10 безумных лет. Почему в России не состоялись реформы

Другая статья была посвящена моей любимой теме: венчурному (рисковому) финансированию нововведений в промышленности — и вышла, насколько помню, в «Рабочей газете». Вдруг меня начинают повсюду искать и срочно вызывают в институт. Оказалось, что статью прочитал советский премьер Н.Рыжков, подивился и приказал тогдашнему председателю Госбанка СССР Н.Гаретовскому рассмотреть ее на правлении банка с моим участием.

И вот я в родном банке — с трибуны читаю лекцию коллективному руководству банка. Рядом сидит Н.Гаретовский, председатель Промстройбанка независимо-вредный М.Зотов и многие другие известные люди. Запомнилось, что один заместитель председателя Внешторгбанка попытался меня прервать и чему-то поучить. Я попросил его слегка помолчать, что возымело действие. Никто больше не пытался меня «ставить на место».

Любопытный случай был и со статьей в «Экономической газете» о Внешэкономбанке СССР. Маленькая заметочка, вышедшая благодаря сотруднику газеты и моей соученице по Московскому финансовому институту Т.Валовой, вызвала огромное раздражение в этом банке. В заметке говорилось о неэффективности наших валютно-финансовых механизмов взаимоотношений с зарубежными странами.

Председатель Внешэкономбанка Ю.Московский даже «расписал» ее своему внутреннему куратору от КГБ с просьбой разобраться, что это за Б.Г.Федоров и кто за ним стоит. Затем мне позвонил приятель (мы вместе учились в институте) и сказал, что комитет ВЛКСМ Внешэкономбанка хочет обсудить заметку на заседании чего-то вроде экономического клуба. Я, разумеется, пришел, не подозревая подвоха.

Комната была забита начальниками отделов, присутствовали даже несколько начальников управлений и заместитель председателя банка В.Хохлов (ныне председатель Международного банка экономического сотрудничества). Перед каждым лежала ксерокопия моей заметки, и все они начали дружно, распределив роли, на меня «наезжать», обвиняя во всех смертных грехах.

Ничего у них не получилось. Я стал успешно «нападать» на всех по очереди, и нервы у некоторых «патриотов» банка не выдержали: некоторые даже вышли в раздражении из комнаты. Помню, за спиной у меня непрерывно «шипела» и возмущалась женщина-ветеран.

Однако я, как мне кажется, выдержал это суровое испытание, и некоторые участники «встречи» подошли и поздравили меня. Надо сказать, что я испытал тогда чудовищное нервное напряжение, у меня в буквальном смысле слова дрожали ноги. Я ведь ожидал дружеского «трепа» со сверстниками, а попал на агрессивное коллективное осуждение. Зато после этого мне уже ничего не было страшно, и я всегда смело ввязывался в любые дебаты.

В чем была причина такой реакции коллег? Просто я открыто назвал несколько уязвимых мест советской банковской системы применительно к Внешэкономбанку СССР, вынес сор из избы и это задело квасных внешэкономбанковских патриотов. Правда, в частных беседах все со мной соглашались.

Любопытно, что через один или два года уже в ЦК КПСС я услышал отголоски этой статьи. Один бывший заместитель секретаря парткома Внешторгбанка СССР, попавший в ЦК КПСС инструктором (то есть на ранг ниже меня), усердно распространял досужие домыслы о том, что я в газете напечатал какую-то секретную информацию о Внешэкономбанке СССР, совершив чуть ли не государственное преступление!

Глупость и неэффективность нашей экономики надо было, оказывается, держать в секрете! И это при том, что у меня никогда не было допуска к действительно секретной информации. Так я впервые столкнулся с клеветой в свой адрес, к которой не могу привыкнуть до сих пор.

Написал я также по западным источникам и небольшую статейку (в «Московских новостях», где с удовольствием сотрудничал с В.Гуревичем) о внешнем долге СССР. Ничего там особенного не было, но она произвела большое впечатление на чиновников. Меня вскоре вызвали в Государственную внешнеэкономическую комиссию Совета Министров СССР на беседу.

Ответственный сотрудник ГВК, прикрывая от меня рукой секретную справку, сравнивал мои данные со своими цифрами, задавал удивленные вопросы. Секретом наш внешний долг был тогда только от собственного народа! И после этого Н.Рыжков и другие деятели того периода рассказывают о высоком профессионализме своего правительства (даже пишут на эту тему книги).

Еще один интересный случай произошел в декабре 1988 года, когда вышло постановление Совета Министров СССР о совершенствовании внешнеэкономических связей. М.Бергер сразу попросил меня прокомментировать его в газете, и мой довольно резкий комментарий был напечатан чуть ли не на следующий день, причем на первой странице «Известий».

Статья вызвала яростное негодование чиновников. Никто не мог поверить, что такой материал не был заказан и санкционирован, например, ЦК КПСС в качестве политической интриги против Совмина СССР. Стали даже искать, кто стоит за Б.Федоровым. Между тем это произошло совершенно без связи с властными структурами.

Меня в тот период просто распирали идеи, и одна из них заключалась в создании совместного банка с иностранным партнером. Я несколько раз встречался с некоторыми высшими руководителями Промстройбанка СССР и писал для них бумаги, стараясь подвигнуть на такой проект. К сожалению, они так ничего и не сделали и упустили свой шанс.

Помнится, что в тот период пребывания в ИМЭМО АН СССР я выиграл одну из поощрительных премий (400 руб.) на конкурсе на лучшее предложение по совершенствованию народнохозяйственного механизма СССР, проводившемся обществом «Знание». Мой доклад был посвящен тому, каким образом должна реформироваться наша банковская система. Вскоре начавшаяся реформа внешне весьма походила на мои предложения.

Одной из тем, над которыми мне приходилось довольно много работать в ИМЭМО, была конвертируемость рубля и множественность валютных курсов. Дело в том, что уже на июньском Пленуме ЦК КПСС в 1987 году впервые упомянули конвертируемость рубля, и этот вопрос перешел из сферы теории в практику.

Понятно, что одной из предпосылок конвертируемости должна была стать отмена множественности валютных курсов. Реформаторы же из советского правительства, напротив, ввели тысячи «дифференцированных валютных коэффициентов», то есть почти по каждому виду операций должен был действовать особый валютный курс. Нелепость! В тот период мною было написано множество материалов для «инстанций» на эту тему, я участвовал в конференциях и в конкурсе, правда неудачно, на лучшую работу по введению конвертируемости рубля.

В тот же период в своем обычном духе я без предварительных переговоров послал по почте статью о конвертируемости в журнал «Коммунист» (так я пробрался без блата во многие журналы) и статью приняли. Работал со мной Н.Масленников, который до сих пор является одним из главных советников и спичрайтеров В.С.Черномырдина. Статья, на мой взгляд, получилась весьма неплохая, и я до сих пор горжусь ею.

Запомнилось обсуждение проекта Закона о кооперации в нашем отделе внешнеэкономических связей. Помню, что я старательно читал этот проект, но так и не смог обнаружить ничего напоминающего о собственно кооперации. Я до сих пор гадаю: было это сознательное разрешение частного предпринимательства под видом кооперативов или случайный разворот событий по причине некомпетентности авторов.

Международные финансовые организации (МВФ, МБРР, БМР) тогда уже будоражили всеобщее воображение, и мы также участвовали в написании многочисленных бумаг по этому поводу. Я еще в институте выбрал МВФ как объект для своей курсовой работы (тогда никто не знал, что это такое), но и в конце 1980-х годов не мог себе представить, что когда-то сам буду работать в Вашингтоне.

Интересно, что когда в начале 1989 года шло выдвижение кандидатов в народные депутаты СССР, в ИМЭМО АН СССР обсуждались две кандидатуры — опального Б.Ельцина и Г.Каспарова. Несмотря на весьма либеральные и демократические взгляды в институте, кандидатура Б.Ельцина не нашла поддержки. Он вызывал большие подозрения в среде московской интеллигенции. Реакцию на него можно сравнить с нынешней реакцией многих интеллигентов на А.Лебедя. А вот за Г.Каспарова проголосовали охотно.

В ИМЭМО были написаны мои первые книжки. Сначала это был англо-русский глоссарий новых финансовых терминов, который потом превратился в словарь — его я до сих пор переиздаю. Появилась книжка «Современные валютно-кредитные рынки», ставшая основой моей будущей докторской диссертации. Также написал я и небольшую брошюру «Валютная политика СССР: взгляд в будущее», где рассматривались эволюция и перспективы валютной политики СССР. За эти работы мне никогда не было стыдно.

Очень интересной для меня была поездка в Литву в конце 1988 года. Должно было состояться выездное заседание академического журнала «Вопросы экономики» по проблемам регионального хозрасчета, и ЦК придавало этому мероприятию большое политическое значение. В редколлегию журнала входил один из заместителей директора ИМЭМО, но вместо него послали почему-то меня. Таким образом я оказался в одной компании с Л.Абалкиным, Н.Петраковым, Г.Поповым и многими другими, очень известными в то время, экономистами. Я был среди них самым молодым и самым не заслуженным.

Мероприятие проходило в условиях большого напряжения под жарким светом юпитеров и прицелом телекамер. Литовские экономисты, которые в то время поразили меня своей отсталостью в вопросах рыночной экономики даже по сравнению с Москвой, сидели с одной стороны большого стола, а московские «звезды» — с другой. Шло явное противостояние, причем больше политическое.

Как человек прямой и откровенный, я очень четко объяснил всем, что при разных денежных единицах не может быть единого государства. Деньги даже важнее армии. Литовцам это, естественно, не сильно понравилось. Кстати, часть моих записок в ЦК КПСС была посвящена борьбе с экономическим сепаратизмом. Я и сегодня глубоко убежден, что развала СССР (по крайней мере, в имевшей место форме) можно было избежать, если бы были приняты решительные меры.

Помню, что во время возвращения в Москву меня поразило количество водки, которую выпили некоторые именитые академики (закупили по две бутылки на человека). Академики ничем в этом отношении не отличались от колхозных механизаторов. После нескольких глотков я стал выливать свою порцию за нижнюю полку в купе, а потом мне прозрачно намекнули, что мое общество «великим» более не требуется.

Мне тогда казалось, что Л.Абалкин искренен в своем желании реформировать советскую экономику. После той поездки я ходил к нему в Институт экономики АН СССР и наивно приносил свои предложения по реформе, на которые никогда не было дано ответа. Увы.

Тогдашняя экономическая дискуссия в Литве была записана на видеопленку, затем ее неоднократно просматривали в ЦК КПСС, и там она произвела положительное впечатление. Заметили и мою статью о бюджетном дефиците, где я говорил в общем-то самые простые вещи о денежной массе и бюджетном дефиците СССР.

В конце мая 1989 года, по возвращении домой после двух месяцев пребывания в Глазго, меня вдруг пригласили в ЦК КПСС — в группу консультантов при социально- экономическом отделе. Это было для меня полной неожиданностью. Со мной там долго говорили о разных экономических проблемах и моих статьях, а потом отвели к своему начальнику и заместителю заведующего отделом Анатолию Илларионовичу Милюкову. Он также побеседовал со мной и внезапно сделал предложение поработать с ними. Я, честно говоря, не слишком тогда понимал, о чем идет речь, и вяло согласился. Мне уже начинало нравиться менять обстановку. Куда я иду, для меня было полнейшей загадкой.

В ПАРТИЙНОМ «ЛОГОВЕ»: ЦК КПСС

(август 1989 года — июль 1990 года)

Я никогда не был профессиональным партийным работником. Меня приняли в КПСС не в институте, как самых «шустрых», а только через четыре года работы в Госбанке СССР (в конце 1984 года). В моей семье я был первый и последний член КПСС.

Таким образом, приглашение в ЦК КПСС было для меня не только неожиданным, но и весьма интересным событием — я приобщался к миру, о котором почти ничего не знал. Тем более что и там я оставался исключительно экономистом и экспертом.

Секретное постановление Секретариата ЦК КПСС о моем назначении консультантом в специальную группу при социально-экономическом отделе было подписано лично М.Горбачевым. Но сам я, как ни странно, его никогда не видел, так как не был допущен к секретным документам. Таким образом я впервые столкнулся с высшим должностным лицом советского государства.

Назначение было для меня довольно неожиданным и лестным, так как я, честно говоря, и думать забыл через два месяца о предложении из «инстанции». Затем мне вдруг позвонили и сказали, что я завтра должен выйти на свою новую работу в группу консультантов.

Эта группа была обособленным подразделением социально-экономического отдела и насчитывала всего человек десять-двенадцать (всего в отделе было не меньше 150 человек), причем почти все были докторами экономических наук и существенно старше меня.

Консультант выше инструктора по рангу, и ему полагался отдельный кабинет. Я же был в нашем отделе моложе любого инструктора, не говоря уже о других консультантах. Мое назначение в ЦК КПСС без стажа партийной работы было подозрительным и вызывало предположение о «руке», которой никогда не было

В ЦК КПСС я впервые в жизни получил собственный кабинет в старинном здании на Ильинке (здание бывшего банка, где интерьеры сохранились только в библиотеке). У меня появилась вторая «вертушка» (телефон спецсвязи), солидное удостоверение, и я почувствовал себя весьма солидно и уверенно. Согласно бюрократической логике тогда и сейчас — только чиновник с кабинетом и вертушкой считался настоящим начальником.

Конечно, власть коммунистической партии была на излете. Уже отменили так называемый «кремлевский» паек и свободный вызов машин — по крайней мере, для консультантов. Не заметно было каких-то особых других привилегий.

Чувствовалось ревнивое отношение «домов» (Совета Министров и ЦК КПСС) друг к другу. Политическая обстановка была напряженной. Вместе с тем я очутился в гуще событий, связанных с попытками реформировать советскую экономику, и это было страшно интересно и даже увлекательно. Кстати, получить полезную информацию из ведомств, пользуясь «вертушкой», тогда было все еще можно.

Меня сегодня иногда спрашивают: «Вы же были коммунистом. Почему отказались от великих идей и партии?» Все просто. Честно говоря, идейных коммунистов я не встречал ни в Госбанке, ни в ИМЭМО, ни в ЦК КПСС[4]. Просто тогда существовала определенная государственная система, а для успешного выживания в ней нужно было быть членом партии. Если человек не хотел делать карьеру, то членом КПСС быть не надо было.

Чтобы поступить на международный факультет Московского финансового института, нужна была рекомендация райкома комсомола и московская прописка. Чтобы продвигаться по службе, выезжать в зарубежные командировки, улучшать жилищные условия и т. д., нужен был партбилет. Таковы были правила игры, и не я их придумал.

Многие бывшие диссиденты советского периода не смогли приспособиться к новой свободной жизни. Некоторые даже скатились к левым взглядам и стали публиковаться в «Правде». Советская система развалилась не только благодаря нескольким десяткам или сотням диссидентов, о которых 99 процентов наших граждан тогда почти ничего не знали, сколько благодаря необратимым внутренним изменениям в самой системе.

На мой взгляд, идейная сторона КПСС к тому времени настолько выродилась, что просто смешно о ней и говорить. Любой нормальный человек не мог в душе не стремиться к слому уродливой политической системы и возрождению России. А еще — к личному продвижению. К последнему стремились все «соображающие» члены партии и просто нормальные люди. Это в человеческой природе.

Я вовсе не лишен амбиций, но могу со спокойной совестью сказать, что всегда стремился к благополучию Родины, все мои научные и практические работы касались исключительно рыночной экономики, я никогда ничего не делал против своей совести. Мне не стыдно ни за одно свое действие. Слава Богу, что сегодня можно говорить то, что на самом деле думаешь.

Не секрет, что ЦК КПСС все еще рассматривался как лучший трамплин к высоким должностям в исполнительной власти. Поэтому в социально-экономическом отделе было много энергичных людей, обладавших большим опытом и интеллектом. И.о. заведующего отделом, например, был В.Можин — серьезный и профессиональный экономист.

Моим непосредственным начальником по группе консультантов был А.Милюков, энергичный, порядочный и непрерывно ищущий новые идеи человек. Ему не хватало, быть может, чуть-чуть храбрости и жесткости, а то он пошел бы гораздо выше по служебной лестнице и смог быть более полезен своей стране.

Тогдашний секретарь ЦК КПСС по экономике Н.Слюньков произвел на меня удручающее впечатление своей некомпетентностью. Однажды я был приглашен на совещание к нему (оно по случайности было в кабинете, который я сам занимал потом в 1993 году). Наслушавшись абсурдных разговоров и вялых дискуссий о реформе, прямо высказал ему в глаза, что таким образом скоро будет потеряно абсолютно все. Мои коллеги испугались и быстро меня остановили.

Было достаточно явно некомпетентных людей, преуспевших лишь в надувании своих партийных щек. Они с важным видом ходили по коридорам, тихо сидели за закрытыми дверями и горевали над ухудшением положения со снабжением в столовой.

«Белой вороной» выглядел, пожалуй, лишь В.Башмачников, который и тогда самоотверженно и непрерывно говорил исключительно о фермерах. Сегодня он возглавляет фермерскую организацию АККОР, является депутатом Госдумы. Обидно, что он теперь явно «спелся» с деятелями из Аграрной партии и «потерялся» в политике, но тогда выглядел настоящим реформатором.

Сегодня «выпускники» социально-экономического отдела ЦК КПСС и нашей группы консультантов есть также в некоторых банках, фирмах и государственных учреждениях, исследовательских центрах. В целом большинство сотрудников были неплохими специалистами, но проблема партии была в том, что на высший уровень компетентные люди почти не попадали.

Стиль работы в ЦК КПСС казался мне странным. Большинство сотрудников смирно сидели в индивидуальных кабинетах-чуланчиках, всегда за закрытыми дверями. Идешь по коридору и видишь — бесконечный ряд одинаковых дверей и внушительная тишина. На Западе принята максимальная открытость во всем, и дверь закрывают обычно лишь во время совещания.

Везде стояла очень простая и скромная мебель, производимая предприятиями ЦК КПСС. ЦК вообще обладал крупномасштабным натуральным хозяйством (фабрики, ателье, транспортные предприятия), которое сегодня перекочевало в ведение правительства и Администрации Президента. Внутри ЦК КПСС шили костюмы, шапки и ботинки, отдыхали, жили и умирали.

Я был одним из тех немногих сотрудников, кто сразу начал требовать себе персональный компьютер для работы — другие, как правило, не пользовались ими. Мне дали отечественную «Электронику», которая постоянно отказывалась работать. Иностранные компьютеры были редкостью, так как считалось, что ЦРУ там ставит «жучки».

Многие ответственные сотрудники по вечерам сидели у себя в кабинетах и периодически осторожно по телефону проверяли, не ушло ли начальство (раньше нельзя). Такая удивительная традиция существовала со сталинских времен (порой и сегодня ее можно встретить в правительстве).

Все это казалось мне в эпоху перестройки необычным. Я мог иногда и опоздать на работу, а уходил когда считал нужным. Ждать ухода начальства мне представлялось странным и бессмысленным. И вообще у меня тогда появилось неистребимое чувство независимости и раскрепощенности.

Любопытны были походы в цековскую столовую, где все выглядело удивительным и вкусным на фоне усиливающихся продовольственных дефицитов в стране. Группы мужиков старше среднего возраста в строгих костюмах бодро толпились у касс столовой, чтобы по меню «пробить» свой обед, который потом подаст официантка. Мне запомнился клюквенный напиток, который я до того никогда не пробовал.

По вечерам народ скапливался во внутреннем магазине на Старой площади и, отоваренный продуктами питания (набор уже был скромный, но лучше, чем в магазинах города), расходился по домам. Какое-то время для ответственных сотрудников еще были заказы, состоящие в основном из дефицитных консервов и кондитерских изделий. Партия все еще заботилась о пропитании своей верхушки и своего мозгового центра.

Где-то в той же столовой важно «кушал» и Г.Зюганов, активно помогавший тогда лидерам партии М.Горбачеву и А.Яковлеву проводить идеологическую линию перестройки. Меня всегда удивляло, что теперь он рассуждает об отсутствии у «молодых» реформаторов практического опыта, а сам ничем в жизни, кроме пустопорожней партийной болтовни никогда не занимался. Поэтому он для разнообразия и вспоминает свою срочную службу солдатом в армии даже на встречах с иностранными официальными лицами на уровне, например, премьер-министра Норвегии.

Впрочем, аппарат явно не любил М.Горбачева, покусившегося на его привилегии. Запомнилось мне выступление перед аппаратом ЦК КПСС Е.К.Лигачева где-то в начале 1990 года. Аппарат почти криком требовал выступления М.С.Горбачева, но, насколько я знаю, тот так никогда и не пришел.

Е.К.Лигачев говорил горячо и в своем духе; зал трепетал от восторга. Показал он и свою принципиальность: кто-то прислал записку с неприятным провокационным вопросом. Е.Лигачев зачитал записку и назвал имя подписавшего ее человека. Оказалось, что этого человека в зале нет (он был в отпуске) и кто-то решил в партийном стиле «подставить» отсутствовавшего коллегу. Таковы были нравы.

В конце этого сверхконсервативного выступления зал восторженно аплодировал Е.Лигачеву стоя. Я остался сидеть (хотя был чуть ли не на первом ряду) и не хлопал. Многие смотрели на меня с явной неприязнью как на отщепенца, затесавшегося в их дружные ряды.

Странная часть моей работы заключалась в том, что мне «сбрасывали» иногда письма трудящихся для ответа. Обычно это были мудреные трактаты на темы экономической реформы.

Искусство ответа и обязательных переговоров с авторами (лично или по телефону) заключалось в том, чтобы дело «закрыть» так, дабы данный товарищ не жаловался и больше не писал писем. Надо признать, очень любили некоторые наши граждане писать в ЦК КПСС, причем лично Р.Горбачевой.

Письма в основном, как обычно в таких случаях, приходили от людей с психическими расстройствами или комплексами, хотя бывали и более серьезные. Например, мне однажды досталось разбираться с австрийским гражданином, сыном нашего известного революционера Маше-Суница, которому очень хотелось усовершенствовать советскую экономику. Нашему начальству его идеи были не нужны.

Еще до моего перехода в ЦК КПСС В.Мусатов, работавший к тому времени в Институте США и Канады Академии наук СССР, предложил мне подумать о докторской диссертации. Таким образом, Владимир Тихонович дважды сыграл в моей судьбе важную роль, и я ему крайне благодарен.

Я согласился и совершил, наверное, самую быструю научную «операцию» в своей жизни: где-то в октябре 1989 года я утвердил тему диссертации, а в конце декабря того же года представил текст. Работать я тогда мог по 24 часа в сутки, материалов хватило бы и на три диссертации, и очень помогала жена (перепечатывала сотни страниц). Тема диссертации охватывала вопросы функционирования международных рынков капиталов, то есть была связана с ценными бумагами, к которым я всегда был неравнодушен.

Так или иначе, но уже в начале июля 1990 года я успешно защитил диссертацию на тему о рынке ссудных капиталов и пополнил ряды самых молодых докторов наук (наряду с С.Глазьевым, Е.Гайдаром, А.Шохиным).

Однажды один мой пожилой коллега по ЦК КПСС назвал меня в лицо агентом ЦРУ. Объяснялось это просто: я все делал не так, как другие. Ко мне приходили иностранные банкиры и экономисты, я давал интервью (в том числе за границу и по телефону), я генерировал идеи и спорил. Когда кто-то говорил о рабочем классе, я ехидно спрашивал, а много ли здесь людей, которые происходят из рабочих. Я не просил квартиры у ЦК, не пользовался дачами и не брал путевок в санатории. Короче, я вел себя, с их точки зрения, как ненормальный.

Вскоре после прихода в ЦК я освоился и понял, что экономическая реформа для меня является приоритетным направлением. Довольно быстро я смог завоевать авторитет в отделе и все больше привлекался начальством для написания наиболее важных записок высшему руководству страны по разным экономическим вопросам (прежде всего валютным и денежно-кредитным). Выручало то, что я был, наверное, единственным экономистом в ЦК КПСС с познаниями в области рыночной экономики и международных экономических отношений.

Иногда мы занимались анализом предложений известных экономистов. Соберет, например, М.Горбачев ученых, докторов и академиков типа Шмелева, Петракова, Бунича, Попова, Егиазаряна, Аганбегяна, Абалкина и других на совещание в Кремле. Они вальяжно порассуждают о разных проблемах на совещании пару часов, стенографистки все запишут, сведут воедино часто нечитаемый и бессвязный текст и дают его нам в группу консультантов.

Мы в свою очередь быстро нарежем эти стенограммы на полоски по темам и, каждый по своей теме (я — по деньгам и финансам, валютным проблемам), пытаемся вычленить наиболее существенные предложения для доклада высшему начальству. Следует признать, что сухой осадок обычно не сильно впечатлял. Поэтому я не удивился, что осенью 1998 года академики не смогли дать Е.Примакову свежих идей. Но удивился, когда посиделками экономистов в июне 1999 года занялся новый премьер-министр — С.Степашин. Уроки из прошлых ошибок не извлечены, и мы продолжаем бездарно терять время.

Присутствовал я и в Колонном зале в ноябре 1989 года, когда вновь испеченный заместитель Председателя правительства СССР по реформе академик Л.Абалкин обнародовал свою экономическую программу, которую тогда же его противники окрестили «абалканизацией» всей страны. С протестами против этой программы уже тогда стояли у входа в Дом союзов ультракоммунистические демонстранты (совсем рядом с тем местом, где аналогичные демонстранты теперь стоят перед Госдумой).

Хотя программа и была очевидным шагом вперед, все-таки было ясно, что этого недостаточно для настоящей реформы. Удивительно, как все меняется со временем. Теперь Л.Абалкин считается одним из тех консерваторов, чья позиция очень схожа с позицией крайне левых политических сил. А ведь тогда многие полагали его программу чрезвычайно радикальной и смелой.

Я тогда подбивал А.Милюкова набросать альтернативный вариант программы реформ. Такой документ, в конце концов, появился, и А.Милюков направил его Н.Петракову, тогдашнему помощнику М.Горбачева по экономике, для передачи на самый «верх».

Некоторые наши предложения показались А.Милюкову настолько радикальными, что он, помню, послал меня вечером в кабинет Н.Петракова срочно забрать документ для «доработки». Н.Петраков уже ушел домой, и мой начальник очень нервничал. Было это где-то в декабре 1989 года, но тогда из данной идеи нашего «ответа» Л.Абалкину ничего не вышло: все предложения остались на бумаге.

Вторая наша попытка повлиять на экономические реформы состоялась уже весной 1990 года накануне чудесного превращения М.Горбачева в первого Президента СССР. Благодаря моим предложениям была сформирована рабочая группа из четырех человек для разработки экономической программы первого Президента СССР: Н.Петраков, В.Можин, А.Милюков и я. Нам выделили помещение в пансионате «Волынское», где тогда (как и сейчас) обретались группы, разрабатывающие важные государственные документы.

Н.Петраков и В.Можин появлялись в «Волынском» довольно редко, и основная работа легла на А.Милюкова и меня. Я предложил писать не традиционный документ-записку, а программу с особым акцентом на первых 100 днях президентства М.Горбачева, причем чуть ли не на каждый день писался проект соответствующего указа Президента. Данная схема в какой-то мере копировала зарубежный опыт. О так называемых «400 днях» Г.Явлинского я тогда еще ничего не знал, но подход к проблеме в чем-то был похожим.

Работа была интересной и напряженной. Мы запрашивали массу материалов из различных правительственных ведомств и нередко вызывали их руководителей для обсуждения тех или иных аспектов намечаемых мер. В результате получился, на мой взгляд, весьма солидный — для того времени — программный документ, который Н.Петраков передал первому и последнему Президенту СССР М.Горбачеву.

Мы все были очень взволнованы — хотелось верить, что нам удалось, наконец, повлиять на ход событий в экономике. Н.Петраков рассказал, что М.Горбачев с большим вниманием ознакомился с проектом и долго повсюду ходил с папочкой, в которой находился этот документ.

Первая речь после вступления в должность Президента СССР была полна обнадеживающих намеков на рыночные реформы (по крайней мере, было очень много правильных слов типа «денежная политика»). Мы были полны энтузиазма и ожидали чуда.

Однако вскоре наш энтузиазм спал — за первые 100 дней своего президентства М.С.Горбачев не принял ни одного указа из нашего пакета. Насколько я помню, серьезных экономических указов в этот период вообще не было, кроме, как обычно, невыполненного решения о пособиях многодетным матерям. Эйфория быстро исчезла.

…Очень полезной для меня в тот период оказалась поездка в Японию в составе совместной партийно-правительственной делегации во главе с А.Милюковым для изучения опыта экономической политики этой страны. В составе делегации оказались Г.Явлинский, Е.Ясин и многие другие начальники из самых различных экономических ведомств СССР (ГКНТ, Госкомтруд, Госкомцен и др.).

Мы в течение двух недель посетили невероятное число правительственных учреждений Японии и детально, буквально до одурения (было постоянно жарко), слушали выступления японских чиновников, экономистов, банкиров.

Это было весьма поучительно, особенно когда, к удивлению желавших найти в Японии альтернативу США или Англии, оказалось, что реформы были начаты американцем Доджем, причем под контролем оккупационной армии США. Зато размах японской бюрократии явно импонировал нашим чиновникам. Они чувствовали что-то родное и до боли знакомое. Меня же больше интересовали конкретные экономические механизмы и процессы: от деятельности центрального банка до приватизации железных дорог.

В Японии мне довелось впервые много беседовать с Е.Ясиным и Г.Явлинским, и мы явно почувствовали, как мне показалось, друг к другу симпатию. Г.Явлинский тогда работал одержимо, много писал и старался постоянно учиться. И уже тогда он демонстрировал свою независимость и все время норовил ускользнуть от официальной делегации и пойти своим маршрутом. Ему казалось, что он лучше понимает, с кем и когда надо встречаться.

Было у него и здоровое чувство юмора, и он нередко разыгрывал «старших» товарищей по делегации, например, ссылками на несуществующие тома «Капитала» К.Маркса, а те легко попадались на уловки (поскольку К.Маркса не читали).

Я отвечал за написание официального отчета делегации о поездке и свидетельствую, что Г.Явлинский был одним из тех немногих чиновников, кто сам написал и принес свою часть в отчет (кажется, по вопросу ценообразования). За большинство членов делегации я все написал сам.

Еще один проект этого периода заключался в создании неформальной группы экспертов под эгидой Н.Петракова для разработки пакета документов по акционированию предприятий. В группу вошли я, В.Мащиц (потом министр по делам СНГ) В.Мусатов, печально известный А.Вавилов (тогда что-то вроде помощника Н.Петракова), Л.Григорьев, которого я знал по работе в ИМЭМО.

Мы написали пакет проектов указов общим объемом более 60 страниц, но вскоре стало ясно, что наш труд никогда не будет востребован. Н.Петраков передал пакет А.Яковлеву (я тогда впервые разговаривал с ним), но все там и умерло. Мы лишь опубликовали краткий вариант нашего проекта в виде статьи в «Известиях».

Где-то в мае 1990 года я впервые столкнулся с проблемой внешней задолженности Советского Союза. Дело в том, что с конца 1989 года у Внешэкономбанка СССР начались проблемы с платежами по внешним долгам. Впервые появились признаки надвигающейся неплатежеспособности СССР.

Я привел к Петракову одного из молодых руководителей Внешэкономбанка Е.Ульянова (ныне работает в Нью-Йорке), который дал детальную профессиональную оценку ситуации, и мы написали записку высшему руководству страны.

Мы пытались бить тревогу, но наверху всем на все было наплевать. Немцы дали тогда СССР очередной кредит в миллиарды марок ФРГ, и никто не хотел смотреть правде в лицо. Наши предложения серьезно никем не рассматривались.

Я считаю, что персональную ответственность за банкротство СССР должны нести М.Горбачев, Н.Рыжков, Ю.Маслюков, В.Геращенко, Ю.Московский и другие высшие руководители экономики. Они прекрасно знали о проблеме, но помогали накидывать на шею страны долговую петлю. Сегодня некоторые из них делают вид, что они ни при чем. 100 млрд долларов, или 2/3 нынешнего внешнего долга России, были созданы именно тогда.

Что еще запомнилось из периода работы в ЦК КПСС? Прежде всего любопытные заседания Совета Министров СССР. Наше руководство все еще не могло примириться с тем, что роль ЦК КПСС в экономике снижается на глазах, и пыталось принимать меры по своей активизации, а для этого надо было быть в курсе всех вопросов.

Бывший секретарь ЦК по экономике Н.Рыжков явно недолюбливал своих недавних коллег и не признавал авторитета партии (интересно, что он думает об этом сегодня). Были случаи, когда доступ сотрудников ЦК КПСС в совминовские здания начали ограничивать, что вызывало бурю негодования на Старой площади.

Особенно запомнились два заседания. На одном В.Павлов, В.Щербаков и заместитель Председателя союзного правительства по легкой промышленности Бирюкова увлеченно обсуждали введение формы для налоговых инспекторов, и вопрос надолго погряз в рассуждениях о тканях, фурнитуре и прочей ерунде. Страна рушилась, а они обсуждали тряпки. Складывалось впечатление, что некоторые ездили за границу изучать проблемы форменной одежды налоговиков.

В другой раз Н.Рыжков устраивал публичную выволочку председателю правления Госбанка СССР В.Геращенко, а тот смирно стоял навытяжку и вяло оправдывался. Н.Рыжков тогда сказал что-то вроде: «Почему я должен за вас работать, даже уровень процентных ставок должен сам устанавливать!» Сам он, правда, категорически не хотел давать самостоятельности Центральному банку и не понимал его роли.

Крупнейшим событием моего цековского периода жизни, безусловно, был первый съезд народных депутатов СССР. На открытие этого исторического съезда нам дали гостевые билеты, и я пошел на все это чудо демократии посмотреть вблизи.