Русские народные говоры

Во второй же группе говоров, в которой звук ф не мог возникнуть на своей почве в силу отсутствия губно-зубного в, он не мог укрепиться и в независимом положении, в частности в заимствованных словах. Поэтому такие говоры до сих пор не знают особого звука ф, заменяя его или сочетанием хв, или звуком х. Это явление характерно для южновеликорусского наречия.

Наконец, в области фонетики следует отметить еще одну, свойственную большинству северновеликорусских говоров черту — изменение сочетаний согласных бм и дн соответственно в м и н долгие (м̄, н̄). Такому изменению данные сочетания могут подвергнуться потому, что между звуками б и м, как и между д и н, есть только одна разница: первые звуки (б, д) произносятся при поднятой небной занавеске, закрывающей проход воздуха в полость носа, а вторые — при опущенной, открывающей проход воздуха в эту полость. Иначе говоря, б и д отличаются соответственно от м и н лишь отсутствием назализации, носового произношения. Достаточно небной занавеске опуститься немного раньше, чем это необходимо для произношения б и д, чтобы на месте б и д также возникли звуки м и н. А так как сочетания бм и дн произносятся при одной артикуляции органов речи (одним смыканием и одним размыканием губ, а не двумя для двух звуков), то более раннее опускание небной занавески вполне возможно. Именно в силу сказанного и наблюдается произношение ом̄а́н вместо «обман», ом̄’е́р’ил вместо «обмерил», ом̄а́зал вместо «обмазал», ла́н̄о вместо «ладно», в’и́н̄о вместо «видно» и т. д. Это типичная черта многих северновеликорусских говоров.

Среди морфологических особенностей, присущих большинству северновеликорусских говоров, можно назвать образование формы творительного падежа множественного числа существительных, прилагательных и некоторых местоимений. Если в русском литературном языке она образуется с окончанием ‑ми (рука́м’и, б’е́лым’и, на́м’и), то такая форма известна лишь в части северновеликорусских говоров (например, во Владимирско-Поволжских); большинству же этих говоров присущи иные формы творительного падежа множественного числа. Во-первых, в них в этом падеже широко распространена форма, равная форме дательного падежа множественного числа: наряду к рука́м, к бол’шы́м сапога́м, к нам говорят с рука́м, пол’а́ под ном’ера́м, ку́р’ица с цыпл’а́там, с нам[24]. Во-вторых, в северновеликорусских говорах есть форма творительного падежа множественного числа с окончанием ‑ма: с нога́ма, с у́мныма люд’а́ма, с ва́ма. По происхождению ‑ма — это окончание дательного-творительного падежа двойственного числа древнерусского языка. Когда двойственное число было в русском языке утрачено, форма дательного-творительного падежа сохранилась в северновеликорусских говорах как реликтовая и укрепилась в новом значении.

В-третьих, в этих говорах данная форма может еще образовываться с окончанием ‑мы: покры́то п’еска́мы, с на́мы. Эта форма по своему происхождению остается не до конца ясной[25].

Наконец, как северновеликорусскую особенность следует назвать употребление постпозитивной частицы то, та и под.: с’ело́-то, изба́-та, ба́бу-ту и т. д. Употребление такой частицы известно не только в северновеликорусских, но и в иных говорах русского языка. Однако особенностью северновеликорусского наречия является то, что постпозитивная частица выступает в нем как согласованная с той или иной частью речи: до́м-от, изба́-та, с’ело́-то, ба́бы-т’и, ба́бу-ту, молодо́й-от, посл’е́дн’ой-от и т. д. Это одна из синтаксических особенностей северновеликорусских говоров.

Таковы в общем те черты и те особенности, которые объединяют все северновеликорусские говоры (или по крайней мере большинство их) в одно наречие. Однако, как уже говорилось, входящие в состав одного наречия говоры не являются во всем однородными. Поэтому внутри северновеликорусского наречия могут быть намечены различные диалектные группы, объединяющие наиболее близкие между собой говоры.

При этом следует отметить, что выделение отдельных групп северновеликорусского наречия представляет большие трудности как в силу недостаточности еще наших знаний об этих говорах, так и в силу чрезвычайной близости большинства их друг другу. Эта близость характеризуется тем, что отдельные черты, признаки разных групп северновеликорусских говоров часто перекрещиваются между собой и не образуют четко очерченных границ. Поэтому переход от одной диалектной группы к другой иногда очень незаметен.

Проводящееся в наше время широкое изучение русских говоров, в том числе и северновеликорусских, для составления Диалектологического атласа русского языка, без всякого сомнения, внесет существенные коррективы в наши знания о русских диалектах и даст возможность более точно определить группы говоров в пределах основных русских наречий.

В настоящее время общепринятой является та группировка говоров, которая была намечена в 1914 г. Московской диалектологической комиссией, создавшей «Опыт диалектологической карты русского языка в Европе». В этом «Опыте» и в приложенном к нему «Очерке русской диалектологии» были изложены общие сведения о русских диалектах, а также была представлена карта распространения отдельных говоров на территории Европейской части России. Та классификация диалектов, которая была проделана в «Опыте», отражает тогдашний уровень развития науки и, конечно, не может во всем удовлетворить нас теперь. Однако в общих своих чертах «Опыт» дает правильное описание диалектных особенностей русского языка и пределов их распространения[26].

Группируя говоры северновеликорусского наречия, Московская диалектологическая комиссия положила в основу их классификации судьбу древнерусского звука е̌ (особый звук) — ѣ («ять»).

Известно, что этот звук претерпел многочисленные и различные изменения по говорам в процессе истории развития русского языка: в одних говорах он совпал по звучанию со звуком е открытое (ср. литер. л’ес, б’елый из древних л’е̌с, б’е̌лый, в дореволюционном написании «лѣсъ», «бѣлый»); в других — стал произноситься, как и: л’ис, б’илый; в третьих — сохранился как е̂ закрытое: л’е̂с, б’е̂лый, или как дифтонг і͡е: л’і͡ес, б’і͡елый.

Устанавливая особое произношение древнерусского е̌ в разных северновеликорусских говорах, Московская диалектологическая комиссия разделила все эти говоры на пять диалектных групп. Однако такая группировка по судьбе е̌ едва ли может считаться до конца состоятельной уже потому, что различные изменения этого звука не всегда отчетливо отграничены друг от друга и не всегда совпадают с иными признаками отдельных групп. Кроме того, сведения о судьбе старого е̌ в северновеликорусских говорах еще недостаточны и в наше время, тем более они были недостаточны в период составления «Опыта». Новые исследования показывают, что мнение авторов «Опыта» о судьбе е̌ в той или иной группе говоров во многом было неверным в силу малой их изученности.

Московская диалектологическая комиссия разделила северновеликорусские говоры на следующие группы: 1) Поморская (или Северная), 2) Олонецкая, 3) Новгородская (или Западная), 4) Вологодско-Вятская (по новому административному делению — Вологодско-Кировская, или Восточная), 5) Владимирско-Поволжская. Среди всех этих групп наиболее отчетливо отделяется от остальных Владимирско-Поволжская группа, характеризующаяся, как уже отмечалось, наличием неполного оканья. В говорах этой группы отсутствуют некоторые такие черты, которые типичны для большей части северновеликорусского наречия (здесь почти нет цоканья, нет изменения сочетаний бм и дн в м̄ и н̄, нет изменения а в е под ударением между мягкими согласными, не говоря уже об отсутствии полного оканья. Ведь редукция гласных во втором-третьем предударных и в заударных слогах — это не северновеликорусская, а южновеликорусская особенность, ибо типичным северновеликорусским говорам редукция безударных гласных в целом не свойственна. Такое положение Владимирско-Поволжских говоров среди иных северновеликорусских объясняется историческими причинами — территориальной близостью их к Рязанским и Московским, т. е. к южновеликорусским и средневеликорусским говорам. Как видно, довольно сильное давнее южновеликорусское воздействие на Владимирско-Поволжские говоры и привело к тому, что они оказались дальше от некоторых северновеликорусских и ближе к средневеликорусским говорам.

Среди остальных четырех групп легко выделяется Вологодско-Кировская, очень обширная по территориальному охвату. Для этой группы характерен целый ряд типичных именно для нее особенностей. Впрочем, эти особенности не всегда распространены во всех говорах данной группы, а кроме того, они известны не только Вологодско-Кировским говорам. К таким явлениям относится, во-первых, изменение звуков в и л в положении перед согласными и на конце слова в ў: пра́ўда, тра́ўка, городо́ў, столо́ў; во́ўк, па́ўка, пошо́ў; во-вторых, наличие так называемого о закрытого (о̂), который отличается от о, произносящегося в литературном языке и во всех русских говорах, в том числе и в Восточной их группе. О̂ — это звук, который сохранился в части русских говоров на месте древнего о под восходящим музыкальным ударением; он исконно отличался от о под нисходящим музыкальным ударением. Впоследствии в большинстве говоров эти два о совпали в одном открытом о, а в части говоров их различие сохранилось в виде различия о и о̂. При этом звук о̂ может выступать и в виде дифтонга у͡о. Таким образом, в говорах, где различаются о и о̂, произносят, с одной стороны, гот, мох, сл’епо́й, а с другой стороны, ко̂т — ку͡от, мо̂к — му͡ок, у сл’епо̂й — у сл’епу͡ой. Именно такое различие о и о̂ часто встречается в Вологодско-Кировской группе говоров. Вместе с тем и старый звук е̌ может в этих говорах произноситься, как е̂ или как дифтонг и͡е.

Выше уже говорилось, что в этих говорах, кроме цоканья, существует еще и чоканье как своеобразная фонетическая особенность.

Довольно легко выделить и Западную группу, которая характеризуется прежде всего тем, что старый звук е̌ в этих говорах произносится, как и, во всех положениях под ударением: л’и́с, б’и́лый, м’и́с’ац, зв’ир’, на стол’и́, о жен’и́, гд’и́. Типичной чертой этих говоров, в соединении с первой, является образование формы родительного падежа единственного числа прилагательных и местоимений мужского и среднего рода с окончанием ‑ово, ‑ево: кра́сново, с’и́н’ево, ково́[27]. Надо иметь в виду еще и то, что во многих говорах этой группы нет цоканья.

Что касается Поморской и Олонецкой групп, то их отделить друг от друга довольно трудно. Можно указать некоторые типичные особенности для обеих этих групп: таково полное оканье, цоканье, отсутствие о̂, оглушение в в конце слова и перед глухими согласными в ф без изменения в ў, наличие окончания родительного падежа единственного числа прилагательных и местоимений мужского и среднего рода ‑ого, ‑оγо и иногда ‑оо (кра́сного — кра́сноγо — кра́сноо). Некоторые особенности Олонецких говоров, не встречающиеся в Поморских, уже отмечались выше (речь идет о наличии γ и т’ в определенных условиях).

Можно было бы присоединить к чертам, отмеченным для разных групп, еще очень многие, но это, во-первых, не уточнило бы самое группировку, а во-вторых, с этими явлениями можно познакомиться в специальной литературе[28].

2. Южновеликорусское наречие

Южновеликорусское наречие русского языка распространено в южных областях Европейской части нашей страны и заходит частично на Северный Кавказ. Северная граница этого наречия проходит в районах Можайска, Подольска, Рязани.

Как северновеликорусские говоры, так и южновеликорусские объединяются в одно наречие по ряду общих черт, равно присущих каждому из этих говоров.

Одной из таких черт является аканье (противопоставленное северновеликорусскому оканью). Аканье — это неразличение гласных о и а в первом предударном слоге после твердых согласных и произношение на их месте одного звука а. Если во всем русском языке под ударением о и а различаются, т. е. различно произносят, предположим, дом и дам, то в первом предударном слоге в акающих говорах о и а совпадают в одном звуке, и поэтому в них одинаково произносят дама́, дала́. Известно, что аканье является нормой устной литературной речи. Однако само аканье не всегда имеет один и тот же характер на всей территории распространения южновеликорусского наречия. Подавляющему большинству южновеликорусских говоров свойственно такое аканье, при котором о и а в первом предударном слоге совпадают всегда в одном звуке а, независимо от того, какой гласный в слове находится под ударением. В таких говорах, например, произносят: вада́, вад’е́, вады́, вадо́й, стару́хъ, пашл’и́ и т. п. Именно такое аканье характерно и для русского литературного языка. В науке оно называется недиссимилятивным, в противоположность диссимилятивному аканью, когда произношение а на месте о и а в первом предударном слоге наблюдается не всегда, а лишь в определенных условиях. При диссимилятивном аканье (свойственном, впрочем, больше белорусским, чем русским говорам) а произносится в указанном положении лишь тогда, когда под ударением в данном слове находится любой звук, кроме а; если же под ударением выступает а, то в первом предударном слоге произносится или редуцированный звук ъ, или звук, близкий к ы. Таким образом, при этом типе аканья произносят: ваде́, вады́, вадо́й, стару́хъ, пашл’и́, но: дъла́ — дыла́, въда́ — выда́, пъшла́ — пышла́ и т. д. Диссимилятивное аканье встречается в западной части южновеликорусского наречия.

По наличию аканья южновеликорусские говоры могут быть отграничены от северновеликорусских, но в то же время по этой черте они не отграничиваются от средневеликорусских говоров, являющихся тоже акающими.

Общей для всех южновеликорусских говоров чертой будет и явление произношения на месте гласных а, е, о в первом предударном слоге после мягких согласных одного звука а или а, чередующегося с и — е. Такое совпадение трех звуков в одном а или в а — и (е) в южновеликорусских говорах образует систему яканья, реально выявляющуюся в разных своих типах, многообразие которых до конца еще далеко не изучено. Можно определить, что в южновеликорусских говорах есть три основных типа яканья. В одном типе в первом предударном слоге после мягких согласных звуки а, е, о всегда совпадают в одном звуке а, т. е. всегда в данном положении на месте трех указанных звуков произносится а: т’ану́, п’ата́к, т’ан’и́, п’ат’и́, н’асу́, в’азу́, н’ас’и́, в’аз’и́, р’ака́, р’ак’е́, б’ады́, б’адо́й. Такое яканье называется сильным.

В остальных двух типах в первом предударном слоге после мягкой согласной не всегда произносится а, а в зависимости от частных условий а чередуется в произношении с и или е.

В одном случае а произносится тогда, когда после него находится твердый согласный, а и — тогда, когда после него — мягкий согласный. Например, при таком типе яканья говорят: н’асу́, б’ада́, б’ады́, б’адо́й, п’ата́к, т. е. а перед твердой согласной; но: н’ис’и́, в’ид’о́ш, р’ике́, с’иб’а́, м’ин’а́, т. е. и перед мягкой согласной. Такое яканье называется умеренным.

Наконец, в последнем типе а в указанном положении произносится тогда, когда под ударением находятся гласные и, ы, у, а и — тогда, когда под ударением а, т. е. происходит расподобление звуков в первом предударном слоге со звуками, находящимися под ударением (расподобление заключается в том, что при ударенных гласных верхнего подъема в первом предударном выступает гласный нижнего подъема, а при ударенном гласном нижнего подъема в первом предударном выступает гласный верхнего подъема). Таким образом, в говорах с этим типом яканья говорят: н’асу́, н’аси́, б’ады́, в’ад’и́, п’ат’и́, т’ан’и́, р’ак’и́; но: н’исла́, б’ида́, в’ила́, п’ита́к, м’ин’а́, с’иб’а́. Такое яканье называется диссимилятивным.

Вместе с тем, как известно, под ударением могут находиться и гласные среднего, а иногда и средне-верхнего подъема (если они есть в говоре): е, о, е̂, о̂. В этом случае в различных говорах с диссимилятивным яканьем звуки в первом предударном слоге произносятся по-разному, в зависимости от чего различаются несколько подтипов диссимилятивного яканья. Об этих подтипах, как и о ряде иных, более частных разновидностях яканья, можно прочитать в специальных пособиях, поэтому мы не будем подробно на них останавливаться[29].

Следовательно, типично южновеликорусской особенностью является наличие в этих говорах разных типов яканья несвойственных вообще северновеликорусскому наречию. Однако в составе южновеликорусского наречия есть еще и некоторые и́кающие говоры; они распространены островками в небольших городах и крупных селах. И́канье — это произношение в первом предударном слоге после мягких согласных на месте а, е, о одного звука и или и, склонного к е: н’ису́, н’ис’и́, р’ика́, р’ик’е́, б’иды́, б’идо́й, п’ита́к, п’ит’и́ и т. д. Или н’иесу́, н’иеси́, р’иека́ и под. Такое произношение свойственно просторечию Москвы и устному литературному языку. Как видно, под влиянием языка Москвы и́канье возникло и в некоторых южновеликорусских говорах.

Еще одной фонетической чертой, свойственной всем южновеликорусским говорам, является наличие в них звука г фрикативного (γ) в отличие от северновеликорусского г взрывного, т. е. произношение γус’, наγа́, γо́рът, паγо́ст и т. д.

В области морфологии особенностью южновеликорусского наречия является образование формы родительного-винительного падежа личных местоимений 1‑го и 2‑го лица, а также возвратного местоимения с окончанием ‑е: у м’ен’е́, за т’еб’е́, на с’еб’е́. По происхождению эта особенность южновеликорусских говоров представляет собой сохранение древнерусской формы этих местоимений.

Наконец, типичной южновеликорусской чертой (тоже, между прочим, сохранившейся от древнерусского языка) может считаться образование формы 3‑го лица единственного и множественного числа настоящего времени глаголов с окончанием т мягким: хо́д’ит’, н’ес’о́т’, в’еду́т’, γъвар’а́т’ и т. д.

В большинстве южновеликорусских говоров вместо ф произносят хв и х: съраха́н, Хвама́, ко́хта, хва́бр’икъ и т. д.

В южновеликорусских говорах форма творительного падежа множественного числа образуется только с окончанием ‑ми, но не ‑м, ‑ма, ‑мы и т. д.

Таковы в основном черты, характерные для южновеликорусского наречия русского языка.

Как северновеликорусские, так и южновеликорусские говоры на всей территории своего распространения не однородны. В составе южновеликорусского наречия тоже может быть намечен ряд диалектных групп, в каждую из которых входят говоры, которые объединяются между собой по некоторым признакам, отличающим их от говоров иных групп южновеликорусского наречия.

В «Опыте диалектологической карты» южновеликорусское наречие было разделено на три группы, причем в основу этой классификации было положено различие в типах яканья, а также в судьбе звука в. Второй признак взят потому, что в одних южновеликорусских говорах звук в на конце слова и перед глухими согласными оглушается в ф, а в других — изменяется в ў.

С этой точки зрения и были выделены три группы южновеликорусского наречия: 1) Курско-Орловская (или Южная), 2) Рязанская (или Восточная), 3) Тульская (или Северная).

В Курско-Орловской группе распространен тип диссимилятивного яканья. Этот тип является наиболее древним из всех типов яканья в русских говорах. Вместе с тем в этой группе звук в в конце слов и перед согласными изменяется в ў: стало́ў, γало́ў, пра́ўдъ, тра́ўкъ.

В Рязанской группе распространено сильное яканье; однако оно наблюдается не во всех, да и не в большинстве Рязанских говоров. Экспедиции последних лет на эти территории показали, что в них шире известно так называемое ассимилятивно-диссимилятивное яканье, т. е. яканье в основе своей диссимилятивное, но с наслоением ассимилятивности (говоря коротко, в таком типе яканья произношение а в первом предударном слоге наблюдается тогда, когда под ударением не только и, ы, у, но и а)[30].

Что касается звука в, то он в Рязанской группе говоров в конце слов и перед глухими согласными оглушается в ф: стало́ф, γало́ф, тра́фкъ, ла́фкъ.

Наконец, для Тульской группы говоров характерно умеренное яканье. В то же время судьба звука в в Тульских говорах различна: в северной их части в оглушается в известных положениях в ф, а в южной — изменяется в ў.

Важно отметить, что южновеликорусские говоры отличаются большой пестротой. На территорию южновеликорусского наречия в поздние исторические периоды переселялись многие группы населения из иных областей страны. Это население приносило на места нового жительства не только свои обычаи, но и особенности своего языка. До сих пор на территории южновеликорусского наречия существуют островки говоров, отличающихся от окружающих их исконно южновеликорусских. Поэтому даже в наше время бытуют прозвища отдельных групп населения, основанные на особенностях языка. Широко известно, что местное население той или иной области чутко реагирует на особенности произношения других людей, подвергая часто насмешкам ту манеру «говорения», которая этому населению кажется неправильной. Как видно, поэтому среди южновеликорусского населения есть «саяны» (по произношению сае вместо «себе»), «еγуны» (по произношению еγо), «цуканы» (в прошлом, вероятно, цокающие) и т. п. Все это создает чрезвычайно сложную и пеструю картину говоров на территории южновеликорусского наречия.

3. Средневеликорусские говоры

Между северновеликорусскими и южновеликорусскими говорами узкой полосой с северо-запада на юго-восток, от Пскова через Москву к Пензе, тянутся средневеликорусские говоры. Средневеликорусскими они называются не только потому, что они территориально расположены посередине между южновеликорусским и северновеликорусским наречиями, т. е. занимают среднее географическое положение, но и потому, что они занимают такое «среднее» положение и в языковом отношении. По своей языковой структуре средневеликорусские говоры являются переходными от северновеликорусских к южновеликорусским или от южновеликорусских к северновеликорусским говорам. Языковая система средневеликорусских говоров характеризуется совмещением черт, исконно присущих северновеликорусскому наречию, с чертами исконно южновеликорусскими. Однако это не значит, что средневеликорусские говоры представляют собой нечто беспорядочное в языковом отношении, наоборот — это устойчивое соединение северновеликорусских и южновеликорусских особенностей в пределах одного диалекта. Известно, что средневеликорусским говором является и современный разговорный язык Москвы и ближайшего Подмосковья, на базе которого возникла устная литературная норма русского языка, по своему диалектному характеру тоже являющаяся средневеликорусской.

Как же возникли средневеликорусские говоры? Каковы причины их образования? Нет сомнения в том, что средневеликорусские говоры — это говоры «вторичного» порядка, т. е. они образовались на базе уже существовавших северновеликорусского и южновеликорусского наречий. Это положение доказывается наличием в языковой структуре средневеликорусских говоров таких черт, которые исконно свойственны именно двум основным наречиям русского языка, а не собственно средневеликорусским говорам; в то же время, если в этих говорах и есть черты типично средневеликорусские, то они оказываются возникшими на базе взаимодействия южновеликорусских и северновеликорусских говоров, т. е. тоже являются явно поздними по происхождению.

Более позднее происхождение средневеликорусских говоров свидетельствуется, и историей средней полосы России с её Ростово-Суздальским ядром. Приток населения на эту территорию с севера и с юга в эпоху образования великорусской народности привел к столкновению различных по своему характеру диалектов и к образованию смешанных, переходных средневеликорусских говоров.

Вопрос о путях образования различных средневеликорусских говоров и о причинах их возникновения давно занимает внимание русских языковедов. Еще в трудах Московской диалектологической комиссии была выдвинута точка зрения, согласно которой все средневеликорусские говоры являются говорами с северновеликорусской основой и южновеликорусским наслоением. Иначе говоря, согласно этому мнению, средневеликорусские говоры исконно были северновеликорусскими, воспринявшими впоследствии, под влиянием юга, ряд южновеликорусских черт. Такое заключение было сделано в результате определенных наблюдений над языком. Дело в том, что в числе русских говоров можно найти такие, где старшее поколение носителей говора «окает», а молодое — уже «акает» или где старшее поколение «цокает», а молодежь уже не знает этого явления. И вместе с тем среди русских говоров нет таких, где бы отношения были обратными: где бы молодежь, скажем, «окала», а старики «акали». Следовательно, можно найти говоры, где вытесняются северновеликорусские особенности за счет южновеликорусских, но нет таких говоров, где аканье, предположим, вытеснялось бы оканьем[31].

Этот взгляд на средневеликорусские говоры как северновеликорусские в основе с южновеликорусским наслоением долгое время держался в русской науке. Однако он, как видно, страдал крупным недостатком, заключающимся в его антиисторичности.

В послевоенные годы одним из крупнейших советских языковедов проф. Р. И. Аванесовым была высказана иная точка зрения на этот вопрос[32]. Проф. Р. И. Аванесов, подвергнув критике теорию Московской диалектологической комиссии по поводу образования средневеликорусских говоров, высказал мысль о том, что среди этих говоров надо различать две группы с точки зрения их происхождения — «первичные» и «вторичные» средневеликорусские говоры.

«Первичные» средневеликорусские говоры сложились в более раннюю историческую эпоху, по крайней мере до возвышения Московского княжества, в результате этнического смешения северного и южного населения на той или иной территории. В этих говорах нельзя различать «основу» и «наслоение», ибо здесь не может идти речи о влиянии одного говора на другой. Влияние как таковое со стороны одного говора на другой и отсюда — вытеснение из структуры последнего ранее присущих ему черт может, конечно, быть лишь в том случае, если носители первого говора получают преобладание в политическом, экономическом и культурном отношениях над носителями иного говора, т. е. если в результате подобного преобладания говор определенной части населения начинает признаваться образцовым. Если же таких условий нет, то нет и причин для возникновения влияния одного говора на другой, так как оба они находятся в равном отношении друг к другу.

Но тогда возникает вопрос, почему именно данные, вполне определенные черты укрепляются в структуре вновь складывающегося говора и почему иные черты утрачиваются. Ответ на этот вопрос надо искать в структурно-языковых причинах. При подобном взаимодействии различных диалектов, имеющих в общем одну структуру, но и отличающихся друг от друга по ряду существенных явлений, побеждает и укрепляется та языковая черта, которая оказывается более легкой для усвоения всеми носителями языка. Так, при взаимодействии аканья и оканья победу легче одержать аканью, ибо принцип неразличения гласных в безударных слогах можно усвоить легче, чем принцип различения этих гласных. (В этом нетрудно убедиться человеку, владеющему современным литературным языком и попытающемуся начать «окать». Долгое время он будет произносить вместо одного а в безударных слогах одно о, но не различать а и о.) Именно поэтому, как видно, в складывающихся «первичных» средневеликорусских говорах при взаимодействии северновеликорусского оканья и южновеликорусского аканья устанавливается система акающего произношения. «Первичным» средневеликорусским говором является, например, говор Москвы, где столкнулись и смешались этнические группы северновеликорусов, потомков племени кривичей, с южновеликорусами, потомками племени вятичей. Следовательно, в средневеликорусском говоре Москвы нельзя видеть северновеликорусскую основу и южновеликорусское наслоение: этот говор, по мнению проф. Р. И. Аванесова, характеризуется двойной основой.

С течением времени в результате политического, экономического и культурного возвышения Москвы Московский говор приобрел постепенно господствующее положение, а потому и получил возможность влиять на окружающие говоры (благодаря Московскому говору стали оказывать влияние на северновеликорусские и южновеликорусские говоры и иные «первичные» средневеликорусские говоры). В результате этого влияния возникли «вторичные» средневеликорусские говоры, имевшие до этого времени иную языковую структуру. Но влияние со стороны «первичных» средневеликорусских говоров на иные говоры шло не только на север, но и на юг. Поэтому «вторичные» средневеликорусские говоры — это не обязательно северновеликорусские в своей основе; они могут быть и южновеликорусскими по происхождению. Влияние средневеликорусских говоров на северновеликорусские приводит к вытеснению из последних, например, оканья аканьем, а влияние их на юг — к вытеснению из южновеликорусских говоров древних типов яканья, г фрикативного (γ) и т. д. Иначе говоря, «вторичные» средневеликорусские говоры могут быть как говорами с северновеликорусской основой и южновеликорусским (точнее — средневеликорусским) наслоением, так и с южновеликорусской основой и северновеликорусским наслоением[33].

Эта точка зрения проф. Р. И. Аванесова не является в настоящее время общепринятой, однако есть все основания думать, что она более правильно подводит к решению проблемы образования различных средневеликорусских говоров, чем точка зрения Московской диалектологической комиссии[34].

Итак, средневеликорусские говоры — это говоры, в которых совмещаются северновеликорусские и южновеликорусские особенности. Если говорить конкретнее, то в средневеликорусских говорах совмещается такая южновеликорусская черта, как аканье, с северновеликорусскими особенностями — взрывным г и формой 3‑го лица настоящего времени глаголов с окончанием т твердым. Именно такое сочетание северновеликорусских и южновеликорусских черт свойственно большинству средневеликорусских говоров. Однако в настоящее время выдвинуто положение о том, что средневеликорусскими говорами являются все те говоры, в которых вообще есть совмещение каких-либо южновеликорусских и северновеликорусских особенностей, а не обязательно аканья, г взрывного и т твердого. С этой точки зрения пределы распространения средневеликорусских говоров значительно расширяются, в частности — к ним можно было бы отнести и некоторые из тех, которые ныне считаются южновеликорусскими[35].

Вместе с аканьем в средневеликорусских говорах можно установить наличие систем и́канья, еканья и разных типов яканья. Однако в этих говорах нет наиболее древнего и поэтому наиболее типичного южновеликорусского типа яканья — диссимилятивного (этот факт не является случайным, ибо северновеликорусское воздействие на средневеликорусские говоры не могло не сказаться и на вокализме первого предударного слога после мягких согласных).

На базе взаимодействия южновеликорусских и северновеликорусских особенностей в средневеликорусских говорах возникла такая характерная для них черта, как произношение т’, д’ на месте к’, г’ (ру́т’и, но́д’и, т’ирп’и́ч’, т’ино́, т’ис’е́л’, мад’и́лъ, пад’и́бл’и, С’ерд’е́й и т. д.)[36].

Средневеликорусские говоры, особенно говоры центральной части — несколько к западу-востоку-северу-югу от Москвы, — подвергаются наиболее сильному воздействию со стороны городского просторечия Москвы и литературного русского языка. Можно считать, что нивелировка русских говоров особенно интенсивно идет на этой территории, а отсюда уже влияние Москвы и литературного языка может непосредственно через устное общение носителей разных говоров распространяться дальше.

Внутри средневеликорусских говоров, как и внутри северновеликорусских и южновеликорусских наречий, могут быть намечены разные группы, среди которых особенно надо отметить Псковские говоры, интересные тем, что в них совмещаются не только северновеликорусские и южновеликорусские особенности, но и черты белорусского языка (цеканье, дзеканье и т. п.), а также «мещерские» Рязанские говоры с сильным южновеликорусским элементом в языковой структуре. В этих группах средневеликорусских говоров (как и в некоторых других) есть, среди прочих черт, такая северновеликорусская особенность, как цоканье.

*

Если внимательно посмотреть на все те особенности, которые были отмечены выше как характерные для северновеликорусского и южновеликорусского наречий, то можно установить четкую противопоставленность последних по ряду фонетических и морфологических признаков. Такие северновеликорусские явления, как оканье, г взрывное, цоканье, стяжение гласных в результате выпадения ј, формы родительного-винительного падежа единственного числа личных и возвратного местоимений с окончанием ‑а, окончание т твердое в 3‑м лице глаголов, и такие южновеликорусские особенности, как аканье, г фрикативное (γ), различение ц и ч’, отсутствие стяжения гласных, формы родительного-винительного падежа личных и возвратного местоимений на ‑е, окончание т’ в 3‑м лице глаголов, — отчетливо противопоставляют друг другу два основных наречия русского языка. По наличию таких диалектных явлений, особенно в представленной совокупности, вполне возможно определить общий северный или южный характер тех или иных говоров.

Однако, взятые в отдельности, эти черты не всегда могут указывать на принадлежность отдельных говоров к северновеликорусскому или южновеликорусскому наречию, так как в иной совокупности или в соединении с иными чертами они могут встречаться еще и в средневеликорусских говорах. Так, аканье в сочетании с γ и т’ в 3‑м лице глаголов характерно для южновеликорусских говоров, а то же аканье, но в сочетании с г взрывным и т твердым — для средневеликорусских. Это же можно сказать и по поводу цоканья, которое в сочетании с оканьем встречается в северновеликорусском наречии, а в сочетании с аканьем — в средневеликорусских говорах. Следовательно, средневеликорусские говоры, между прочим, характеризуются тем, что в них наблюдается такое совмещение отдельных диалектных признаков, которого нельзя встретить в типично северных или южных говорах.

Однако вместе с тем среди перечисленных выше особенностей имеются и такие, которые известны и в северновеликорусском, и в южновеликорусском наречии. Таковы, например, явления, связанные с редукцией гласных во втором-третьем предударном и в заударных слогах, с изменением в в ў, с образованием формы творительного падежа множественного числа на ‑ми, и некоторые другие. Эти особенности уже не могут считаться типично северновеликорусскими или типично южновеликорусскими, как рассмотренные выше, и их наличие в средневеликорусских говорах не может быть отнесено на счет влияния северновеликорусского или южновеликорусского наречий: они в равной степени могли возникнуть в средневеликорусских говорах и с северной, и с южной основой.

Вторым моментом, на который следует обратить внимание в связи с характеристикой особенностей русских говоров, является соотношение общих и частных диалектных признаков в пределах одного наречия. Первая группа особенностей (т. е. оканье — аканье, г — γ, цоканье и различение ц и ч’ и т. д.) противопоставляет два наречия русского языка, но объединяет между собой все диалектные группы внутри каждого из наречий. Вторая группа особенностей (которые перечислялись выше и к которым можно присоединить еще и другие) различает между собой отдельные диалектные группы в пределах каждого наречия, но объединяет говоры, входящие в состав этих диалектных групп. Наконец, в языке можно обнаружить такие (конечно, очень частные) особенности, которые будут отличать отдельные, наиболее мелкие территориальные языковые единицы — говоры, — входящие в состав той или иной группы, друг от друга.

Так на конкретных примерах можно доказать общетеоретическое положение о наличии в языке сложной системы общих, менее общих и частных диалектных особенностей.

Таковы в общих чертах явления, присущие основной массе русских говоров, распределяющихся по двум наречиям русского языка и относящихся к средневеликорусским говорам. Однако в русском языке есть и еще некоторые группы говоров, находящихся в несколько ином положении по сравнению с общим их массивом. Так, например, на территории северновеликорусского наречия, в районе севернее Костромы, есть так называемый «Чухломской остров» акающих говоров. Этот «остров аканья» образовался в XVII в. в результате переселения на северновеликорусскую территорию московских и подмосковных жителей. Появление «акальщиков» на этой территории, а также тот факт, что население данной земли издавна занималось отхожими промыслами и уходило на заработки в Москву, привели к тому, что на этой территории постепенно образовался средневеликорусский говор с аканьем и цоканьем, как и с некоторыми иными северновеликорусскими и южновеликорусскими особенностями.

На границе с Белоруссией и Украиной существуют смешанные русско-белорусские и русско-украинские говоры, в которых совмещаются особенности русского языка с особенностями белорусского и украинского языков.

Несколько особое, наконец, место занимают и говоры Сибири, говоры тех групп населения, которые живут там с XVI—XVII вв. В отличие от говоров переселенцев XIX в. говоры сибирских старожилов несколько отличаются от основной массы диалектов Европейской части страны. Все эти сибирские говоры по происхождению своему, по своей основе являются северновеликорусскими, но среди них есть не только окающие, но и окающие при яканье, а также акающе-якающие диалекты. В них сохраняются многие северновеликорусские особенности (такие, например, как изменение а в е под ударением между мягкими согласными, форма творительного падежа множественного числа на ‑м, полное оканье в тех говорах, где оно есть вообще), но вместе с тем в них нет типичной северновеликорусской черты — цоканья. В отдельных сибирских говорах распространено смешение шипящих и свистящих звуков: шам, жу́бы — и наоборот: з’и́рной, су́ба. Д. К. Зеленин в интересной статье «О происхождении северновеликоруссов Великого Новгорода»[37] приводит запись русского говора на Камчатке, сделанную в конце прошлого века В. Н. Тюшовым, в которой ярко отразилось смешение шипящих и свистящих звуков:

«…цево наш ощуздать-то жа наси ражговоры: ражговариваем тозе, как умеем. Усь эти гошпода приеззии, вшегда ошудят только… а нет, цтобы цему-нибудь доброму науцить, тозе «гошпода» називаютча, а какая польжа от них… хоросие-то люди… так не поштупают. Ми хочь и камцадалы, а вше швой штид имеем. Да цего впроцем говорить: ништоит, однако».

Можно указать еще на то, что некоторым говорам Сибири известно так называемое «сладкоязычие», т. е. произношение звука ј на месте л и р: гојова́, кја́сна де́вица, здојо́ваться, во́јова́ть, је́бедь, сме́јть; эта черта, правда, свойственна теперь в основном лишь женской и детской части населения.

*

Мы рассмотрели русские говоры в их основных специфических диалектных особенностях. Нетрудно убедиться, что все те явления, о которых речь шла выше, при описании отдельных говоров, в очень малой степени затрагивают самое языковую систему и представляют собой больше частные отклонения в области образования звуков или грамматических форм. Конечно, здесь освещены не все те особенности, которые существуют в русских говорах в области фонетики, морфологии и синтаксиса, но если бы их перечислить все, то общая картина характера этих диалектных различий едва ли изменилась бы существенно.

Лексический состав русских говоров

В предыдущих разделах, при описании особенностей русских говоров, наибольшее внимание было уделено фонетическим чертам, меньшее — морфологическим и синтаксическим и совсем не упоминалось о лексических особенностях, присущих говорам.

Однако и в области лексики (изученной, правда, еще очень и очень недостаточно) русские говоры имеют ряд специфических черт, отличающих их от литературного русского языка, а также противопоставляющих одни говоры другим.

При рассмотрении лексики русских говоров следует поставить два основных вопроса, связанных с ее анализом: первый вопрос — о структуре словарного состава говоров и об их основном словарном фонде; второй вопрос — о том, насколько возможно противопоставить различные русские говоры друг другу по лексическим особенностям, характерным для одних говоров и несвойственным другим.

1

Вопрос об основном словарном фонде современных русских говоров, как и вообще вопрос о структуре словарного состава их, сложен и мало разработан. Однако некоторые положения в этом плане можно высказать вполне определенно.

Прежде всего совершенно бесспорно, что любой местный диалект, как ответвление от общенародного языка, имеет в целом общий основной словарный фонд с иными диалектами этого языка и с его литературной формой. Уже отмечалось, что единство основного словарного фонда всех разновидностей русского языка вместе с единством их грамматического строя позволяет творить о существовании общенародного национального русского языка как единого средства общения всех людей, говорящих на этом языке. Но в области лексики, как и в других областях языка, между отдельными разновидностями любого языка есть определенные черты различия, затрагивающие в той или иной степени и основной словарный фонд.

Такие лексические особенности есть и в русских местных диалектах — особенности, отличающие один диалект от другого и от литературного русского языка. Причем, конечно, литературный язык как высшая форма национального языка имеет ряд таких черт в области лексики, которые несвойственны местным диалектам. По сравнению с литературным языком любой местный диалект русского языка имеет меньший общий запас словарных средств. Многие элементы лексики литературного русского языка, особенно в области заимствованных слов и выражений, совершенно чужды говорам (ср. такие, например, иноязычные слова, как аннулировать, аргумент, игнорировать, кремация, эволюция и под.; такие выражения, как дамоклов меч, авгиевы конюшни; кальки с других языков и т. д.). Конечно, в наши дни такие слова и выражения могут появляться в местных говорах, но они возникают в них уже как прямые и недавние заимствования из литературного языка.

К таким словам, бытующим в литературном языке и неизвестным в говорах, можно было бы прибавить еще некоторые группы лексики. Однако важно при этом заметить, что в самом литературном языке эти слова и выражения не входят в основной словарный фонд, оставаясь за его пределами и характеризуя лишь словарный состав литературного языка. Следовательно, в самом русском литературном языке эти слова и выражения занимают особое место, отличное от положения тех слов, которые составляют ядро лексики русского языка.

Как известно, ядро словарного состава языка — его основной словарный фонд — состоит прежде всего из слов, обозначающих важные, жизненно-необходимые понятия и явления, слова общепонятные и общеупотребительные в устах любого носителя языка, устойчивые и живущие в языке продолжительное время, способные служить базой для образования новых слов. К словам основного словарного фонда русского языка относятся, например, такие, которые обозначают явления природы (снег, дождь, гром и под.), названия предметов окружающего мира (вода, дерево, река, лист и под.), названия основных действий и качеств (ходить, читать, носить, говорить; красный, белый, плохой и под.), названия животных (лиса, собака, кошка и под.) и т. д. Все эти слова, известные каждому человеку, говорящему на русском языке, и составляющие ядро словарного состава русского языка — его основной словарный фонд, — являются общими для всех местных разновидностей русского языка, равно как и для его литературной формы. Если учесть, что такого рода слова составляют бо́льшую часть ядра словарного состава русского языка, то можно понять, что в своих главных элементах основной словарный фонд всех местных диалектов и литературного русского языка един.

Но вместе с тем если рассмотреть лексический состав местных диалектов, то в нем можно обнаружить целый ряд и таких особенностей, которые отличают отдельные местные диалекты друг от друга и от литературного русского языка. В местных диалектах, в их словарном составе, до сего времени существуют, с одной стороны, целые группы слов, уже утраченные литературным русским языком, а с другой — в них бытуют такие слова, которые отличают между собой отдельные местные разновидности русского языка, хотя в той или иной степени эти слова наличествуют и в литературном языке.

При этом надо иметь в виду, что среди специфически диалектных слов можно выделить две их группы: одни из них в настоящее время уже находятся в пассивном запасе словаря местных диалектов, т. е. это такие слова, которые известны в говорах, но которые практически почти не употребляются; другие, наоборот, живут в говорах полной жизнью и до сих пор употребляются как слова, обозначающие жизненно-необходимые явления.

Специфически диалектные особенности охватывают не все стороны лексики русских говоров. Большое место в их словарном составе занимает теперь новая общенародная лексика, т. е. слова, возникшие в недавнее время, после Октябрьской революции, и являющиеся общими для всего русского языка. Нет нужды подробно перечислять эти слова, ибо всем известно, что слова: Верховный Совет, депутат, сельсовет, митинг, революция, колхоз, МТС, птицеферма, трудодень, трактор и т. д. — не являются диалектными, что они не дают никаких диалектных различий в разных русских говорах.

Поэтому, когда говорят о диалектных явлениях в области лексики, то при этом имеют в виду традиционную лексику, традиционный состав словаря, живущий в говорах длительное время и не сразу выходящий из употребления, имеют в виду лексику, издавна известную в говорах.

В традиционной лексике говоров можно вскрыть ряд пластов, восходящих по своему происхождению к различным историческим эпохам жизни русского народа. Известно, что словарный состав языка складывается на протяжении ряда эпох; изменения общественно-экономических условий жизни населения, развитие производства, изменения быта, культуры и т. д. — все это накладывает отпечаток на язык: чутко реагирующий на все эти изменения словарный состав языка беспрерывно пополняется новыми словами, возникающими с развитием общества; вместе с тем происходит и отмирание старых слов, связанных со старыми, исчезнувшими условиями жизни народа. Однако устаревшие слова не всегда одинаково равномерно утрачиваются во всех диалектах языка. Некоторые из них продолжают жить долго после того, как они исчезли в иных говорах.

Пласты традиционной лексики говоров в целом одни и те же для любых диалектов, но элементы, из которых они складываются, могут быть в достаточной степени различны в разных русских говорах.

Так, например, в традиционной лексике говоров можно вскрыть пласт слов, восходящих к далекой эпохе родового строя. К таким словам относятся прежде всего термины родства. Среди этих слов есть такие, как отец, мать, сын, дочь, которые были и остались общенародными словами. Но в говорах к ним примыкают еще и иные, переставшие уже быть общенародными. К таким терминам родства относятся: золо́вка — сестра мужа, своя́ченица — сестра жены, сноха́ — жена сына по отношению к его отцу, шу́рин — брат жены, де́верь — брат мужа, неве́стка — жена брата или жена сына (по отношению к матери его), или жена брата по отношению к жене другого брата, свёкор и свекро́вь — отец и мать мужа по отношению к жене, тесть и тёща — отец и мать жены по отношению к мужу, брата́н — двоюродный брат. В Беломорских северновеликорусских говорах двоюродную сестру называют словом — сестре́нница, а сестру жены — свесь. Эти слова являются древнерусскими, сохранившими в говорах свое исконное значение.

Такое подробное различение степени родства важно было именно в родовом обществе, когда отношения между людьми основывались на кровнородственных связях. Эта-то древняя терминология, как можно установить, и сохранилась в говорах в определенных элементах до наших дней. Некоторые из подобных слов в той или иной степени живут еще и в литературном языке, но они в нем потеряли уже во многом свое первоначальное значение. Так, например, слово невестка, более или менее сохранившееся в литературном языке, употребляется теперь в значении и «снохи», и «золовки», и «свояченицы», т. е. это слово утеряло свое исконное значение и стало синонимом к первоначально совершенно различным по значению словам. В местных же говорах древние различия в значениях этих слов держатся намного устойчивее.

Интересным явлением можно считать и то, что такие устаревшие слова бытуют в говорах в очень древнем звуковом и морфологическом обличии. Например, в Рязанских говорах до сих пор сохраняется древнерусская форма именительного падежа единственного числа слова свекровь — свекры́ (с’в’акры́), в Иркутских говорах употребляют форму зо́лва, а в Калининских зо́лвица — формы, восходящие к древнерусским зълва, зълвица (форма золовка — относительно новая в истории русского языка, так как о после л появилось в ней в результате «второго полногласия» после падения редуцированных ъ и ь в XII—XIII вв.).

Приблизительно к столь же отдаленному периоду истории относятся и слова, обозначающие сельскохозяйственную общину: мир («пойти всем миром», «на миру и смерть красна»), о́пчество; обозначения общественной уборки хлеба при помощи соседей и знакомых: толо́ка, ско́пка, со́йма, а также по́мочь.

Вероятно, со времени принятия христианства в русском языке существуют слова и выражения, связанные с церковными праздниками: до рождества, с пасхи, после троицы, до петрова дни, на масленицу, сретенские морозы и т. д. В наше время эти слова и выражения довольно устойчиво держатся в традиционном словаре говоров, но они обозначают теперь скорее не специально церковные праздники, а определенное время года, месяца и т. п.

Наличием всех этих слов русские говоры сближаются между собой, а по некоторым элементам — и с литературным русским языком. В литературном языке подобные слова сейчас служат лишь своеобразным средством при описании или при рассказе о прошлом времени, о прошедших эпохах — средством, к которому прибегают лишь при определенной необходимости. В говорах же они (если не все, то по крайней мере многие из них) в ряде случаев имеют иной характер, являясь подчас принадлежностью современного живого языка. И все же даже в местных диалектах эти слова и выражения находятся в несколько особом положении уже потому, что они характеризуют только язык старшего поколения носителей говоров. Молодежь же часто просто не знает всех слов традиционной лексики. В то же время в языке стариков эти слова входят скорее в пассивный запас словаря, нежели в активный, постоянно употребляющийся. Если слово обозначает явление, уже утратившееся в действительности, то оно оказывается ненужным в повседневном общении людей и поэтому переходит в пассивный запас словаря, чтобы в дальнейшем утратиться совершенно.

В словарном составе современных русских говоров есть еще одна своеобразная группа лексики, в которую входят слова, связанные по своему происхождению с характером экономического развития отдельных территорий. В связи с тем, что различные области страны издавна специализировались на развитии определенных отраслей производства, в разных местных диалектах возникли некоторые различия в словах — специальных названиях. Если население данной области издавна занималось, например, земледелием, то в языке этого населения получает развитие лексика, детально называющая, скажем, виды почвы, подробно обозначающая угодия по их качеству или по их использованию. Таких детальных наименований нельзя встретить в тех областях, где население издавна занималось, предположим, лесным промыслом. Но там в свою очередь существуют детализированные названия леса. Например, в земледельческих областях развиты слова — названия различных земельных угодий по их качеству: за́лежь — брошенная земля; о́рка — пашня; це́лыжень — целина; суки́ (в иных говорах — се́чище) — вырубленное место в лесу; или по их использованию: льни́ще, овси́ще, клевери́ще, ржи́ще, горо́ховище и т. д. Для рыбацкого диалекта характерна детализация наименований частей сети, невода: столб, ма́тица, пя́та, ки́бас и т. д.; или названий дна: креж, мя́коть, нальё и т. д.; или названий людей по их профессии: носни́к — моряк, находящийся на носу судна; весе́льщик — гребец в лодке. В языке охотников Сибири детализированы названия капканов и ловушек: кляпцы́, кулёма, пасть, черка́н и др. В говорах Свердловской области (по исследованию Э. В. Глазыриной) большое место занимают слова, связанные с добычей меди и ее обработкой: разре́з, отва́л, о́сыпь, обо́й, с основным занятием женщин — ткачеством и прядением: бёрдо — род гребня на ткацком станке, воро́бы — приспособление для разматывания пряжи, кро́сно — ткацкий стан, куде́ля — вычесанный пучок льна, ни́ченки — часть ткацкого стана, па́чесы — остатки после прочесывания кудели, це́вка — шпулька; с основным видом сельскохозяйственных работ — с сенокосом: волоку́ша — маленький воз сена, заро́д — зародыш при прорастании семени, кошени́на — скошенное место, лито́вка — большая коса, первосе́нок — начало осени, стан — место временного пребывания в поле.

Широко известна по говорам детализация наименований животных, например, по возрасту. Жеребят называют в зависимости от их возраста: сосу́н (только родившийся), стригу́н или селе́ток (1 год), лоньша́к или иногда лоньчи́на (2 года), третья́к (3 года); телят: сле́ток, осо́сок, мяки́нник и т. д.

Важно при этом отметить, что такая детализация наименований, т. е. сильная развитость видовых названий, часто совмещается в говорах с отсутствием обобщающих родовых наименований. Например, в лесных районах страны широко известна развитая система видовых названий леса: бор — хвойный лес, ляди́на — густой лес, сузём — непроходимый лес, дровяни́к — нестроевой лес, шелепо́к — маленький лесок. В то же время родовое название лес, обобщающее все отдельные виды леса, в говоре может отсутствовать. Это не значит, что там нет вообще слова лес, но оно, существуя в этом говоре, обозначает не общее понятие, а является названием строевого материала или заповедника (Рязанские, Тульские говоры), или дубового леса (Воронежские говоры) и т. д. Или: для обозначения разных видов изгороди в говоре может существовать ряд частных названий: тын, загоро́дка, городьба́, плете́нь, частоко́л, сле́ги и др., а обобщающее название может в то же время отсутствовать.

В различных русских говорах в их современном состоянии можно обнаружить еще очень большое количество слов, которые несвойственны литературному русскому языку. Например, в части Ульяновских говоров (по исследованию Д. И. Алексеева) бытуют такие диалектные слова, как напа́лок — ручка, руче́нька — горсть, во́йма — запуск, куте́ц — хвост, клячи́ — колья. В некоторых Воронежских говорах (по исследованию 3. В. Жуковской) отмечены слова: гама́н — кошелек, хле́бница — квашня, пу́нька и пове́тка — сарай, ложни́к и дерю́жка — одеяло. В части Калининских говоров (по исследованию И. А. Кудрявцевой) наличествуют слова: вене́ц — ботва от огурцов, стопи́нка — дорожка, соха́ — лошадь-трехлетка, мост — сени, бу́шма — брюква и др. В Кировских говорах (по исследованию Л. И. Горевой) можно слышать такие слова, как ка́лега — брюква, одво́рица — огород, коси́ца — висок, маськи́ — ягнята, узги́ — углы, за́йцы — кролики. В Беломорских говорах (по исследованию А. И. Федорова) встречаются слова: мо́рок — туман, гу́бы — грибы, сво́роб — зуд, розло́г — овраг, гребо́к — большое весло, и т. д.

Вся эта лексика, бытуя в одних говорах, совершенно отсутствует в иных. Кроме того, эти и подобные специфически диалектные слова едва ли могут считаться принадлежностью основного словарного фонда разных русских говоров. Несмотря на кажущееся обилие таких слов (к указанным, без сомнения, можно прибавить и еще многие), отличающих говоры от литературного языка и друг от друга, они все же находятся в особом положении в говорах по сравнению с общенародными словами. Прежде всего большинства этих слов, как и рассматриваемых раньше, не знает и тем более не употребляет молодое поколение жителей той или иной местности. Однако и старшее поколение носителей местных диалектов начинает забывать значение отдельных слов, что свидетельствует о процессах отмирания этой лексики в говорах. Так, при хорошем еще знании слов соха́ и борона́ не всякий представитель говора сумеет назвать все их части так, как они назывались раньше. При сохранении в памяти слова жи́то люди часто не могут уже точно определить, что оно значит: название ли это ячменя, или пшеницы, или вообще любого зерна. В говорах подмосковного Волоколамского района, прошедших один и тот же исторический путь развития, в одной деревне жителям известны слова салати́на — болотистое место, тенёта — паутина, зави́рина — жердь, закрывающая ворота, а в других, отстоящих от первой на 15—20 километров, ни один человек не помнит этих слов. Однако и там, где данные слова еще помнятся, они не употребляются в живой повседневной речи: они давно ушли в пассивный запас словаря и продолжают лишь по традиции жить в памяти отдельных людей.

Поэтому, как видно, можно полагать, что подавляющее большинство рассмотренных выше слов является принадлежностью только словарного состава местных диалектов, находясь за пределами их основного словарного фонда.