Помоги проекту - поделись книгой:
У калитки Саша замешкался, и этим тотчас воспользовалась Варвара.
— Мать еще не приехала из города? — спросила она вкрадчиво.
— Нет.
— Долго она гостюет у брата. Одному трудно. Сварить борща некому. Ну-ка покажи, как живешь.
Сашу била дрожь, и внутренне он противился Варваре. Но впустил ее в дом, включил свет, занавесил фартуком и старым пиджаком выходившие на улицу два окна. В комнате было неприбрано. Варвара огляделась, засмеялась:
— Холостяк, где у тебя спички?
Она уже трещала возле печки хворостом. Потом из муки в большой эмалированной чашке выбрала яйца, нажарила яичницы, заварила чай, подмела пол. Саша не знал, что делать, и угрюмо следил, как хозяйничала в его доме Варвара. О стол стукнулась огромная чугунная сковорода.
— Кушай, кушай. Мне после раков что-то не хочется.
Иногда Варвара брала со сковороды кусочек, безразлично отправляла в рот и медленно пережевывала.
…В постели, утомленная любовью, она лежала молча, закинув за голову руки. Черные волосы разметались по подушке, ноздри вздрагивали, рот был приоткрыт, глаза блестели.
— Смотрю я на всяких специалистов и думаю: чем я хуже их? — сказала она, глядя в потолок. — Десять лет на свинарнике, зоотехник того не знает, что я знаю. Сколько еще можно надрывать руки? Завидую тебе, Саша. Молодец, что в институт поступаешь. Дура я, дура! Что раньше думала? Грубая, необразованная, кому я нужна? Ты сейчас нос воротишь. Что же будет с дипломом?
— За ум никогда не поздно взяться, — заметил Саша наставительно.
— Кабы лет пять назад! — Она вскочила с кровати, тряхнула головой, собрала в пучок волосы на затылке, держа во рту шпильки, быстро оделась. — Ну, я пойду. Надо пораньше к свиньям, будь они неладны! Проводи…
Вернувшись домой, Саша устало опустился на табуретку и тупо уставился на журнальные портреты кинозвезд и просто хорошенькие женские головки, облепившие стену над кроватью. Была тут и знаменитая доярка из «Огонька», которую запросто можно было примять за принцессу. От одного взгляда на такое изобилие улыбок пела душа, но Сашу будто выпотрошили. Он взял на тумбочке снимок хуторских свинарок с Варварой в центре, сравнил с кинозвездами, и на душе стало еще горше: окаменевшее, бессмысленное лицо…
«Надо прекращать, немедленно рвать пошлые связи!»— думал Саша, раздеваясь, полный внутренней решимости. Он подошел к окну и посмотрел на улицу, дремавшую в тусклом свете луны. Притененные густыми акациями, белели в глубине дворов хаты. Возле клуба на столбах мигали, угасая, лампочки. Механик выключил надсадно тарахтевший движок — старый трактор без колес, установленный в пропахшем дымом сарае. Движок зачихал и смолк до следующего вечера.
8
По дороге домой Бородин вспомнил подробности встречи с земляками и как-то по-иному, с интересом присматривался к спящим, пустым улицам райцентра, в который въехал уже во втором часу ночи. Несмотря на поздний час, хотелось засесть в райкоме за расчеты, разобраться в делах колхоза «Среди вольных степей» и побольше сделать для родного хутора, улыбчивых чубатых парней и заодно для всего района. Жизнь приобрела новый смысл.
Дверь открыла заспанная хозяйка, пошла следом в комнату и остановилась у порога, почему-то удивленно глядя на своего квартиранта. Но Бородин даже не обиделся на эту назойливость, терпеливо ожидая, когда она уйдет или что-либо скажет.
— А вас, Василий Никандрович, за день разов пять спрашивал посыльный. Велел, как вернетесь, ехать скорее в райком.
— Куда же сейчас ехать? Второй час.
— Уже поздно. Это верно. — Хозяйка вздохнула, продолжая маячить в дверях.
— Спасибо, что передали, — сказал Бородин не совсем вежливо и, не ожидая ухода хозяйки, стал разуваться. Может, и важное, партийное, а может, звонили из института. Лида? Это догадка сбросила его с кровати, но вспомнил, что время позднее, и первый раз пожалел, что в квартире нет телефона, что предназначенный ему дом еще не отремонтирован. На свое жилье Бородин смотрел как на некий перевалочный пункт. Три-четыре года, больше ему не удавалось пожить на новом месте. И этот переезд, и беспокойство о жилье были уже не раз повторяемы и поэтому мало интересны. Он лег в постель, потушил свет и, засыпая, увидел начало светлого, солнечного сна: степь, высокие-высокие облака, какие бывают только здесь, и молодая женщина в легкой голубой косынке, шагающая по дороге, но тут он словно получил удар в бок — проснулся, широко открыл глаза. Сна как не было.
«Может быть, действительно Лида звонила из Москвы?»— подумал он. Но почему Лида? Глупо! Прошло три года, он уже забыл, когда получил от нее последнее письмо… письмо… письмо в голубом конверте… на поезде… ноль — девяносто пять… что «ноль — девяносто пять?» Ах да, шестьдесят семь — ноль — девяносто пять — Лидин телефон. Но при чем здесь Лида, когда это Елена?.. «Вы Елена Сайкина? Странно! Я тоже из Таврического, но что-то не припоминаю синеглазую Елену». «Я вас тоже не помню. Вы чьи? Бородины? Так вы, наверное, и есть тот самый Василь, враг традиций… Ха-ха! Куда же вы бежите? Я вас обманула. Я вовсе не Елена, я Лида!..»
Бородин бежал по солнечной степи за женщиной в голубой легкой косынке и никак не мог ее настигнуть. Только приблизится, протянет руку, а она сразу же рванется вперед на целый километр. Тогда он понял, что женщина не идет, а летит, что это не Елена и не Лида и что это хотя и происходит сейчас, но время какое-то иное…
И снова, будто от толчка в бок, проснулся. Широко открытыми глазами он смотрел в темноту н мысленно ставил рядом два женских лица, закрывал глаза и вглядывался, вглядывался, пытаясь найти между ними общее, и находил, как ему казалось, и терялся в догадках.
«Неужели прошлое будет всегда тревожить меня, напоминая о себе то тем, то другим? Куда от него деться?» — думал он, поворачиваясь в кровати на правый бок, на котором скорее засыпал.
«Что же я никак не засну? Давно со мною такого не было. А все из-за Елены! Почему вдруг взбрело мне в голову, что она похожа на Лиду? Столько прошло времени, черты Лиды уже наполовину стерлись в моей памяти, а фотографии нет, чтобы проверить. Может быть, у кого-нибудь в хуторе хранится? Вряд ли. Лида была сирота… сирота… как и Елена. Надо спать! Что я в конце концов! В последнее время вроде избавился от бессонницы, спал нормально, семь-восемь часов, но вот стоило поволноваться…» Но чем больше Бородин думал о сне, тем дальше он бежал от него.
«В какой-то период своей жизни нужно вернуться к истокам, — размышлял он, словно кому-то возражая. — Хорошо видно не только сверху. Иногда снизу виднее…» И перед глазами возникло подворье, которое он вчера посетил.
Кое-где из земли выступал каменный фундамент: на этом месте был когда-то дом. Да, был, точно был. Вон там, у водостока, стояла ослизлая бочка с протухшей дождевой водой, и в зеленой глубине вертелись головастики, похожие на запятые. Посреди двора, под древней грушей, был глубокий колодец. Когда доставали воду, по-стариковски скрипел гладкий надтреснутый валик, потертый железной цепью. До чего же отчетливо врезалась в память каждая подробность! На месте колодца осталась лишь забросанная мусором яма. По вечерам на крыльце перед утоптанной площадкой, куда курам высыпали корм, рядом с грядкой красных маков, огороженных сухими колючками, любил сидеть отец. Это был неразговорчивый, медлительный и мудрый старик. То ли он наблюдал за неприхотливой жизнью на пятачке, то ли был погружен в раздумья о прожитом… И в семье, и в колхозе к каждому его слову прислушивались. Отец был из зажиточной семьи, но в гражданскую войну ушел к красным. В первые же годы советской власти передал свое движимое и недвижимое имущество вместе с ветряком коммуне, был председателем сельсовета, гонялся за бандитами, и бандиты его не забывали… Мать рассказывала: однажды поздно ночью забарабанили в окно. Отец откинул занавеску и отшатнулся. На него в упор через стекло смотрел атаман разгромленной неделю назад шайки, хуторской кулак Мишка Отченашенко. На шее у него висел обрез. Верст пятьдесят отец тогда преследовал атамана, но не настиг: беглец затерялся где-то в степных буераках.
— Открой, Никандр, хочу с тобой побалакать, — донеслось со двора.
— Не открывай! — всполошилась мать. — Порублят. Он не один… Я скажу, что тебя нет дома.
— Не бойся, не трону. Открой, — настойчиво требовал голос снаружи.
— Нету его… Уехал в город! — крикнула мать.
— Не ври. Знаю, что дома. Сдумает бежать, так я его быстро настигну. Слухай, Никандр, просю по-хорошему. Нужно мне с тобой по душам побалакать.
Отец подошел к двери, отстранив напуганную бледную мать. Загремел засов. В комнату ввалился здоровенный круглолицый парень с засохшим кровоподтеком на щеке, обтрепанный, грязный, распространяя по комнате острый запах давно не мытого тела. Видно, не сладко жилось в бандитах. Дрожащей рукой мать зажгла лампу. Отец, стоя у печи, пристально смотрел на Мишку Отченашенко. Атаман сел на лавку, положил под руку обрез, простуженно откашлялся.
— Принеси что-нибудь повечерять, хозяйка.
Мать, суетясь, положила перед ним краюху хлеба, кусок сала, налила из кувшина в алюминиевую кружку молока. Кувшин оставила на столе.
— Небось самогонка есть, — сказал Отченашенко, усмехнувшись. — Ты мне налей чарку.
Выпив, он не спеша, но с жадностью проголодавшегося человека принялся за еду. Немного погодя, судорожно глотая плохо пережеванный кусок, сказал:
— Ты, председатель, за мной гнался, не догнал, а я сам к тебе пришел. Бери. Выдавай советской власти.
Отец молчал.
— Или, может, мне самому сдаться? Прийти, упасть в ноги, попросить пощады? — продолжал Отченашенко, зло щуря маленькие глазки.
— Давно пора, — сказал отец.
— Много грехов за мной. В расход пустят. Лучше волком по степи рыскать, зубами клацать с голодухи, да вольному.
— Долго не намотаешься.
— Сколько духу хватит… Не подходи с этого боку! — гаркнул Отченашенко, хватаясь за обрез, когда мать потянулась к столу убрать пустой кувшин.
— Христос с тобой! Не подхожу, не подхожу, — мать попятилась, замахала обеими руками. Отец у печи отвернулся, пряча в усах улыбку.
— Чего лыбишься? — сверкнул на него глазами атаман и встал из-за стола. Он взял обрез наперевес, щелкнул затвором. Отец побледнел. Мать упала на колени:
— Не сироти детей. Не принимай на свою душу еще один грех. Она и так у тебя черная…
— Тю, дура, разревелась… На что мне твой председатель сдался. Нехай его черти возьмут. Принеси мне буханку хлеба и сала. Да живей!
Мать проворно исполнила приказание. Атаман, не опуская обреза, говорил:
— Заверни в полотенце. Добре. А теперь положи мне в сумку… Добре. Ну, хозяева, спасибо за вечерю. Не поминайте лихом. Извиняйте. Я пошел. Что же ты мне посоветуешь, Никандр Яковлевич?
Он стоял уже у двери. Отец словно прирос к печке.
— Думаешь, не расстреляют, если приду с повинной?
— Я тебе уже говорил, — коротко, сквозь зубы выцедил отец.
— Брешете вы все… Ладно. Я вот чего к тебе. Присмотри за племяшком Филькой. Батьку его зарубили-таки красные, настигли у Джурака в камышах… У-у-у-у! Ладно, ладно, не об этом сейчас речь. Присмотришь за племяшком?
— Отчего же не присмотреть? Мальчик тут ни при чем, наших счетов не знает.
— К себе брать его не след. Ненароком еще один большевик вырастет. У моей сестры он будет возрастать. Ты им только не дай от голоду подохнуть. Обещаешь помогать?
— Обещаю.
— Ну и за это спасибо.
Отченашенко толкнул дверь, пригнулся, чтобы не стукнуться о притолоку. На дворе, раскурив цигарку, закашлялся. По окну прошла темная тень. Послышался неторопливый цокот копыт притомившейся лошади.
Через неделю, придя с работы домой, отец сообщил, что атаман сдался властям.
А Филипп рос в хуторе… Вася, поощряемый отцом, с ним дружил, но без охоты: Филипп был необщительным, замкнутым подростком, да и старше годами, хотя учились в одном классе.
— Что это у тебя? Свинячья морда? Потеха! — остановил он Васю как-то у калитки.
— Маска. Пойдем вечером в школу?
— А чего я там не видел?
— Ребята концерт готовят.
— Ну и пусть. А мне какое дело?
— Интересно.
— Нашел чего интересного.
— Ну тогда побежали в библиотеку за книжками? Про Мюнхгаузена возьмем.
— Чего?
— Книжка такая есть. Здорово написана. А на картинках люди какие чудные.
— Книжки тут еще. Ученый нашелся! Иди сам.
— Эх ты, тютя-матютя… Не хочешь в библиотеку, так пошли к нам играть.
— Не пойду. Овец стеречь моя очередь. Если хочешь, давай, как стемнеет, к учителю за голубями полезем. Сколько их там развелось…
Случалось, они крепко ссорились. Однажды Филипп перегородил Васе дорогу. Вспомнив какую-то давнюю обиду, он ершился, сжимал кулаки и расставлял ноги с явным намерением подраться. Вася растерялся: на нем были отутюженные брюки, белая сорочка, а голову украшала первая, с любовью заведенная шевелюра. Он шел на свидание к однокласснице Лиде. Ввяжешься в драку — что будет за вид?
— При-че-сал-ся! — презрительно цедил Филипп. — Хочешь, я тебе сейчас нос расквашу, чтоб знал наших?
— В кино опаздываю. Пропусти.
— Опаздывает. Шишка!
— Пропусти, говорят тебе.
— Кто бы говорил… Много тут вас, красавчиков, развелось. Хоть одному нос расквашу.
Филипп издевательски тянул время, в драку не вступал, но готов был в любую минуту пустить в ход кулаки. Вася не знал, что делать, попытался примириться и лишь раззадорил мальчишку. Как видно, он хотел, чтобы Вася опоздал в кино.
— Слышь, красавчик, увижу с Лидкой — пеняй на себя! — вдруг зло сказал Филипп и крутанул на Васиной рубашке пуговицу так, что она с «мясом» оказалась у него в руках. Но тут подошел отец, Филипп сразу стих, воинственного пыла как не бывало. Теперь на него просто жалко было смотреть.
— Ну что тебе нужно? Говори! — отец положил руку на плечо мальчишки.
— Я больше не буду, дядя. Не бейте меня.
— То-то…
Но как только он отошел на порядочное расстояние, Филипп снова перегородил дорогу с нахальной улыбкой.
— Что же ты врал отцу? — попробовал усовестить его Вася.
— А чего не соврать? В кино я тебя все равно не пущу и повыдергиваю волосы, чтобы не заводил прическу!
В клуб Вася так и не попал, в конце концов подравшись с Филиппом. Ворот рубашки был разорван, на локтях и коленях отутюженных брюк были наерзаны грязно-зеленые пятна: падали в траву, катались по пыльной дороге. В довершение всего Васе крепко влетело от отца… Да, Бородин и в детстве «дружил» с Филиппом, как собака с кошкой. Нет, лычко с ремешком не вяжут, конь волку не брат.
Как все хуторские мальчишки, Вася рос под впечатлением гражданской войны, о которой много наслышался рассказов, играл в красных и белых, пионером ходил в походы по родному краю, собирал гербарии, убирал кукурузу в колхозе и любил песню — постоянную попутчицу детства и юности. Оседлав длинные хворостины, размахивая деревянными саблями, «конники» вразнобой голосисто выкрикивали:
А потом, собравшись тесным кружком в яру над Ивой, старательно тянули:
Позже полюбилась бодрая, звонкая песня:
Эту песню, взобравшись на старую яблоню и натолкав за пазуху плодов, горланил белоголовый разбитной мальчишка. Он с таким удовольствием, так задорно выкрикивал слова, точно на самом деле мчался на каком-то фантастическом паровозе прямиком в неведомый коммунизм.
Лида жила по соседству с заброшенным кулацким садом, где все лето шастали мальчишки. Она открывала окно и, делая вид, что читает книгу, поглядывала на Васю, а однажды подошла к дереву.
— Хочешь, покажу шелковицу? Гибель сколько ее там! — сказала она, закрываясь книгой от солнца.
Поделиться книгой: