераль- ное вещество, которое и ранее нам случалось видеть;
непосредственное впечатление вызывает соответствую- щий образ в нашей памяти, который в свою очередь сливается более или менее тесно с непосредственнымвосприятием. Различные свойства данного впечатления требуют особых благоприятных условий для распозна- ния, и мы заключаем при этом, что наше ощущение напряженности внутренней активности возрастает в за- висимости от усиления яркости тех впечатлений, на которые мы направляем внимание».
Это можно представить схематически в виде воздей- ствий на нервную клетку с двух сторон. В то вре- мя как предмет воздействует на нее извне, другие нерв- ные клетки действуют на нее изнутри. Для полной ак- тивности данной нервной клетки необходимо взаимодей- ствие обоих факторов. Данный объект воспринимается с полнейшим вниманием только тогда, когда он одно- временно образует и восприятие, и воспроизведенное представление.
Приведем еще несколько опытов, которые после ска- занного будут вполне понятны. 'К опытам с освещением стереоскопических фигур электрической искрой Гельм- гольц присоединяет следующее наблюдение: «Помещая в стереоскоп рисунки столь простые, что было трудно видеть их двойными, мне удалось добиться этого даже при мгновенном освещении, когда я старался живо представить себе, как они должны были бы выглядеть двойными. Здесь на восприятие влияло одно только внимание, так как глаз оставался совершенно непод- вижным».
Разбирая вопрос о борьбе двух полей зрения, Гельм- гольц снова говорит: «Это явление не есть соперниче-
136
nn в интенсивности между двумя ощущениями: оноТвисит от напряженности или рассеянности внимания.'п гамом деле, едва ли есть другое явление, на кото-ром sho было бы с большим удобством исследо- Тк почины обусловливающие наше внимание. Не-в я?очно при этом сознательно глядеть сначалаS'J^OM^SoT^ Другим: мы должнь,^"бР^ть
результатов, можно вызвать смену одной из кажущихся фигур другой, напряженно воображая заранее ту фигу- ру, которую мы желаем видеть. То же наблюдается и на рисунках, на которых известные линии образуют своей комбинацией фигуру, не имеющую отношения к тому, что можно непосредственно видеть на рисунке и вообще на всех изображениях, где какой-либо предмет не бросается в глаза и его едва можно отличить от заднего плана. Случается, что мы долго не замечаем предмета, но, раз замелив его, мы произвольно можем делать его объектом нашего внимания при помощи того умственного дубликата, который вводится в данное восприятие нашим воображением. Кто может сразу уга- дать в бессмысленной французской фразе: «Pas de lieu
л
Rhone que nous» английскую поговорку: «Paddle your own canoe»? Но едва ли человек, раз заметив звуковое сходство обеих фраз, не будет в состоянии возобновить его в памяти. Ожидая удара часов, мы так проникаемся мыслью о наступающем звуке, что нам кажется, будто уже бьет желанный или страшный час. То же испыты- ваем мы и в ожидании звука чьих-нибудь шагов. При малейшем шелесте в лесу охотнику мерещится дичь, беглецу — преследователи. Влюбленный при виде каж- дой женской шляпки воображает, что под ней скрыва- ется головка его кумира.
137
Появление образа в уме и есть внимание; препер- Депция {предварение восприятия) есть половина перцеп- ции (восприятия) искомого объекта. Именно по этой причине у людей открыты глаза лишь на те стороны в воспринимаемых впечатлениях, которые они ранее при- учились различать. Любой из нас может заметить из- вестное явление, после того как на него нам было кем- нибудь указано, но то же явление без постороннего указания не сумеет открыть и один человек из десяти тысяч. Даже в поэзии и изобразительных искусствах необходимо, чтобы кто-нибудь указывал нам, на что именно нужно обращать особенное внимание, что заслу- живает наибольшего удивления, пока наш вкус не до- стигнет полного развития и наша оценка эстетических явлений не станет безошибочной.
В детских садах детей ради упражнения расспраши- вают, сколько характерных черт они могут назвать в данном предмете, например в цветке или чучеле птицы. Они сразу перечисляют знакомые им черты: листья, хвост, клюв, ноги, но в то же время могут часами гля- деть на птицу, не замечая ноздрей, когтей, чешуи и т. д.,пока не обратишь на это внимание детей, после чего они всякий раз указывают на них. Короче говоря, мы обыкновенно видим лишь те явления, которые препер- ципируем. Преперципируем же мы лишь объекты, кото- рые были указаны нам другими под каким-либо ярлы- ком, а он запечатлелся в нашем уме. Потеряв накоп- ленный нами запас таких ярлыков, мы почувствовали бы себя в окружающем мире лишенными всякой ум-ственной опоры.
Педагогические замечания. Во-первых, необходимо укреплять внимание в детях, которые крайне небрежны в занятиях, беспорядочно перескакивают мыслью с од- ного предмета на другой. Учитель должен заботиться о том, чтобы сделать привлекательным предмет заня- тий, ассоциировать его с чем-нибудь интересующим ре-бенка; в худшем случае, когда нельзя придать интерес самим занятиям, можно пообещать награду за внима- тельное отношение к занятиям и наказание — за невни- мательное. Если предмет не вызывает в ребенке произ-вольного внимания, то приходится черпать интерес со стороны. Но всего лучше, когда сама тема занятий ин- тересна, и, обучая детей, мы должны всегда стараться связывать новые сведения, сообщаемые им, с теми
138
объектами, с которыми у них соединены преперцепции.То, что давно и хорошо известно, тотчас становится объектом внимания и влечет за собой новые впечатле- ния, образуя для последних то, что, по психологической терминологии Гербарта, называется Apperceptionsmasse.Разумеется, талант учителя заключается именно в том, чтобы знать, какую Apperceptionsmasse надо выб- рать. Психология может здесь дать только общее пра- вило.
Во-вторых, необходимо искоренить ту рассеянность внимания, которая бывает у людей более зрелого воз- раста при чтении или слушании. Если внимание есть воспроизведение данного ощущения изнутри, то привыч- ка читать только глазами или слушать только ухом может быть искоренена при помощи отчетливого расчленения слышимых или видимых слов; таким путем можно ук- репить внимание. Это подтверждается опытом. Можно сделать себя гораздо более внимательным к разговору, если мысленно повторять каждое услышанное слово, а не пассивно слушать слова. Значительное число моих студентов, испытав этот прием, нашли его весьма по- лезным.
Внимание и свобода воли. До сих пор я рассматри- вал внимание в качестве психического процесса, всеце- ло зависящего от физиологических условий. И я дейст- вительно убежден, что выбор объектов внимания имен- но так предопределен. Ничто не может привлечь наше внимание независимо от автоматической деятельности нервной системы. Другой вопрос: насколько зависима от последней та интенсивность внимания, с которой мы воспринимаем объект, уже попавший, так сказать, в поле нашего духовного зрения? Нередко нужно умст- венное усилие, чтобы удержать внимание на одном и том же предмете. Если это усилие не есть простая ил- люзия, если оно представляет духовную силу, неопре- деленную по величине, в таком случае, разумеется, эта сила совместно с физиологическими процессами дает общий сложный результат. Хотя она и не вносит в со- знание новой идеи, но задерживает и закрепляет там бесчисленное множество идей, которые без ее помощи исчезли бы гораздо быстрее.
Задержка может быть не более секунды, но это вре-мя могло иметь решающее значение, ибо при непре- рывной смене различных соображений, когда две про- тивоположные группы их, борясь между собой, нахо-
139
дятся почти в равновесии, достаточно и одной лишней секунды внимания, направленного на одну из этих групп, чтобы дать ей окончательный перевес. Утвердив- шись в сознании, наше решение влияет на поступки, а от поступков может зависеть вся наша судьба. В главе «Воля» мы увидим, что драма нашей волевой жизни всецело зависит от едва заметного перевеса в степени внимания, сообщаемого одной из борющихся за преоб- ладание моторных идей. Но чувство реальности волевой жизни, главный стимул произвольных действий, зависит от сознания того, что они действительно обусловлены нашим свободным решением, а не предопределены ты- сячи лет тому назад роковым ходом явлений. Это ка- жущееся чувство свободы, придающее истории и челове- ческой жизни такую трагическую окраску, может не быть простой иллюзией. Произвольное усилие, вполне возможно, не есть простой результат механических про- цессов, а некоторая первичная и притом неопределенная по степени сила... В этом вопросе для здравомысляще- го человека последним словом должно быть «Ignore- mus» (мы не знаем), потому что взаимодействующие в данном случае силы по своей тонкости не поддаются из- мерению. Впрочем, психология, поскольку она претен- дует быть наукой, должна, как и всякая другая наука, постулировать в своих явлениях полный детерминизм, следовательно, и свободную волю, если таковая суще- ствует, рассматривать как естественную причину. Так буду поступать в данной книге и я, следуя в этом отно- шении примеру других психологов. В то же время я должен признаться, что подобный прием хотя и пред- ставляет методологические удобства, позволяя распола- гать факты в простом порядке и в «научной форме», однако не дает окончательного решения в том или другом направлении, изучающем проблему свободы воли.
Различные состояния сознания могут означать одно и
то же. Функция ума, при помощи которой мы выделя- ем, обособляем и отождествляем между собой численно различные объекты речи, называется
140
ся несколько различных объектов, заключает в себе не- сколько концептов и, имея функцией несколько концеп- тов, может быть названо
Мы можем образовывать концепты различного ха- рактера: концепты реальностей, за которыми признает- ся объективное существование, например паровоз; фан- тастические образы, например сирена; наконец, простые логические фикции (entia rationis), например разность, ничто.
Но что бы мы ни представляли себе, наша кон- цепция всегда бывает о чем-нибудь одном и ни о чем другом, т. е. по содержанию она не может быть заме- нена чем-нибудь иным, хотя и может быть многим по- полнена. Образование каждого концепта обусловлено тем, что из массы психического материала, доставляе- мого внешним миром, наше внимание ясно выделяет что-нибудь и фиксирует перед сознанием. Колебания при этом возникают лишь тогда, когда мы недоумева- ем, есть ли данный предмет тот именно, который мы имеем в виду, так что для полноты умственной функции мы должны при образовании концепта мысленно ска- зать себе не только: «Я имею в виду вот это», но и:
«Я не имею в виду того».
Таким образом, каждый концепт вечно остается тем, что он есть, и никогда не переходит в другой. Ум мо- жет изменять свои состояния, их значимость, по вре- менам может пренебрегать одним концептом, предпо- читать другой, но и оставленный концепт сам по себе никаким понятным для нас способом не может изме- ниться в другой, заменяющий его. Я могу видеть, что бумага, за минуту перед тем белая, обгорела и почер- нела.
Но мое понятие «белый» не превратилось в по- нятие «черный». Наоборот, наряду с восприятием чер- ноты оно остается в моем сознании, сохраняя прежнее значение и тем давая мне возможность заметить в бумаге черноту как качественную перемену. Если бы этот концепт не сохранился во мне, я сказал бы: «Вот чернота» — и этим мое познание и ограничилось бы. Таким образом, среди изменчивости мнений и внешних впечатлений мир понятий или объектов мысли остается неизменным и неподвижным, как Платоново царство идей.
Иные концепты представляют предметы, другие —
141
качества, третьи — события. Для любого предмета, ка- чества или события может быть образован соответ- ствующий концепт, вполне удовлетворительный для це- лей отождествления, если только нам удалось обособить и выделить его объект из окружающей обстановки. До- статочно даже просто назвать его «то» или «это». Вы- ражаясь на специальном языке логики, мы сказали бы, что при помощи означения нужно составить понятие о данном объекте, не прибегая совершенно к соозначениюили пользуясь минимумом соозначения. При этом важ- но только, чтобы мы знали, о чем идет речь; представ- лять данный объект нет надобности даже в том случае, когда он вполне представим.
Можно предположить в этом смысле, что живые существа, занимающие низшее место в организованном мире по умственным способностям, имеют своего рода концепты. Для этого необходимо только, чтобы они об- ладали способностью узнавать явления предшествую- щего опыта. Полип можно было бы назвать существом, мыслящим концептами, если бы можно было допустить, что в нем есть способность узнавать явления минувшего опыта. Это чувство тождественности ощущений состав- ляет основу, остов нашего сознания. В различных со- стояниях сознания мы можем мыслить об одном и том же. Другими словами, ум может всегда мыслить о том же и сознавать это.
Концепты абстрактных или общих и проблематиче- ских объектов мысли. Здесь мы рассмотрим совершенно специфический элемент мысли — одно из самых неуло- вимых, ускользающих от самонаблюдения явлений со- знания, которое психолог не может анализировать по- добно тому, как энтомолог исследует свойства насеко- мого, насаженного на булавку. Согласно моей термино- логии, я сказал бы, что это явление связано с психиче- скими обертонами данного объекта мысли, которым, без сомнения, соответствует множество зарождающихся и замирающих нервных процессов, не поддающихся на- блюдению вследствие своей тонкости и сложности (см. главу XI). Геометр, имея-перед собой одну определен- ную фигуру, отлично знает, что его рассуждения при- менимы так же успешно к бесконечному множеству других фигур и что, видя линии известной длины, из- вестного цвета, в известном расположении, он при ана- лизе их не имеет в виду этих деталей. Употребляя сло- во «человек» в двух различных значениях, я могу в
142
обоих случаях произносить то же слово и представлять себе тот же образ, но в самый момент произнесения яуогу разуметь две совершенно различные вещи. Так, когда я говорю: «Удивительный человек этот Джонс!»—я хорошо знаю, что под понятие «человек», которое я-имею в виду в данном случае, не подойдут НаполеонБонопарт или Адам Смит. Но когда я говорю: «Что за удивительное существо человек!», то знаю так же хо- рошо, что имею в виду всех людей без исключения. Связанное со словом осознание его значения представ- ляет род чувства, благодаря которому простые звуки или зрительные образы становятся чем-то понятным;
это нечто дает вполне определенное направление ходу наших мыслей, которые затем воплощаются в слова и образы.
Как бы ни были конкретны и определенны объекты нашего обычного воображения, они всегда сопровожда- ются «венчиком» отношений, и этот «венчик» играет такую же роль при познании данного объекта, как и сам объект. Путем, который хорошо известен всякому, мы доходим до того, что начинаем мыслить о целых классах предметов так же хорошо, как о единич- ных явлениях, об отдельных свойствах и атрибутах предметов так же, как и о целых объектах; другими словами, мы, выражаясь языком логиков, начинаем образовывать в нашем уме абстракты, или универса- лии.
Мы начинаем мыслить о проблематических объек- тах, относительно которых нельзя иметь вполне ясного представления, так же как и о явлениях, представляе- мых нами во всех деталях. Проблематический объект мысли характеризуется только связанными с ним отно- шениями. Мы думаем о некотором явлении, которое должно быть вызвано другими известными нам явле- ниями. Но мы при этом еще не знаем, каково будет ожидаемое нами явление при своей реализации; иначе говоря, хотя мы и мыслим о нем, но не можем пред- ставить его себе. Это не мешает нам мыслить о данном объекте в его отношениях к другим явлениям и отли-чать его от всех других объектов мысли. Таково, на- пример, для нас представление машины perpetuum mo- bile. Такого рода машина есть вполне определенноеquaesitum (проблема), и мы всегда в состоянии сказать, может ли любая данная машина удовлетворить тем ус- ловиям, которые сделали бы ее perpetuum mobile. Bo- 143
прос о проблема гичной мыслимости известной вещи не зависит от возможности или невозможности осущест- вить ее в действительности. «Круглый квадрат» или «черная белизна» — определенные понятия, и в про- цессе образования понятий совершенно случайно то об- стоятельство, что в природе мы не находим ничего, со- ответствующего указанным понятиям, и потому не мо- жем составить никакого их образа.
До сих пор между номиналистами и концептуали- стами продолжается спор о том, может ли наш ум соз- давать всеобщие или абстрактные понятия, или, лучше сказать, идеи о всеобщих, абстрактных объектах. Но и сравнении с изумительным фактом, что наши мысля, несмотря на несходство в различных отношениях, могут быть о том же, для нас, право, несущественно, есть ли это «то же» в нашей мысли единичный объект, целыпкласс объектов, абстрактное свойство или нечто непред- ставимое. Наша мысль—беспорядочное смешение еди- ничных, частных, неопределенных, проблематичных и всеобщих объектов. Отдельный конкретный объект так же мыслится нами, будучи выделен и обособлен от ос- тальных объектов нашего сознания, как и самое бес- содержательное и широкое по логическому объему свой- ство, которым он может обладать, например «бы- тие», если рассматривать это свойство подобным же образом.
С любой точки зрения манера приписывать порази- тельные мощные свойства общим понятиям должна вызывать у нас удивление. Едва можно понять, почему, начиная с Сократа и до наших дней, философы сходи- лись в пренебрежении к познанию частного и в покло- нении перед познанием всеобщего, если принять во вни- мание, что более привлекательным познанием должно быть, познание более привлекательных объектов, а та- кими будут только конкретные единичные явления. Единственное значение общих понятий в том, что они помогают нам открывать новые мысли об индивидуаль- ных объектах. Направление мысли на индивидуальный объект, быть может, требует для своего возникновения даже более сложных нервных процессов, чем распро- странение известной мысли на целый класс объектов, и самое таинство познания равно непостижимо при познании как общих, так и единичных объектов. Таким образом, традиционный культ универсалий может слу- жить лишь образцом фальшивого сентиментализма, фи-
144
дософского idola specus («идола пещеры», заблужде- ния).
То, что мы познаем как тождественное, всегда по- знается нами в новом состоянии сознания. После ска- занного в главе XI едва ли нужно это добавлять. На- пример, мое кресло есть один из предметов, о которых я имею определенное понятие: я видел его вчера и при взгляде на него теперь снова узнаю его. Но если я ду- маю о нем сегодня, как о том же кресле, на которое я смотрел вчера, то очевидно, что само представление этого кресла как того же самого есть уже некоторое осложнение мысли, благодаря которому ее внутренний психический состав должен был измениться. Короче го- воря, логически невозможно, чтобы тот же объект мыс- ли мы познавали как абсолютно тождественный при повторении той же мысли. На самом деле мысли, кото- рые мы считаем имеющими то же значение, могут рез- ко отличаться одна от другой. Тот же объект мыслится нами то в устойчивом, то в переходном состоянии, то в виде образа, то в виде одного символа, то в виде дру- гого, но мы все-таки как-то умеем узнать, какой имен- но из всех возможных объектов мысли в нашем созна- нии. Психология самонаблюдения должна отказаться от выяснения этого факта: тончайшие перемены в ду- шевной жизни нельзя описать при помощи грубой пси- хологической терминологии. Психолог должен ограни- читься, с одной стороны, простым засвидетельствовани- ем того, что самые разнородные элементы сознания образуют психический субстрат, при помощи которого познается тождественное, с другой — фактическим оп- ровержением противоположной точки зрения,
Различение и ассоциация. На с. 30 я говорил, что пер- вый объект познания ребенка составляет тот зачаток, из которого впоследствии развивается познание Вселен- ной через присоединение новых элементов извне и раз- личение других изнутри. Другими словами, опыт слага- ется одновременно при помощи ассоциации и диссоциа- ции, и психологию следует излагать и аналитически, и синтетически. Наши первичные чувственные данные по- знания, с одной стороны, раздробляются при помощи
10—833 145
внимания, а с другой — связываются с другими чув- ственными данными или посредством движений, пере- мещающих наши органы чувств в пространстве, или благодаря чередованию новых объектов, замещающих прежние.
«Простые впечатления» Юма, «простые идеи» Локкасуть абстракции мысли, никогда не осуществляющиеся в опыте. Жизнь с самого начала дает нам конкретные объекты, смутно сливающиеся с остальным миром, ко- торый облекает их в пространство и время, и в то же время потенциально делимые на внутренние элементы и части. Эти объекты мы то разъединяем, то слагаем. И то и другое одинаково необходимо для развития на- шего познания об объектах, и трудно сказать, какой из двух процессов мы чаще применяем. Но если допустить, что «простые ощущения», элементы, из которых тради- ционный ассоцианизм строит всю душевную жизнь, суть продукты различения, доведенного до высшей сте- пени, то нам придется, по-видимому, начать разбор дан- ного вопроса с анализирующих способностей внимания и различения.
Поделиться книгой: