Русские народные говоры

В. В. ИВАНОВ

РУССКИЕ НАРОДНЫЕ ГОВОРЫ

ГОСУДАРСТВЕННОЕ УЧЕБНО-ПЕДАГОГИЧЕСКОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО МИНИСТЕРСТВА ПРОСВЕЩЕНИЯ РСФСР

Москва — 1956

Предисловие

Настоящая брошюра предназначена прежде всего для преподавателей русского языка, но вместе с тем она рассчитана и на широкий круг читателей, интересующихся вопросами языкознания.

По своему характеру, по представленному материалу эта брошюра может быть полезна и для студентов-филологов, однако она ни в коей мере не может заменить даже самый краткий учебник или пособие по курсу русской диалектологии, изучаемому в высших учебных заведениях.

В ней изложены лишь самые основные, как это представляется автору, вопросы науки о русских народных говорах. Если же читатель заинтересуется этими вопросами, он может воспользоваться для более глубокого ознакомления с ними рядом специальных работ, на которые указывается в брошюре при рассмотрении отдельных явлений, связанных с характеристикой русских говоров.

Национальный русский язык и его местные диалекты

Язык является средством общения людей, и поэтому он на всех этапах своего развития существует как общий и единый язык для всех членов данного общества. Это положение марксистского языкознания кладется в основу изучения любого языка, его истории, его современной структуры.

Что же такое единство языка? На чем основывается возможность взаимного понимания людей, говорящих на одном языке? В чем единство языка проявляется реально? В частности — совпадает ли понятие единства языка с понятием тождества всех его элементов в звуковой системе, грамматическом строе и словарном составе у разных носителей этого языка? Таковы вопросы, встающие при освещении общей проблемы единства языка. Эти вопросы необходимо решить и в применении к русскому языку.

1

Современный общенародный национальный русский язык распространен на огромной территории от Баренцова моря до Кавказа и от западных границ РСФСР до Дальнего Востока. Он, как и любой другой национальный язык, является единым средством общения для всех людей, говорящих на этом языке.

Однако единство русского языка не заключается в тождестве всех его элементов в устах того или иного носителя. В этом нетрудно убедиться: достаточно очень недалеко отъехать, например, от Москвы, чтобы заметить, как ощутимо меняется русский язык и в произношении отдельных звуков, и в образовании некоторых грамматических форм, и в словоупотреблении.

Так, скажем, жители северных областей нашей страны произносят дома́, вода́, пора́ и т. д., сохраняя отчетливое звучание о в безударном положении; жители же южных областей говорят дама́, вада́, пара́, произнося безударное о, как а. Или, например, в речи жителей севера можно отметить такие формы, как с больши́м сапога́м, с рука́м и с нога́м, т. е. форма творительного падежа множественного числа в речи этих людей будет совпадать с формой дательного падежа (ср. к рука́м, по нога́м и т. п.); в речи жителей юга эта форма будет такой же, как и в литературном русском языке — с окончанием ‑ами: с рука́ми, с нога́ми. На севере посуда, предназначенная для замешивания теста, называется квашней, а на юге — дежой; на севере говорят корова бодает, на юге — корова брухает и т. д.

Таких расхождений в языке разных носителей русского языка можно найти достаточно много. Однако, как бы ни были велики эти расхождения, все они никогда не приведут к тому, что жители различных областей перестанут понимать друг друга. Это объясняется тем, что они говорят на одном и том же общенародном русском языке, а единство этого языка заключается в общности основных элементов структуры речи разных людей, говорящих на нем. Такими элементами структуры русского языка являются его основной словарный фонд (основной запас слов, обозначающих жизненно необходимые понятия) и грамматический строй (основные способы изменения слов и сочетания слов в предложения). Они существуют в целом как единые, общенародные, одинаковые для всех говорящих по-русски. Это и обусловливает возможность взаимопонимания людей, владеющих русским языком.

Следовательно, единство русского языка реально проявляется в наличии в его структуре общих, можно сказать, обязательных элементов, свойственных речи каждого представителя русского народа. Но вместе с тем наряду с такими общими элементами в языке есть частные, специфические черты, характерные для одних носителей русского языка и не характерные для других его носителей.

Правда, если сравнить в количественном и качественном отношениях общие и частные элементы в русском языке, то первых окажется, с одной стороны, подавляющее большинство по сравнению со вторыми, а с другой — «общее» будет наблюдаться в наиболее важных сторонах и категориях языка, тогда как «частное» будет затрагивать в целом менее существенные его стороны и категории. Но при всем этом неизменным остается то положение, что понятие единства языка ни в коей мере не совпадает с понятием тождества всех его элементов у разных носителей данного языка.

Специфические черты языка различных представителей русского народа могут быть приурочены к определенным местностям или областям страны, где живет данное население, а совокупность этих отдельных специфических черт на какой-либо территории образует местные разновидности единого общенародного русского языка.

Таким образом, русский язык в устах разных его носителей бесконечно варьируется, образуя свои местные разновидности. Однако, как известно, существует еще и литературный русский язык, призванный быть действительно единым языком всей русской нации, — язык, на котором пишутся литературные произведения, печатаются газеты и журналы, говорят по радио, которым владеют многие и многие представители русского народа. Но в наши дни литературный русский язык еще не является единственным средством общения людей, ибо наряду с ним существуют пока что местные диалекты, или говоры, русского языка, т. е. его местные разновидности, бытующие как устная, обиходная речь части русского населения, в особенности представителей старшего поколения крестьянства.

Следовательно, под современным общенародным национальным русским языком — как языком, служащим единым средством общения людей, говорящих на нем, — нельзя понимать только литературный русский язык и ставить между этими двумя понятиями знак равенства. Под ним, вернее всего, надо подразумевать весь язык нации, все его разновидности.

Иначе говоря, национальный русский язык складывается, во-первых, из совокупности всех его местных диалектов, которые не могут считаться категорией, находящейся за пределами национального языка; во-вторых, в это понятие входит общелитературный язык в его письменной и устной форме, а также просторечие.

Что же объединяет все эти формы проявления общенародного русского языка как языка русской нации? Нет никакого сомнения в том, что таким цементирующим началом выступает основной словарный фонд и грамматический строй, в целом общие для любого представителя русского языка. Является ли данный человек носителем Новгородского, например, или Рязанского говора, или владеет он русским литературным языком, — и в том и в другом случае он говорит на общем национальном русском языке. Различными же будут только реальные формы проявления этого языка: носитель говора владеет одной формой национального языка; человек, знающий литературные нормы, — другой его формой. Между этими двумя формами национального языка есть много общего. Это обусловлено уже тем, что речь идет о двух формах одного и того же языка, т. е. обе эти формы имеют одну общенародную основу. Но между ними есть и различие, которое заключается в бо́льшей развитости структуры и в бо́льшем богатстве выразительных средств литературного языка по сравнению с местными диалектами. Литературный русский язык можно назвать высшей формой национального языка, а местные диалекты — его низшей формой, ибо первый — это та форма сегодняшнего национального русского языка, которая в будущем станет действительно единственным средством общения людей, говорящих по-русски, в то время как местные диалекты — уже теперь категория исчезающая.

Таким образом, современный общенародный русский язык реально существует в двух основных формах: в высшей — в форме литературного языка и в низшей — в виде местных народных говоров. Местные диалекты следует считать разновидностями общенародного языка, они распространены на части территории данного языка и подчинены единому языку племени, народности или нации, как часть целому.

2

Как известно, особенностью местных диалектов является то, что они, обслуживая народные массы на определенной территории, «имеют свой грамматический строй и основной словарный фонд»[1]. Данное положение нельзя понимать как утверждение полного отличия структуры одного диалекта от структуры другого диалекта и литературного языка. На самом деле во всех местных диалектах русского языка, а также в литературном русском языке, образованном на народной основе, подавляющее число элементов основного словарного фонда и грамматического строя является общим и объединяет все эти разновидности в один общенародный русский язык. Подавляющее большинство слов, причем слов, обозначающих важнейшие и необходимейшие предметы, явления, качества, свойства, действия и т. п., основные грамматические способы связи и изменения слов, а также и главные особенности фонетической, звуковой системы, — все это является общим для любых диалектов и литературного русского языка.

Однако в разных диалектах наряду с общими элементами есть и частные, отличающие эти диалекты друг от друга и характеризующие их как разновидности одного русского языка.

«Частное» в русских диалектах затрагивает прежде всего их фонетическую систему, ибо, как видно, диалектные особенности в звуковой стороне языка играют несколько меньшую роль как явления, приводящие к нарушению возможности взаимопонимания людей, чем, скажем, особенности в области словаря (потому, вероятно, первые оказываются и более устойчивыми, чем вторые). Для пояснения этого положения можно привести такой пример. Если говорящий на местном диалекте употребляет слово, неизвестное в литературном языке и в других говорах, то он может быть не понят, т. е. цель общения может быть не достигнута. Так, в подмосковном Волоколамском районе можно услышать слово остра́мок — в значении «маленький воз сена», — не существующее в литературном языке; или слово па́русничек, которое человеком, не знающим диалектного его значения («небольшой лесок»), может быть воспринято как уменьшительное от «парусник». Непонимание этих слов может привести к нарушению взаимопонимания людей. Если же носитель говора произносит в л’асу́, с’астру́, в’асну́[2] и т. д. вместо литературного в л’иесу́, с’иестру́, в’иесну́, то это не приведет к нарушению взаимопонимания и лишь в редких случаях создаст незначительные затруднения в этом отношении.

Однако не только в области фонетики, но и в области грамматики и словаря местные диалекты могут отличаться друг от друга и от литературного русского языка. При этом, чем меньше на языке населения той или иной местности сказывается литературное влияние, тем больше наблюдается местных особенностей в данном диалекте, которые иногда могут затрагивать основной словарный фонд и грамматический строй того или иного диалекта.

«Каковы бы ни были отношения между диалектами, последние, не являясь самостоятельными языками, всегда сочетают в себе общие признаки данного языка с частными, специфическими признаками данного диалекта как одного из ответвлений, разновидностей этого языка»[3].

Совокупность общих и частных признаков составляет единую языковую структуру местного диалекта. Это означает, что основной словарный фонд диалекта (как и его грамматический строй) — не объединение основного словарного фонда общенародного языка и основного словарного фонда местного диалекта, а единый основной словарный фонд последнего, в системе которого можно вскрыть как общие с другими диалектами элементы, так и частные особенности данного диалекта.

3

Итак, структура основного словарного фонда и грамматического строя местных диалектов, как и их фонетическая система, характеризуется совмещением общих и частных особенностей в той или иной области языка. При этом до тех пор, пока диалект остается диалектом, в нем всегда общие элементы, сближающие его с иными диалектами этого же языка, превалируют над частными, отличающими данный диалект в ряду других диалектов. Если же частные особенности пересилят общие элементы, то в этом случае диалект прекратит свое существование как диалект и превратится в самостоятельный язык.

Однако если верно только что сказанное выше по поводу характера основного словарного фонда и грамматического строя местного диалекта, то естественно спросить: в какой мере местные особенности затрагивают структуру основного словарного фонда и грамматического строя различных народных говоров в разные эпохи их существования? И в частности, насколько диалектные особенности затрагивают области основного словарного фонда и грамматического строя современных русских народных говоров?[4]

Известно, что местные диалекты — это такая языковая категория, развитие которой зависит от определенных исторических условий, точнее — от характера общественно-экономической формации, переживаемой тем или иным обществом в данный период его развития. Одни исторические условия, одни общественно-экономические формации благоприятствуют развитию местных диалектов, увеличению диалектных особенностей в языке (обратная сторона этого процесса — нарушение языковой общности, ослабление единства общенародного языка), другие исторические условия задерживают развитие диалектов, прекращают его и постепенно ведут к тому, что местные говоры начинают исчезать (обратная сторона этого процесса — укрепление языковой общности).

Здесь не место подробно рассматривать судьбы языков и диалектов в различные исторические периоды развития общества, тем более, что эти вопросы получили достаточное освещение в существующей диалектологической литературе[5]. Однако важно заметить, что наиболее благоприятные условия для развития местных диалектных особенностей существуют в эпоху феодализма, когда наличие натурального хозяйства и отсутствие тесных экономических связей между областями страны ведут к политической и экономической ее раздробленности, а отсюда и к нарушению языковых связей. Это последнее реально проявляется в том, что на территориях отдельных феодальных земель и княжеств образуются и развиваются различные местные диалекты. Чем сильнее феодальная раздробленность, чем больше обособлены разные княжества друг от друга, тем больше есть возможностей для развития местных особенностей в отдельных диалектах. Именно в эту эпоху такое развитие диалектных черт постепенно приводит к тому, что частных, специфических признаков в структуре говоров становится намного больше, чем это было в предшествующий этап развития языка. И, конечно, именно в этот период диалектные особенности в наибольшей степени затрагивают основной словарный фонд и грамматический строй говоров. Можно с уверенностью утверждать, что эпоха феодализма характеризовалась существованием таких местных диалектов, которым было свойственно наличие многих диалектных особенностей, в достаточной мере различающих структуру основного словарного фонда и грамматического строя первых.

Не нужно думать, что с концом феодальной раздробленности, с образованием крупных феодальных государств, тем более — с развитием капитализма и со сложением наций и национальных языков сразу наступает конец и относительно самостоятельным местным диалектам. Образование национальных языков, связанное с концентрацией местных диалектов, на первых этапах обусловливает лишь то, что в языке перестают развиваться новые диалектные черты, хотя старые различия держатся еще долго. Однако уже в эпоху капитализма, с развитием капиталистического способа производства, укреплением политического и экономического единства государства, местные диалекты все больше начинают подвергаться нивелировке, утрачивать свои специфические черты. При этом такая утрата местных особенностей диалектами начинается, как видно, с утраты ими тех черт, которые характеризуют их как диалекты в области основного словарного фонда и грамматического строя. Это находит свое объяснение в том, что именно эти отличия могут привести к нарушению взаимопонимания людей, к ослаблению языковой общности. Вероятно, этим же можно объяснить и более медленную утрату диалектных черт в области фонетической структуры, где, как уже говорилось выше, наличие местных особенностей меньше влияет на нарушение возможности взаимопонимания людей.

Кроме того, в эпоху капитализма местные диалекты меняют свой характер по сравнению с эпохой феодализма и в том отношении, что они перестают быть типично территориальной единицей, а превращаются в определенную социальную категорию. Если при феодализме местные диалекты на определенной территории характеризовали язык всего ее населения, то в эпоху капитализма они характеризуют язык только эксплуатируемого населения деревни — крестьянства. «Для эпохи капитализма территориальные диалекты одновременно являются крестьянскими диалектами»[6].

Надо сказать, что русские диалекты, в отличие от диалектов многих иных языков (как, например, немецкого языка), никогда, ни в один из периодов своего существования не расходились очень далеко друг от друга. «Общенародный язык древнерусской народности получал на разных территориях различную местную окраску, т. е. выступал в своих очень близких друг от друга диалектных ответвлениях»[7]. Исконная близость диалектов не нарушилась в большой степени и в эпоху феодальной раздробленности на Руси, хотя, можно думать, в тот период различия между местными говорами русского языка увеличились. Памятники письменности XIII—XVI вв., относящиеся к разным местностям нашей страны, обнаруживают относительно небольшой диалектный слой, отличающий по языку документ одной местности от документа другой.

Как видно, специфичность развития русского языка и его местных разновидностей заключается в том, что диалектные черты в их структуре никогда глубоко не затрагивали основу русского языка. Однако, несмотря на это, все же можно утверждать, что в определенные эпохи отдельные местные диалекты русского языка достаточно отчетливо отличались друг от друга не только в области фонетики, но и в области грамматического строя и основного словарного фонда.

Нивелировка местных диалектов, утрата диалектных особенностей в русском языке реально выражается в том, что образующаяся в эпоху складывания национального русского языка устно-разговорная литературная норма его постепенно начинает проникать в местные диалекты и распространяться по всей территории данного языка. Носители русских говоров, усваивая нормы устной литературной речи, утрачивают вместе с тем ранее характерные для их языка местные особенности. Поэтому процессы утраты диалектных особенностей в языке могут проходить тем интенсивнее, чем больше язык носителей местных говоров подвергается литературному воздействию. Ясно, что в эпоху капитализма нивелировка местных говоров не могла проявляться отчетливо, так как отсутствие широкого народного образования ограничивало влияние литературного языка.

Быстрее и интенсивнее процесс утраты диалектных особенностей идет в эпоху социализма, что связано с широким развитием народного образования в нашей стране, а вместе с тем и с увеличивающимся влиянием литературного языка на местные говоры. Хотя усвоение литературных норм населением, ранее говорившим на местном диалекте, это не простой и не легкий процесс, требующий значительного количества времени, — в наши дни он идет ускоренным темпом.

Прежде всего теперь едва ли возможно встретить такое положение в русском языке, чтобы все представители какой-либо местности говорили только на диалекте. В современной деревне широко распространено «двуязычие», т. е. владение как нормами русского литературного языка, так и нормами диалекта. Это «двуязычие» не означает, что один и тот же человек говорит то на диалекте, то на литературном языке (хотя в принципе возможно и такое явление, однако оно, пожалуй, носит искусственный характер). «Двуязычие» современной деревни заключается в своеобразном расслоении ее по языку: носителями «исконного», или «традиционного», говора являются в большинстве случаев представители старшего поколения населения деревни, тогда как молодежь, а иногда и люди среднего возраста владеют нормами русского литературного языка. Но если даже отвлечься от этого «двуязычия» и обратить внимание лишь на «традиционный» говор, то в нем диалектные системные отношения можно обнаружить лишь в области фонетики. Что же касается грамматики и словаря, то здесь диалектные явления не носят закономерного характера, а представляют лишь частные отклонения, не составляющие в целом какую-либо определенную систему, например склонения или спряжения слов или систему диалектной лексики. Как видно, все это объясняется тем, что если диалектные явления в области грамматики и словаря и были когда-то свойственны тому или иному диалекту, то в период утраты местных особенностей они начали исчезать скорее, чем в области фонетики, и в настоящее время от них сохранились лишь относительно небольшие остатки. Конечно, для разных диалектов русского языка дело здесь может обстоять по-разному, но в целом процесс характеризуется именно указанными явлениями.

Характер диалектных различий русского языка

Диалектные различия между говорами русского языка чрезвычайно многообразны, причем они проявляются во всех сторонах их языковой структуры: и в фонетике, и в морфологии, и в синтаксисе, и, наконец, в лексике. Однако особенностью диалектных различий русского языка является то, что не все они имеют равное значение, не все они носят один и тот же характер. Одни диалектные различия затрагивают систему говора, его языковую структуру; другие затрагивают эту систему лишь в небольшой степени; третьи вообще имеют частный характер.

1

В русском языке диалектные различия первого рода, т. е. различия, касающиеся самой языковой структуры говора, больше всего наблюдаются в фонетике, где диалектные особенности могут затрагивать систему фонем. Так, например, в одних русских говорах есть две самостоятельные фонемы: ц и ч’, а в других на их месте произносится только одна: или ц, или ч’; или: в одних говорах существует фонема ф, являющаяся глухой парной к в, а в других — ф отсутствует, и на месте этого звука произносится х или хв. Подобные факты можно отметить и в области гласных, где в одних говорах различаются три степени подъема: верхний — и, ы, у, средний — е, о и нижний — а, а в других — четыре, так как к указанным звукам прибавляются еще гласные средне-верхнего подъема — е и о закрытые (е̂, о̂).

Такие диалектные различия относятся к самой фонетической системе разных диалектов и потому представляются существенными. Можно указать на такого рода различия и в области изменения гласных в первом предударном слоге после мягких согласных. Известно, что в этом положении в литературном языке на месте звуков а, о, е произносится один звук ие, т. е. и, склонное к е, или, как говорят, литературный язык характеризуется системой «и́канья». Такое произношение звуков в нем носит системный характер и определяет среди прочих черт общий облик устной литературной речи. В противоположность этому, в южновеликорусских говорах существуют разные системы «я́канья», т. е. произношение в данном положении на месте звуков а, о, е или одного а, или а, чередующегося в определенных условиях с и[8]. Все подобные явления также носят в этих диалектах системный характер, и как бы далеко ныне русские говоры ни ушли по пути нивелировки, эти системные отношения в области фонетики могут быть вскрыты в них при непосредственном наблюдении или при изучении.

Несколько иной характер имеют диалектные различия второй группы — различия, затрагивающие языковую систему говоров лишь частично. Такие различия наблюдаются, например, тогда, когда отдельный звук речи в каком-либо говоре имеет иное образование, чем в других говорах. Так, в северновеликорусских диалектах, как и в литературном языке, звук г является взрывным по своему характеру, а в южновеликорусских — фрикативным (γ). Казалось бы, система согласных этих разных говоров не затронута данным различием. Ведь оба эти звука играют одинаковую роль в системе разных диалектов, одинаково различают звуковые оболочки разных слов: например, мот, нот, пот, кот равно противопоставлены и гот, и γот. Однако на самом деле система согласных частично затронута, так как г и γ вступают в разные отношения с иными звуками. Известно, что г, попадая в положение конца слова, оглушается в к, т. е. парным по глухости-звонкости в говорах с г является к, а х остается вне пары, одиночной фонемой по глухости-звонкости. Если же в говоре есть γ, то оно в конце слов оглушается в х, и тогда парными по глухости-звонкости будут γ — х, а к останется вне пары. Но такие соотношения затрагивают лишь данные три фонемы, а не всю систему согласных. Точно так же обстоит дело и со звуками к, г, х в их мягких разновидностях. В литературном языке и в большинстве говоров эти звуки выступают как мягкие лишь в положении перед и и е: ру́к’и, но́г’и, со́х’и, рук’е́, наг’е́, сах’е́, а во всех остальных положениях они всегда твердые. Это вполне определенная система, в которой фонемы к, г, х являются внепарными по твердости-мягкости[9]. В иных же говорах к, г, х выступают мягкими и перед а, о, у — выступают тогда, когда перед к, г, х находится мягкий согласный: ба́н’к’а, чайк’у, О́л’г’а, кач’ер’г’о́й, ол’х’у́, ол’х’о́й и т. д. (ср. редкие заимствования в литературном языке: л’ик’о́р, ман’ик’у́р, к’а́хта, к’уре́ и под.). Следовательно, в этих говорах к’, г’, х’ больше противопоставлены к, г, х, что тоже определяет фонетическую систему данных говоров в отношении трех заднеязычных звуков в этом одном звене всей структуры[10].

2

Иной характер носят диалектные различия русских говоров в области морфологии. Здесь большинство различий уже не касается самой морфологической системы диалектов, ибо все русские говоры весьма близки между собой в области грамматического строя. Эта близость заключается в том, что основные морфологические категории являются общими, одними и теми же во всех говорах русского языка. Общее количество и соотношение частей речи, основные категории, присущие им, такие, как вид, залог, род, число, падеж и т. д., факты наличия трех родов существительных, двух чисел, шести падежей, двух спряжений глаголов, т. е. все, что определяет морфологическую структуру русского языка, — все это едино для всех говоров. Следовательно, морфологические категории, существующие, например, в литературном русском языке, наличествуют и во всех русских диалектах, и в этом смысле диалектных различий в области морфологии в русском языке почти нет.

Диалектные различия в морфологии, частично затрагивающие систему, языковую структуру говоров, есть в них лишь в очень небольшом количестве. Таково, например, явление, связанное с образованием форм прошедшего времени. В некоторых северновеликорусских говорах, наряду с обычной формой прошедшего времени на ‑л, сохраняются еще остатки сложных прошедших времен, характерных для древнерусского языка. Это такие формы, которые образовывались с помощью вспомогательного глагола-связки «быти» в настоящем или сложном прошедшем времени. Со связкой в настоящем времени и причастием на ‑л образовывалась форма перфекта: «есмь пришелъ», со значением «я пришел и в настоящее время нахожусь здесь» (прошедшее результативное). Со связкой «быти» в перфекте и причастием на ‑л образовывалось давнопрошедшее время: «есмь былъ пришелъ». Остатки этих форм в старых их значениях и сохранились в некоторых говорах. В них отмечены такие образования форм прошедшего времени, как «деревня населилась есть», «земля была высохла, да опять промокла» и т. д.[11] С таким же старым значением перфекта и давнопрошедшего времени во многих русских говорах употребляется в роли сказуемого деепричастие на ‑вши, ‑мши: «он одевши», «мы разумши», «што ты растягнумши», или: «он был уехавши», «солнце было закатившись» и т. п.[12] Такие явления, конечно, затрагивают морфологическую (и даже синтаксическую) сторону говоров, т. е. представляются весьма существенными. Но в настоящее время они являются уже пережиточными и довольно быстро утрачиваются.

Такого же порядка и явление утраты среднего рода в средневеликорусских и южновеликорусских говорах. Согласование существительных среднего рода с прилагательными и местоимениями женского (какая растения, такая время) или мужского рода (мой письмо, весь село), а также падежные формы от этих слов с окончаниями иных родов (купил мясу, такую платью) свидетельствуют о такой утрате среднего рода. Однако этот процесс не зашел далеко в говорах (полной утраты среднего рода нет ни в одном диалекте), а под влиянием литературного языка он вообще задержан[13].

В основном же, в подавляющем своем большинстве, диалектные различия в области морфологии касаются не существа грамматических категорий и типов изменения слов, а звукового оформления той или иной категории. Например, во всем русском языке есть один и тот же творительный падеж множественного числа имен существительных. Нет ни одного русского говора, где этого падежа не было бы совсем или где вместо этой категории была бы какая-нибудь иная. Но в то же время в разных русских говорах творительный падеж множественного числа в звуковом отношении может оформляться по-разному: он может иметь окончания ‑ами (рука́ми), ‑ам (рука́м), ‑ама (рука́ма), ‑амы (рука́мы). Или: во всех русских говорах есть категория 3‑го лица настоящего времени глаголов, но в звуковом отношении она может выявляться тоже по-разному: с окончанием ‑т (ид’о́т), с окончанием ‑т’ (ид’о́т’), без окончания (ид’о́), без перехода е в о (ид’е́т — ид’е́т’ — ид’е́) и т. д. Все это своего рода фонетико-морфологические явления, так как они связаны с изменениями звуков, но с изменениями, протекающими лишь в определенных грамматических формах.

Что касается распределения имен существительных по трем типам склонения или глаголов по двум спряжениям, то и здесь в целом во всех русских говорах картина почти одинакова. Различия в этом отношении касаются лишь отдельных слов, которые могут в разных говорах относиться к разным типам склонения или спряжения. Например, слово «мышь» в некоторых говорах склоняется по мужскому роду, а «зверь» — по женскому; или слова среднего рода на ‑мя (типа «имя», «время») в некоторых говорах склоняются по типу «поле», теряя суффикс ‑ен‑; или разноспрягаемый в литературном языке глагол «хотеть» спрягается по I спряжению и т. п.

Следовательно, и здесь речь идет не столько о существенных отличиях в системе склонения или спряжения слов, сколько о частных явлениях в отнесенности отдельных слов к определенным типам изменений.

Приблизительно то же самое можно сказать и о различиях в области синтаксиса, где диалектные особенности, затрагивающие существо грамматического строя говоров, занимают очень незначительное место среди множества общих для всех диалектов явлений.

Что же касается лексики, то здесь диалектные особенности могут быть в структуре основного словарного фонда, однако они затрагивают лишь очень незначительную его часть, так как в целом основной словарный фонд является единым для всех говоров русского языка. Большинство лексических диалектных особенностей лежит за пределами основного словарного фонда диалектов и составляет специфические черты их словарного состава. Отсюда ясно, что и в области лексики диалектные различия мало касаются существа языковой системы местных говоров[14].

Таким образом, в основном только в одной области языка — в области фонетики — в современных русских говорах можно обнаружить особенности, которые затрагивают самое языковую структуру диалектов. И вместе с тем только в этой области, несмотря на далеко зашедший теперь процесс нивелировки диалектов, можно вскрыть системные отношения, характеризующие одни говоры в отличие от других.

Что касается иных областей языка, то там таких диалектных особенностей, которые касались бы самой языковой структуры говоров, почти нет, а этот факт обусловливает невозможность вскрыть за частными диалектными чертами современных говоров ту особую, характеризующуюся своими специфическими явлениями морфологическую, синтаксическую или лексическую систему, которая, возможно, была свойственна отдельным диалектам в их далеком прошлом.

Типы диалектных явлений в русском языке

Все русские диалекты можно разделить на два основных наречия русского языка: северновеликорусское и южновеликорусское, в каждое из которых входит множество различных говоров. По наличию основных общих черт в языковой структуре эти два наречия объединяются между собою в один русский язык, но в то же время отличаются друг от друга по специфическим особенностям, присущим одному наречию в отличие от другого. Специфические особенности каждого из наречий являются одновременно общими для всех говоров, входящих в состав этого наречия и характеризующихся в то же время еще наличием своих частных особенностей, характерных для одного говора данного наречия в отличие от других говоров этого же наречия. Таким образом, существует целая система общих и частных особенностей в структуре русского языка и его диалектов — особенностей, находящихся в определенной зависимости друг от друга.

Однако не надо думать, что диалектные особенности всегда присущи только определенным территориальным говорам, т. е. что они всегда четко прикреплены к определенной языковой территории и характеризуют именно данный говор в отличие от иных.

1

На самом деле диалектные явления в этом отношении могут быть совершенно различных типов. Одни особенности действительно приурочены к определенным территориям, встречаются только в определенных диалектах и являются существенными для характеристики общего облика данного говора. Таково, например, «оканье», т. е. различное произношение а и о в первом предударном слоге после твердых согласных: вода́, нога́ — дала́, трава́ (ср. литературное «акающее» произношение: вада́, нага́, дала́, трава́). Наличие в том или ином говоре «оканья» вполне определяет его общий северновеликорусский характер, ибо оно свойственно именно северному наречию русского языка.

Но существуют и другие диалектные особенности, которые уже не могут считаться определяющими общий облик того или иного говора.

Некоторые из них хотя и представляют собой специфические диалектные явления, но распространены они в совершенно различных по общему своему характеру говорах. Таково, например, произношение долгих шипящих ш и ж как твердых звуков (ш̄, ж̄), встречающееся как в северных, так и в южных говорах: ш̄у́ка, во́ж̄ы, је́ж̄у, ш̄ы (ср. литературные ш̄’, ж̄’: ш̄’у́ка, во́ж̄’и и т. д. Таково и изменение звука в в положении перед согласными и на конце слова в у неслоговое (ў): пра́вда — пра́ўда, стало́ф — сталоў и т. п., что тоже встречается и в северных, и в южных говорах. По наличию этих черт нельзя определить общего облика говора, ибо они могут сочетаться и с северновеликорусской, и с южновеликорусской структурой диалекта.

Некоторые же диалектные явления распространены лишь в очень немногих говорах и поэтому вообще не могут ничего говорить об общем характере того или иного диалекта в силу своей незначительной роли в его структуре. Таково, например, явление произношения ш и ж как мягких звуков (ж’из’н’, ш’ит’ и т. д.), известное в некоторых Ивановских, Костромских и Кировских говорах; или наличие особого звука l — так называемого л «среднего», произносящегося в некоторых говорах в положении перед гласными заднего ряда: пошlа́, сказа́lа, нашlо́с’, стоlу́, по́lу и т. п. Такой звук, отличающийся от л твердого и от л мягкого, можно слышать в отдельных Рязанских, Вологодских, Кировских говорах, а также в Сибири.

Однако есть еще и третий тип явлений, особенностью которых является то, что они в целом выходят за пределы собственно диалектных черт и представляют собой скорее явления, свойственные живой русской разговорной речи или просторечию. Таково, например, одно из явлений, связанных с образованием форм настоящего времени глаголов с основой на заднеязычные к и г — типа пеку, бегу и под.

Образование этих форм может быть трех типов. Во-первых, здесь может наблюдаться чередование к и г с шипящими, соответственно с ч’ и ж: п’еку́ — п’еч’о́ш, б’егу́ — б’ежы́ш, ст’ер’егу́ — ст’ер’ежо́ш и т. д. Такие формы присущи литературному русскому языку и многим говорам. Во-вторых, при образовании этих форм может отсутствовать всякое чередование согласных в основе, и тогда к и г сохраняются во всех формах спряжения в настоящем времени: п’оку́ — п’еко́ш — п’еко́т — п’еко́м — п’еко́т’е — п’оку́т, б’ер’огу́ — б’ер’его́ш — б’ер’его́т — б’ер’его́м — б’ер’его́т’е — б’ер’огу́т и т. д. Такое образование является типично диалектным, свойственным Владимирско-Поволжским и Вологодско-Кировским говорам. Наконец, в-третьих, в рассматриваемых формах может наблюдаться чередование к и г с к’ и г’: п’еку́ — п’ек’о́ш — п’ек’о́т — п’ек’ом — п’ек’о́т’е — п’еку́т, ст’ер’егу́ — ст’ер’ег’о́ш — ст’ер’ег’о́т — ст’ер’ег’о́м — ст’ер’ег’от’е — ст’ер’егу́т и под. И вот такое образование данных форм можно встретить не только в огромном числе совершенно различных говоров, но и в городском просторечии. Известно, например, что в просторечии Москвы широко распространены такие формы, как жг’ош, зажг’о́т’е, т’ек’о́т и т. д. Следовательно, подобное явление уже нельзя просто прикрепить к тому или иному диалекту и считать его специфической чертой определенного говора.

Таким образом, среди явлений, присущих различным русским диалектам, надо видеть факты разного порядка: одни из них представляются не только чисто диалектными особенностями, но и могут считаться определяющими общий облик говора; другие, являясь также диалектными, в отличие от первых, не могут определять общего характера диалекта, так как они или распространены в совершенно различных русских говорах, или, наоборот, известны слишком небольшому их числу; третьи, наконец, вообще выходят за рамки собственно диалектных явлений, проникая в устно-разговорную речь или просторечие.

2

Кроме того, говоря о современных русских диалектах, следует иметь в виду и еще одно обстоятельство.

Если в языке существуют относительно обособленные и целостные диалекты, то при нанесении на географическую карту границ распространения диалектных особенностей можно установить совпадение пределов распространения одной диалектной черты с пределами другой, третьей и т. д. В этом случае границы между отдельными диалектами будут очерчены вполне отчетливо и каждый диалект будет отличаться от другого совокупностью таких особенностей, наличие которых свойственно одному из них и совершенно не свойственно иному.

Однако такого совпадения границ распространения отдельных диалектных явлений в говорах современного русского языка почти не встречается. Чаще возможно установить перекрещивание этих границ и постепенный переход от одной диалектной группы к другой. Это обстоятельство привело к тому, что некоторые лингвисты пытались вообще отрицать наличие русских диалектов, признавая при этом существование лишь отдельных диалектных особенностей в русском языке. Однако эти попытки не могут считаться верными. Дело заключается в том, что и при наличии перекрещивающихся, не совпадающих друг с другом границ распространения отдельных диалектных особенностей все же возможно установить так называемый «пучок изоглосс», т. е. определенную совокупность явлений, характеризующих диалекты на данной территории. Диалектные явления не существуют отдельно друг от друга и в отрыве от системы языка, они всегда связаны с иными диалектными явлениями и входят в общую систему языка. Совокупность диалектных явлений на той или иной территории, отличная от совокупности иных явлений на другой территории, дает возможность утверждать наличие определенного диалекта, распространенного именно на этой территории и отличающегося от диалекта, распространенного на иной территории.

Таким образом, нельзя отрицать наличия диалектов в русском языке, но вместе с тем надо видеть и то, что возможная в прошлом более или менее четкая обособленность их друг от друга ныне постепенно сглаживается. Это связано не только с влиянием литературного языка на говоры в наши дни, но и с давним сближением разных русских диалектов между собой.

Диалекты русского языка и их особенности

Как уже говорилось, все современные русские говоры делятся на два основных наречия — на северновеликорусское и южновеликорусское. Языковая противопоставленность этих наречий совпадает и с противопоставленностью этнографической: с различиями в постройках, домашней утвари, одежде и т. п. Это дает возможность говорить о двух этнических группах русского населения — северной и южной.

Однако северновеликорусское и южновеликорусское наречия не граничат одно с другим непосредственно; между ними узкой полосой располагаются средневеликорусские переходные говоры, возникшие в относительно более поздний исторический период.

Северновеликорусское и южновеликорусское наречия различаются по целому ряду признаков. Средневеликорусские говоры по одним чертам сближаются с северновеликорусскими, отличаясь от южновеликорусских, а по иным — сближаются с южновеликорусским наречием, отличаясь от северновеликорусского. В то же время внутри северновеликорусского и южновеликорусского наречий, а также внутри средневеликорусских говоров можно установить наличие разных диалектных групп, отличающихся друг от друга рядом специфических черт.

Рассмотрим каждое наречие русского языка и средневеликорусские говоры в отдельности и попробуем установить те основные диалектные особенности, которые им присущи.

1. Северновеликорусское наречие

Это наречие распространено в северных областях Европейской части СССР, начиная от побережий Баренцова и Белого морей и доходя на юге почти до Москвы (южная граница северновеликорусского наречия проходит в 70 километрах от Москвы, в районе Загорска). Кроме того, северновеликорусские говоры распространены на Урале и в Сибири. Правда, сибирские говоры находятся в несколько особом положении по сравнению с иными северновеликорусскими говорами[15].

Конечно, трудно даже предположить, что на всем этом огромном пространстве бытуют совершенно одинаковые говоры. Однако при всех отличиях отдельных говоров или их групп между собой они объединяются (и могут быть объединены) в одно северновеликорусское наречие, потому что в структуре всех их есть целый ряд таких признаков, которые являются общими для всех этих говоров, есть ряд таких признаков, которые отличают любой северновеликорусский говор от южновеликорусского или средневеликорусского говоров. Кроме того, есть в этих говорах и такие признаки, совокупность которых является характерной именно для северновеликорусского наречия, хотя, отдельно взятые, эти черты могут наличествовать и в южновеликорусском наречии, и в средневеликорусских говорах.

Какими же чертами объединяются все северновеликорусские говоры в одно наречие?

В области фонетики такой чертой прежде всего является оканье. Оканье — это различение в произношении гласных а и о в первом предударном слоге после твердых согласных, или отсутствие совпадения этих гласных в данном положении в одном звуке. Во всех северновеликорусских говорах произносят, с одной стороны, вода́, пошла́, воро́на, т. е. с сохранением о без ударения; а с другой — дала́, трава́, стар’и́к, т. е. с сохранением а без ударения. Важно подчеркнуть, что при оканье нет совпадения а и о в одном о, а есть различение их в первом предударном слоге. Правда, в говорах иногда встречаются факты произношения о на месте исконного а, типа трова́, дола́ и др., но они представляются исключениями, большей частью вполне объяснимыми или явлениями фонетического уподобления звуков, или процессами исторического развития языка, а потому они только подтверждают общее правило различения о и а в указанном положении[16]. Любой северновеликорусский говор является говором окающим, и по наличию этой одной черты возможно определить общий характер данного говора, так как она свойственна лишь северновеликорусскому наречию.

Однако различение гласных о и а может быть не только в первом предударном слоге, но и в остальных безударных слогах. При наличии такого различения говорят, что данный говор характеризуется полным оканьем в отличие от неполного оканья в иных окающих говорах, где во всех безударных слогах, кроме первого предударного, а и о совпадают в одном звуке — в редуцированном гласном среднего подъема среднего ряда — ъ. Следовательно, если в каком-либо говоре произносят не только вода́ — дала́, но и молото́к — малова́то, молодо́й — стар’ика́, вы́бор — вы́дал, с’е́но — с’е́на, т. е. если о и а сохраняют свое различие во всех безударных слогах, то такой говор можно назвать полноокающим. Если же в говоре произносят только вода́ — дала́, но говорят мълото́к — мълова́тъ, мълодо́й — стър’ика́, вы́бър — вы́дъл, с’е́нъ (именительный падеж) — с’е́нъ (родительный падеж), то этот говор будет неполноокающим, ибо о и а различаются только в первом предударном слоге, но не различаются в остальных безударных слогах.

Если сравнить произношение данных звуков в неполноокающих говорах и в литературном русском языке, то окажется, что эти говоры и литературный язык будут отличаться друг от друга по явлениям первого предударного слога (так как в литературном языке в данном положении на месте о и а произносится одно а), но будут совпадать по явлениям в остальных безударных слогах, ибо как в неполноокающих говорах, так и в литературном русском языке гласные о и а во всех безударных слогах, кроме первого предударного, совпадают в одном звуке ъ.

Таким образом, по явлению оканья все северновеликорусские говоры объединяются между собой полностью, а по явлениям полного и неполного оканья отдельные северновеликорусские говоры различаются. Причем полное оканье свойственно большинству северновеликорусских говоров, а неполное лишь одной их группе — Владимирско-Поволжским говорам.

Приблизительно так же обстоит дело и с произношением гласных неверхнего подъема в безударных слогах после мягких согласных[17]. В первом предударном слоге для северновеликорусских говоров характерно также различение звуков а, о, е в данном положении: иногда различаются все три звука (ср. н’осу́, р’ека́, п’ата́к); иногда только два (ср. н’осу́, р’ока́ и п’ата́к); могут быть и иные комбинации; и только редко эти три звука совпадают в одном е — это так называемое «е́канье» (ср. н’есу́, р’ека́, п’ета́к). Однако «еканье» — это черта не специфически северная, так как она встречается и в средневеликорусских говорах, т. е. она может совмещаться и с оканьем после твердых согласных, и с аканьем. В остальных безударных слогах звуки а, о, е в говорах с полным оканьем могут различаться полностью или частично (ср. п’отрова́, п’етуха́, п’атака́; или: п’отрова́ — п’отуха́, но п’атака́ и т. д.). В неполноокающих же говорах эти три звука могут совпадать в одном редуцированном гласном среднего ряда средне-верхнего подъема ь, а иногда в и (п’ьтрова́ — п’ьтуха́ — п’ьтака́; или: п’итрова́ — п’итуха́ — п’атака́), т. е. в этом положении неполноокающие говоры сближаются с литературным русским языком, где в указанном положении произносится ь, и с южновеликорусскими и средневеликорусскими говорами, в которых наблюдается такое же произношение звуков в описываемом положении, что и в неполноокающих говорах.

В области согласных звуков все северновеликорусские говоры объединяются между собой по наличию в них г взрывного образования (как и в литературном русском языке), т. е. в северновеликорусских говорах произносят гус’, нога́, го́рот, ро́гу и т. д. Правда, в некоторых северновеликорусских говорах (например, в Олонецких) есть и звук γ — звук г фрикативного образования, характерный для южновеликорусских говоров[18]. Однако это γ в Олонецких говорах произносится лишь в определенных положениях: чаще всего в окончании родительного падежа единственного числа прилагательных и неличных местоимений мужского и среднего рода: кра́сноγо, с’и́н’еγо, мойеγо́, коγо́ и т. д., а иногда в положении между гласными: поγо́ст, ноγо́й и т. п. Но в то же время во всех остальных случаях в тех же Олонецких говорах произносится г. Поэтому γ является не типичной чертой данных говоров, а представляет собой определенное исключение из правила.

Общей для всех северновеликорусских говоров чертой можно считать явление утраты интервокального ј с последующим стяжением гласных звуков. Надо сказать, что вообще в русском языке в положении без ударения между гласными звук ј ослабляется. Если сравнить, предположим, произношение в литературном языке слов «моя» и «красная», где в том и в другом случае между гласными наличествует звук ј, то можно установить, что в первом слове он произносится отчетливо, а во втором — ослабленно, и это сближает его по звучанию с и неслоговым — й, т. е. ј во втором слове является не согласным, а гласным звуком (ср. литературные маја́ и кра́снъйь). Но в литературном языке процесс ослабления ј дальше не пошел. В северновеликорусских же говорах ослабление ј достигает такой ступени, когда он утрачивается вовсе, в результате чего в говорах возникает произношение подобных форм не только без ј, но и без й: кра́снаа, с’и́н’аа; то же и в глагольных формах: зна́эт, д’е́лаэт, ду́маут и т. д. Такое произношение известно, например, в некоторых Кировских говорах. Однако чаще описываемый процесс не останавливается и на этой ступени, а идет еще дальше: гласные звуки уподобляются друг другу (если они были первоначально различны по характеру своего образования) и стягиваются в один звук: кра́снаа — кра́сна, с’и́н’аа — с’и́н’а, зна́эт — зна́ат — знат, д’е́лаэт — д’е́лаат — д’е́лат и т. п. Такие стяженные формы прилагательных и глаголов являются типичными для северновеликорусских говоров. Под их влиянием это явление проникает в качестве северной особенности и в средневеликорусские говоры.

В области морфологии также есть общие для всех северновеликорусских говоров черты. Сюда относится образование формы родительного-винительного падежа единственного числа личных местоимений 1‑го и 2‑го лица, а также возвратного местоимения с окончанием ‑а: у м’ен’а́, за т’еб’а, на с’еб’а, т. е. такое же, как и в литературном русском языке. Такое образование данной формы местоимений является специфической северновеликорусской особенностью, неизвестной южновеликорусским говорам.

Как в литературном языке, в северновеликорусском наречии формы 3‑го лица единственного и множественного числа настоящего времени глаголов образуются с окончанием т твердым: но́с’ит, в’ез’о́т, л’ет’а́т, в’езу́т и т. д. Правда, в некоторых Олонецких говорах эти формы встречаются и с т мягким в окончании, однако т’ наличествует там лишь в 3‑м лице множественного числа глаголов 1‑го спряжения: в’езу́т’, н’есу́т’, поју́т’, пл’ету́т’ и т. п. Во всех же остальных формах в этих же самых говорах произносят окончание т твердое. Поэтому как наличие γ, так и т’ в Олонецких говорах является исключением из правил, не изменяющим общего характера этих говоров: наличие в них γ и т’ не приводит к тому, что они перестают быть северновеликорусскими.

Кроме черт, свойственных всему северновеликорусскому наречию и охарактеризованных выше, есть особенности, присущие не всем его говорам, однако большинству их. Поэтому наличие таких черт в совокупности с иными, свойственными всем северновеликорусским говорам признаками также определяет общий северновеликорусский характер тех или иных говоров.

Таково, например, явление изменения звука а в положении под ударением между мягкими согласными в е: п’ат’ — п’ет’, в’зат’ — вз’ет’, сн’а́л’и — сн’е́л’и, гул’а́л’и — гул’е́л’и. Это явление известно во многих северновеликорусских говорах, хотя и неравномерно распространено в отдельных из них. Но при всей неравномерности своего распространения данная черта является типично северновеликорусской, и в южновеликорусских говорах она почти не встречается[19]. Процесс изменения а в е в указанном положении представляется живым и в наше время, ибо такому изменению а подвергается в новых, недавно вошедших в говоры словах, заимствованных из литературного языка. Исследователи отмечают произношение наряду со шл’а́па — ф-шл’е́п’и, с зайавл’а́л — зайавл’е́л’и и т. д.

Широко известно в северновеликорусских говорах явление так называемого «цоканья». Цоканье — это неразличение в произношении звуков ц и ч’ и наличие на их месте только одного звука — чаще ц, причем больше мягкого, реже ч’. Цоканье в русском языке возникло очень давно, по крайней мере в новгородских памятниках XI в. оно уже отмечено. Причину возникновения цоканья в русском языке видят, во-первых, в иноязычном влиянии (академик А. А. Шахматов, связывал возникновение цоканья с влиянием польских «мазуракающих», т. е. смешивающих шипящие и свистящие звуки, говоров; академик А. И. Соболевский — с влиянием финно-угорских языков), а во-вторых, и это важнее, — в особом положении ц и ч’ в системе фонем русского языка. Это особое положение их заключается в следующем. Фонемы ц и ч’ в русском языке четко противопоставлены другим согласным фонемам и потому могут в равной степени с ними служить средством различения звуковых оболочек разных слов: ср. бас — вас — пас — ч’ас; б’ел — м’ел — п’ел — с’ел — цел. Замена звука ц или звука ч’ в приведенных выше словах иными звуками приводит к образованию новой звуковой оболочки, соответствующей новому слову. Однако в то же время по отношению друг к другу фонемы ц и ч’ почти не противопоставлены, т. е. в русском языке почти не существует слов, отличающихся в своей звуковой оболочке только наличием ц или ч’. Как кажется, есть лишь две пары таких слов: цех — ч’ех и цо́кат’ — ч’о́кат’[20]. Однако вторая пара слов — это специальные лингвистические термины, не являющиеся вообще широко распространенными и общенародными словами, а первая пара — слова позднего происхождения и нерусские в своей основе.

Таким образом, в русском языке нет случаев, когда замена ц на ч’ или наоборот приводит к образованию новой звуковой оболочки, соответствующей новому слову. Если в звуковой оболочке слова ч’ас заменить ч’ на б, то возникнет новая звуковая оболочка, соответствующая новому слову — бас; а если в звуковой оболочке слова ч’ай заменить ч’ на ц, то такой новой звуковой оболочки в русском языке не возникнет: цай — это только искаженная звуковая оболочка ч’ай. Иначе говоря, замена звука ц звуком ч’ и наоборот не приводит в русском языке к нарушению взаимопонимания людей, ибо возможность его в этом случае не уничтожается (ср. фразы: «он плохо пел» и «он плохо сел», где замена п на с ведет к изменению смысла всего предложения), а лишь в той или иной (причем небольшой) мере затрудняется. Это обстоятельство и могло привести к тому, что иноязычное воздействие на русские говоры было облегчено и цоканье в них смогло установиться[21].

Что же касается того, почему ц и ч’ находятся в таком особом положении в системе русских согласных, то это вполне объясняется историей языка: в далеком прошлом ц и ч’ возникли из одного звука к в разных фонетических условиях, т. е. они исконно не могли выступать в тождественных позициях и различать звуковые оболочки разных слов.

Цоканье — это не обязательно произношение ц на месте ц и ч’; может быть и произношение ч’ на месте этих двух звуков, т. е. может быть не только ц’ай, ц’и́стый, отц’а́, коне́ц’[22], но и: ч’ай, ч’и́стый, овч’а, кон’е́ч’, ку́р’ич’а. Поэтому иногда даже отличают собственно цоканье от чоканья. Произношение ч’ на месте ц и ч’ в русских говорах распространено намного у́же, чем произношение ц на месте этих двух звуков. Чоканье известно, например, в части Вологодско-Кировских говоров. Цокающими же говорами являются Олонецкие, Поморские, частично Новгородские и некоторые другие северновеликорусские говоры.

Вместе с тем среди северновеликорусских говоров есть и такие, в которых существуют оба звука — и ц, и ч’, но употребляют их там этимологически неправильно, т. е. там наблюдается беспорядочное смешение этих звуков. В таких говорах могут произносить, с одной стороны, ц’ай, ц’а́сто, а с другой — у́л’ич’а, ку́р’ич’а. Эти говоры в настоящее время уже не могут просто называться цокающими, так как они знают и ц, и ч’. Однако в прошлом они, вероятно, были цокающими. Известно, что если говор, в прошлом цокающий, начинает утрачивать цоканье, то на путях этой утраты и может возникнуть подобное смешение ц и ч’: усваивая, скажем, звук ч’, которого в данном говоре раньше не было, носители диалекта вначале не могут еще усвоить правильного его употребления (что, между прочим, также связано с указанным выше особым положением ц и ч’ в системе русских согласных), в силу чего вначале, на первом этапе этого процесса, развивается беспорядочность употребления звуков ц и ч’. Окончательное усвоение литературных норм различения этих двух звуков является уже вторым этапом в процессе утраты цоканья.

Некоторым северновеликорусским говорам в современном их состоянии цоканье неизвестно; однако только часть из них вообще никогда не знала этого явления, иные утратили его в процессе своего развития, хотя и знали в прошлом[23].

Большинству северновеликорусских говоров свойственно наличие самостоятельной фонемы ф, отсутствие которой наблюдается в иных диалектах. Звук ф в русском языке возник в относительно поздний период истории. Первоначально во всех славянских языках этого звука не было, и поэтому в словах, заимствованных из греческого и из других языков со звуком ф, он передавался через п: ср. гр. Iosif — русск. Осип; гр. faros — русск. парус; гр. Stefanos — русск. Степан. В эпоху XII—XIII вв., когда в русском языке произошло падение (утрата) редуцированных ь и ъ, в силу чего согласные оказались на конце слов, окончательно оформилась категория глухости-звонкости в системе согласных русского языка; в результате оглушения согласных на конце слова установились пары по глухости-звонкости: т — д, п — б, с — з и т. д. Именно тогда-то, в результате оглушения в, звук ф возник на самой русской почве как глухая пара по отношению к в. Однако не во всех русских говорах дело обстояло так, ибо сам звук в в древнерусских диалектах был различного характера: в одних говорах он имел губно-зубное образование, т. е. такое, какое он имеет в современном литературном языке; в других же — губно-губное, т. е. он произносился с помощью двух губ. Губно-зубное в, попадая в положение конца слова и теряя голос, изменялось в ф; а губно-губное такому изменению подвергнуться не могло. Поэтому в первой группе говоров звук ф возник сначала в зависимом положении как результат оглушения в, а потом был перенесен в независимые положения уже как самостоятельный звук. Именно в этих говорах и существует теперь особый звук ф, противопоставленный в.