Помоги проекту - поделись книгой:
— Принимай еще гостей, Анастасия, — сказал он с усмешкой.
Хозяйка завернула в половую тряпку неподдающийся сапог и с такой силой потащила на себя, что Филипп Артемович съехал с лавки и запрыгал на одной ноге.
— Здоровая же ты баба, это дело.
Рубцов умолк, прислушиваясь к голосам в сенях, и, когда Сайкин появился на пороге в тапочках на босу ногу, встал навстречу, радостно улыбаясь:
— Заходи, заходи, мы тут малость того…
— Ясно, — сказал Филипп Артемович, присаживаясь к столу. — У меня дома грамма не выпил, а у людей уже полштофа опорожнил. И про Бородина забыл.
— На полчасика забежал. У шофера скат спустил. Тут недалеко чинит. — Рубцов прислушался, но с улицы не доносилось никаких звуков, лишь что-то трещало, шкварилось в печи и остро пахло пережаренным салом.
— Мам, яичница пригорела! — крикнула, смеясь, Нюра и повернулась к Рубцову: — Так что же страусы?
— Страусы, значит, водятся в пустыне Сахаре и яйца кладут в песок…
Нюра хихикнула, вспомнив рассказ Захара о пушистых кроличьих яйцах.
— Видно, сладкое любят?
— Почему сладкое?
— Так ведь Сахара же. Сахару-песку там много, что ли?
— Эх, Нюра, сама ты, как сахар… — Под столом что-то произошло. Нюра вдруг вспыхнула, загремела табуреткой, отодвинулась от стола и одернула юбку.
— Говорите, да не заговаривайтесь. А то опять очки потеряете. Страус еще мне!
Рубцов захохотал:
— Шустрая, ну и шустрая девка!
Филипп Артемович косил взгляд то на вдовушку, то на ее дочь и не понимал, к кому пришел его друг и как ему, Сайкину, следует себя вести. Он выпил рюмку лимонной водки, но свою поллитровку не достал, в разговор не вступал, только тупо смотрел на разболтавшегося Рубцова. Потом тяжко вздохнул и принялся за куриную лапу, рвал зубами недоваренное мясо, облизывал сальные губы. Не то во хмелю, не то дурачась, Рубцов плел такое несуразное, что Сайкину было неловко за своего друга. Хозяйка снисходительно улыбалась и все хлопотала возле гостей. Застучал мотор, к дому подъехала машина. Рубцов стал прощаться и что-то шепнул Нюре, отчего она досадливо отмахнулась.
— Мед дареный не забывай, — сказал с ехидцей Филипп Артемович.
— Возьмите, возьмите. У нас, слава богу, своего хватает! — Хозяйка пыталась сунуть банку в портфель, но Рубцов решительно отвел ее руку, потряс портфелем:
— Там у меня бумаги важные. Кушайте на здоровье.
— Даром что не свой, — буркнул Сайкин.
— Нюра, проводи гостя! — строго сказала хозяйка.
— Сами дорогу найдут. — Нюра сердито отвернулась.
— И не стыдно тебе. Иди проводи!
— Вот навязались. Сейчас уберусь…
— Ей все равно на дежурство. Свинья супоросная в группе. — Мать подтолкнула Нюру к двери. — Подкиньте до фермы, Дмитрий Дмитриевич.
— С удовольствием. А на зайца обязательно приеду, Филипп Артемович.
Сайкин отмахнулся:
— Ладно, ладно. Будем рады.
— Не-ет, Филипп Артемович. — Рубцов поймал его руку и сжал до хруста. — Вижу, что думаешь обо мне нехорошо. Мол, серьезный товарищ, а ведет себя недостойно. Так, а?.. У меня эта серьезность вот где! — Рубцов ткнул пальцем в печенку. — Э-э, ничего ты не понимаешь. Прощай!
Закрыв дверь на задвижку и подождав, пока машина отъехала от дома, хозяйка вернулась к печи, резвая и веселая. Она била яйца о край сковороды и, высоко поднимая, разламывала пополам; белок вытягивался, студенисто дрожал и шлепался вместе с желтком на раскаленную сковороду. Брызнуло, зашипело, затрещало растопившееся сало. Хозяйка стряпала у печи сноровисто.
— Я вам, Филипп Артемович, свеженькой изжарю. А вишневка какая припрятана. Берегу для вас.
Сайкин, опустив голову, вяло пережевывал корочку хлеба. К яичнице не притронулся, она так и застыла в пузырях, с помутневшими желтками и побелевшим свиным салом, но наливку отведал. Хозяйка принесла ее из кладовки, тщательно стерев фартуком с бутылки пыль. Анастасия Кузьминична, точно в чем-то провинилась перед гостем, выказывала ему всяческое внимание: то поправляла на его коленях полотенце, то подливала в стопку кроваво-красной вишневки, то нарезала ломтями хлеб, которого и так хватало. Все эти услуги Филипп Артемович принимал как должное и что-то бормотал себе под нос.
Хозяйка мимоходом заглянула в зеркало, поправила волосы, одернула юбку. Была она крепко сбитой и еще не старой бабой, на которую мужики непременно оглядывались, встречая на улице.
— Давненько вы не были у нас, Филипп Артемович.
Гость молчал.
— Притомились? Куда там, после таких дебатов… — Хозяйка присела на край табуретки напротив Сайкина, заглянула ему в глаза, заискивая:
— Может, вам постельку постелить?
— Незачем. Я домой пойду.
— Так поздно! Да еще выпивши! Я всю ночь глаз не сомкну, буду беспокоиться: может, в силосную яму свалился, ногу сломал. Нет, нет, я вас не отпущу, Филипп Артемович.
Она сняла с кровати покрывало, сложила вчетверо и повесила на спинку, привычно и в то же время с особенной старательностью подбила перину, разложила подушки.
— Ну, я пошел, — сказал Филипп Артемович, вставая, не глядя в ту сторону.
— Вы это всерьез? — удивилась хозяйка, и улыбка сошла с ее губ.
— Обидела ты меня крепко, Анастасья.
— Так я ж его не тянула, сам приперся, черт плешивый! Что ему нужно, не знаю. Может, он к Нюре? Так старый уже. Из-за этого, Филипп Артемович…
— Мне завтра спозаранку ехать в райцентр. А медок свой я заберу, это дело. Из принципа.
Филипп Артемович подбросил на ладони банку, так и не распечатанную, горлышко которой он час назад аккуратно завязал лоскутом, сунул под мышку.
— Берите, берите. Если желаете, так я вам еще налью, — сказала хозяйка со слезами на глазах, обиженно поджимая губы.
Сайкин не ответил, вышел в сени.
Дома, раздеваясь, он прислушался: показалось, что Елена ворочалась и вздыхала. Он заглянул в ее комнату, хотел заговорить и не решился, зашлепал босыми ногами к своей кровати. Потушил свет. Голова тяжело упала на подушку. Не досада и зло на приемную дочь, с которой почему-то все трудней было находить общий язык, и не Анастасья, и даже не Варвара гнали прочь от Сайкина сон. Весь этот вечер занимал его Бородин. Не рад ему был Филипп Артемович, ох как не рад! Давняя, полузабытая история вдруг обернулась тревогой за собственное благополучие.
7
Елена не спала: то вспоминала встречи в трамвае, то те несколько часов, проведенных с Бородиным в одном купе вагона… Она перевернула подушку. Приятный холодок на щеке, но всего какую-то минуту, и снова — будто горячая лежанка. Поднялась с кровати, притворила дверь в комнату, где спал Филипп Артемович, включила свет. У лампочки затолклись мотыльки, вихрем влетела со двора бархатистая ночная бабочка, покружилась и припала к груди Елены, будто дорогая, тонкой вязи брошь. Елена спрятала бабочку в горсти, и та зашуршала крыльями, оставляя на ладонях рыжую пыльцу. Елена подумала, не посадить ли бабочку в спичечный коробок, как это делала девчонкой, собирая школьную коллекцию, но осторожно раскрыла ладони и выпустила. Постояла у распахнутого окна, перед загадочно шептавшей листьями, звеневшей цикадами темнотой, подошла к комоду, достала платье в английском стиле и туфли на тонком каблуке. Чего только в глухом хуторе не взбредет в голову! Она оделась, легким движением руки взбила прическу и прошлась перед зеркалом — статная, высокая. Вот бы показаться в этом наряде Бородину! Он бы по-настоящему оценил ее костюм и фигуру, не в пример Варваре. «Какая я все-таки наивная!» — Елене стало стыдно, она торопливо разделась и юркнула в постель. Как почти все девушки, Елена в раннем возрасте много читала и, наверное, поэтому мыслила книжными фразами. «Мужчина с седеющими висками, с задумчивым взглядом голубых глаз, — думала она о Бородине. — Эта ранняя седина, эта грустинка в глазах… как они облагораживают его лицо!» Когда-то, еще девчонкой, перед сном она предавалась мечтам о герое, смелом и целомудренном. Она зачитывалась книгами, ходившими по рукам в школе, — пожелтевшая, истрепанная стопка листков, обернутых газетой, первых страниц обычно не хватало, и нельзя было определить, кем и где издана книга, что за название, кто автор. Но это не имело значения. Книги тайком читали во время уроков, а дома ночь напролет при свете карманного фонарика, накрывшись одеялом с головой. Вычитанные из книги истории, военные и любовные, продолжались уже во сне. Тут была варфоломеевская ночь, вопли гугенотов и среди них растерянная Елена, тут дышали жаркими испарениями африканские джунгли, сквозь которые продирались изможденные, оборванные путешественники, преследуемые туземцами. Тут сотрясали землю стада бизонов, и всадники в пирогообразных сомбреро метали лассо, тут поднимался из снега и льда сказочный город и бородатые бояре, развалясь в расписных санях, мчались в снежном вихре. Смех, крики, белая пыль и замурованная в ледяном доме Елена. Она пробивалась к своему герою через тысячи преград, и в конце концов они встречались. Это происходило чаще всего на необитаемом острове…
Сказочные девичьи мечты до сих пор не оставили Елену, и она представляла теперь героем Бородина, то влюбленного в нее, то строгого и недоступного. В памяти всплывали обрывки фраз, какие-то незначительные эпизоды из прожитого, потом все это заволоклось дымом, и в дремотном калейдоскопе вдруг отчетливо прояснился поразивший ее образ. Бородин спускался по бесчисленным гранитным ступенькам огромного дома с колоннадой, ниже и ниже, вот по-ровнялся с Еленой. Девушка сделала навстречу шаг, протянула руку, но Бородин, гордый, высокомерный, в элегантном черном костюме, прошел мимо. Елена вздрогнула и проснулась. Лежала потная, раскидав по постели руки и ноги. Подушка съехала на пол, и вмятина от головы была влажной. Наверное, в эту ночь спокойно уснуть было невозможно. Елена подошла к раскрытому окну, перевесилась через подоконник в сад. Из темноты дохнуло теплотой, густыми запахами цветов. Освежая, волнами набегал прохладный воздух от речки. Елена спрыгнула в сад и побрела по стежке. Смутное томление, от которого горели щеки, влекло ее дальше и дальше от дома, тревожа и радуя. Елена ожидала чего-то необычного, может быть встречи с человеком, которого она могла полюбить. Снова вспомнился Бородин и странный сон. «Это неспроста», — подумала она и протянула вверх руку, в гущу листвы. Деревья были обсыпаны яблоками-китайками. Елена сорвала горсть, попробовала на зуб (мякоть была терпкой) и выплюнула, а две сережки повесила себе за уши. Под ногами трещал сушняк, давно не было дождя, припыленные листья и плоды на деревьях напоминали о дневном зное.
Послышались шаги. По стежке шел мужчина. Елена уже хорошо его видела, здоровенного, с посеребренными луной волосами. Они были всклокочены, точно на ветру. Елена сделала навстречу шаг и остановилась в нерешительности. Мужчина размахивал руками, хватался за голову, что-то бормотал. Елена испугалась и побежала в глубь сада. Она спустилась к речке, села на берегу и долго смотрела на лунную дорожку, на игру света и воды. Кто бы мог это быть? Что за взъерошенный чудак, с которым она чуть было не столкнулась? Как бы не председатель-стихотворец.
На той стороне речки, под обрывом, стояла в обнимку пара. Он был в белой рубашке. Елена почему-то подумала о Саше Цымбале, но, как ни приглядывалась, узнать его не могла. Девушка, одетая в темное, сливалась с берегом, лишь по грубоватому голосу Елена догадалась, что она была не очень молода. Двое шептались, целовались и, боясь чего-то, расходились в разные стороны, но снова бросались навстречу друг другу и сплетались в объятьях. И вдруг, словно потеряв равновесие, упали на песок… Елена вскочила, побежала по берегу. Гулкими толчками билось сердце, к горлу подступил жесткий комок. Хотелось плакать. Она уже не знала, сколько времени бродит по хуторским садам. Вышла к какому-то дому. Светилось одно окно. Через легкую занавеску была видна бегающая по стене тень человека. Она надвинулась на окно. Распахнулись створки, и кто-то громко сказал в темноту:
Человек, закрыв лицо руками, закончил тихо, почти шепотом:
Елена на цыпочках отошла в тень деревьев, боясь, что ее заметят, и с любопытством слушала человека в окне. Она узнала председателя колхоза, который, наверное, только что вернулся из города, и это, конечно, его она встретила на стежке в саду.
— Плохо! Очень плохо! — сказал человек в окне и сжал руки в кулаки, оперся ими о подоконник, глядя прямо на Елену, но не видя ее.
Елена сжалась в испуге, потихоньку выбралась на улицу и там облегченно вздохнула. По дороге катил грузовик, яркий свет ослепил Елену. Она отвернулась и притулилась к забору, чтобы ее не узнали. Дохнуло бензином, пылью и теплотой мотора. Грузовик остановился, завизжало опускаемое стекло ветрового окна, и Захар Наливайка высунулся из кабины:
— Не спится?
— А тебе что за дело? Выключи фары!
Захар погасил свет и открыл дверцу:
— Садись, Елена. Прокачу! Ночка какая!
— Вот еще выдумал! Что это ты разъезжаешь так поздно?
— Председателя доставил со станции, а потом ездил заправлять машину. Завтра с утра кукурузу возить. Садись. Прокачу!
Елена поколебалась и села, хотя это и выглядело дико, хотя она и побаивалась Захара. Он выкатил в степь свой драндулет, как окрестили старый грузовик озорные хуторские парни, и тот, переваливаясь с боку на бок, подпрыгивал и скрипел на ухабах, дребезжал, лязгал железом. Елена высунулась из окна, жмурилась, подставляя ветру лицо. Дорогу перебежала лиса и, не повернув головы в сторону машины, вильнула рыжим хвостом, пропала в кукурузе… Вдоль лесопосадки протрусила собачья семья: три молодых и два матерых пса. Рассказывали, что они по всем правилам охотились за лисами и зайцами: одни гнали зверье по полю, другие перехватывали. Псы не кинулись с лаем под колеса грузовику, а, виляя хвостами, проводили его добродушными взглядами… А вон уже забелели крайние хаты. Трехтонку грузно подкинуло. Елена прижалась к Захару и улыбнулась: «Извини…» При въезде на мост через Иву машину снова так сильно тряхнуло, что Захар оказался в объятьях перепугавшейся девушки. Давеча он заметил, как она была легко одета, просвеченная лучами фар, в одном коротком халатике. Грузовик заглох. Елена отодвинулась, поправляя волосы, недовольная.
— Куда у тебя глаза смотрят? Водитель несчастный…
Захар сердито выстрелил дверцей кабины и пошел к мотору, откинул капот. Елена вслед за ним спрыгнула на дорогу, походила взад-вперед, перемахнула через кювет и села под яблоней, в тени. Она поджала длинные ноги, обхватила их руками, на колени положила голову, наблюдая, как Захар возится в моторе.
— Что там стряслось? Давай побыстрей. А то утро скоро! — крикнула она нетерпеливо.
Захар лишь что-то промычал в ответ и еще старательнее ощупывал и проверял мотор. Невдалеке, между камышей, глянцевито поблескивала вода. Плюхнулась крупная рыба, было видно, как она, изогнувшись, серебрясь, точно ущербленный месяц, на секунду повисла над водой. К берегу волнами пошли круги. Захар искоса взглянул на Елену под деревом. Он видел ее даже тогда, когда спиной к ней копался в моторе.
— Скоро ты? — снова нетерпеливо крикнула Елена. — А то я пешком пойду.
Захар, как глухонемой, подошел к дикой яблоне, бухнулся рядом с девушкой.
— Ты чего?
— Елена… слышь?.. Елена… подожди… под…
Елена отпрянула, презрительно взглянула на сидевшего на земле растерянного Захара и, ничего не сказав, пошла в хутор. Захар побежал к машине, мотор тут же завелся. Грузовик нагнал девушку и остановился так, что взвизгнули покрышки. Распахнулась дверца:
— Садись!
— Сама дойду.
Елена даже не оглянулась. Грузовик угорело промчался мимо, обдав ее облаком пыли. И тут все, что с вечера томило, распирало грудь, вырвалось наружу. Елена заплакала, громко всхлипывая.
Долго не спали еще двое полуночников. Оми бродили по берегу Ивы, по садовым стежкам. Слова не шли. И без них было тяжело. Варвара только поглядывала на Сашу влажными глазами: неужели больше им не встречаться? И это последнее свидание?
— Желаю тебе, Саша, одного хорошего…
Варвара вытерла концом косынки слезы, шумно потянула носом воздух, не замечая, что Саша совсем скучный. Он как бы отбывал повинность.
Непонятно было: парень щеголь, волосы подвиты. Костюм самого лучшего покроя, какой нашелся в райпотребсоюзе. Почему же красавицам девчатам он предпочел замужнюю бабу? Это была загадка не только для всего хутора, но и для самого Цымбала.
Он ненавидел Варвару и не мог освободиться от непонятной силы, которая даже после ссоры и, казалось, полного разрыва с Варварой все еще над ним властвовала. Сколько раз Саша просыпался в холодном поту, чудилось, что Варвара сердится на него и пускает в ход свои цыганские чары. А когда он встречался с другой девушкой, Варвара будто становилась между ними, мешала сближению, путала Сашины мысли, и он, разговаривая с другой, ловил себя на том, что думает о Варваре.
У околицы она с бесстыдной улыбкой заглянула парню в глаза:
— Так вот и расстанемся?
— Спать пора.
— Не усну я, Саша. Дома все перемыла, устала, думала, лягу в постель — как в колодец провалюсь. Нет, не идет сон. И ты, Сашок, вижу, мучаешься. Ведь не хочешь меня бросать. Не хочешь? Признайся!
— Чего тебе надо?
— Хочу пожалеть. Похудел, глаза впали…
— Жалей своего Сайкина.
— Эх, Саня, думаешь обо мне нехорошо, — вдруг заговорила Варвара полушепотом, с надрывом, и от волнения на глазах ее заблестели слезы. — Кто я за Сайкиным? Ни девка, ни баба, ни вдова. Я его не люблю. Просто даже презираю. Два месяца уже врозь.
Не муж он мне, а так, пришей-пристебай! Часа не была с ним, как с тобой сошлась.
— Нашла утешителя!
Но эту раздражительность, этот тон Варвара принимала как должное, не обижалась, была терпелива и снисходительна, как сиделка к больному.
— Куда мне податься, несчастной? Старый муж так удушлив, молодой так не сдружлив.
Поделиться книгой: