Помоги проекту - поделись книгой:
Он слыхал, женщины Белфаста раньше держали у дверей мокрые одеяла – просто на всякий пожарный.
Сейчас он отгибает гостиничную простыню, готовится лечь. Вместе с ним с места на место переезжает мобильный гардероб, где затаилась призрачная одежда. Он отыскивает пижаму, кряхтя в нее забирается. После этого уснуть легко, пусть всего на несколько часов.
Хьюм. Тримбл. Адамс. Моулэм. Мэллон. Макмайкл. Куни. Хилл. Донохью. Макуильямс. Сагар[38]. Один за другим они заходят к нему в кабинет. Встревоженные мужчины и женщины. Всем есть что терять. В этом, обнаружил он, отчасти и кроется исток их великодушия. Умение смириться с неудачей. Цена того, что, быть может, придется оставить позади.
Теперь они при нем не ершатся. Знают его методы. Ему больше не нравится сидеть за столом. Эту территорию он уже освоил. Теперь он выходит из-за стола и садится у окна, за столик с четырьмя деревянными стульями.
К каждому визитеру поставляются новая тарелка печенья и горячий чайник. Чай он наливает сам. Мелкий жест, один из многих. Он не знает, трюк это или нет, но любит ритуал. Подносы громоздятся на письменном столе. Тоже часть распорядка. Он не хочет, чтобы ему и посетителям мешали. То ли показуха, то ли благопристойность, не поймешь.
Он несет подносы вниз, в столовую, где дамы в сеточках на волосах спешат навстречу, всплескивая руками и извиняясь.
– Вы чегой-то, сенатор?
– Да бросьте вы эти подносы.
– Ай, не делайте так. Ну что это, ну?
– Если б не были женаты, я б вас расцеловала.
– Не хотите ко мне в гости?
Если в столовой пусто, он садится в уголке и за ними наблюдает. Ему нравится их певучесть, их хлопотливость. Похожи на дам в Мэне. Официанток в забегаловках. Женщин в постовых будках, что склоняются к тебе из загазованных окошек.
У одной чайной тетеньки, Клэр Кёртен, слева на лбу четкий шрам в форме конской подковы. Как-то днем Клэр перехватила взгляд сенатора и бодро поведала, что это от взрыва получилось: открытая эстрада, рядом стоял конный полк, рвануло, она шла на концерт по улице под деревьями, долбануло по голове, на лбу почти правильный отпечаток подковы, а лучше всего она помнит, как очнулась контуженная – и ее чуть кондрашка не хватила от зрелища конских копыт, что болтались на дереве.
Коридоры гудят. Невнятно скандирует толпа за воротами. В вышине нервно кружат вертолеты. Сенатор взбирается по черной лестнице к себе в кабинет, под полой пиджака припрятав пакет печенья «Маквитиз».
Прошлым летом Джеральд возил его на ферму на Плантейшн-роуд в Дерри. Сенатор ездил на конференцию в Колрейн, час был ранний, в Белфасте его не ждали раньше полуночи.
Сначала думал попросить Джеральда поехать к морю и дальше вдоль изрезанного побережья, но свернули на юг, в глухую сельскую паутину, где Джеральд вырос.
Над дорогами свешивались каштаны. По полям дефилировали овцы и коровы. Свет удлинялся, вытягивал тени изгородей и стволов. Похоже на южный Мэн – такая же сочность после дождя.
Проехали вдоль опрятной лесополосы. Джеральд показал свою школу, поля, боксерский клуб. Вечер, часов девять или десять, но небо еще яркое, над стогами носились птицы.
– Бывали здесь, сенатор?
Он потряс головой: нет, не бывал. Взобрались на пригорок, и Джеральд подъехал к синей калитке. Внизу, в полудолине, через реку шагали плоские бурые камни брода. К воде склонялись громадные дубы. К далекой ферме привалились просевшие изгороди. Вдоль берега тянулась рваная колея трактора.
Джеральд вышел из машины и облокотился на калитку, подперев голову ладонями. В воздухе плыл дым: костер, странное дело в такой теплый вечер.
– Когда был мальцом, вон там жил, далече, – сказал Джеральд.
И показал на маленькую ферму, притулившуюся в рощице высоких дубов.
– Там сейчас сестрица моя.
Сенатор понимал, чего просит Джеральд. Что ж, особого вреда не будет. Вечер поздний, но можно потерять часок.
– Позвоните ей, Джеральд.
– Ай. Она тама с мальцами своими. Ее родимчик хватит.
Шофер помялся, словно ожидая ответа. Ни слова больше не прозвучало. Свет медленно и косо падал на поля. Сенатор протянул руку к калитке. Толкнул засов, калитка заскрипела и вернулась на место. Проржавела. В траву спорхнули синие чешуйки краски.
– Ноги надо размять, – сказал сенатор.
Странно, до чего неровным было поле; от калитки казалось совершенно плоским и гладким. Комья земли. Старые кучи навоза. Жесткие, цепкие сорняки. Он зашагал к огромной неподвижности деревьев. Дорогие туфли хлюпали.
Джеральд окликнул его, затем раздался глухой стук дверцы, тихий гул мотора. Сенатор оглянулся: машина ползла следом – крыша еле видна за изгородью.
Машина забибикала. Он поднял руки и помахал, но шагал дальше. В вечернем свете его тень ложилась наклонно. Вдали, на севере, небо окрасилось – северное сияние. Красный, зеленый, лиловый. Отвороты брюк скребли по траве. Плюхи грязи всползали по задникам туфель.
На берегу собрался уже развернуться и пойти назад. Громко забибикало. Машины нет. Его не видно. Он распустил узел галстука. Камни брода скользкие. Он вгляделся в реку. Вечернее солнце выложило на воде круги света. Кажется, мелькнули гольяны. Сенатор взялся за ветку, слегка ссутулился, готовясь упасть, но благополучно приземлился на камень посередине.
Вокруг шелестела листва. Пахло мхом, осокой, форелью. Восхитительно, что до сих пор случаются такие минуты. Он задрал голову, всмотрелся в гигантские кроны. Разглядел небесный луч. Взобрался на дальний берег, цепляясь за высокую траву. Не успел подтянуть ногу, угодил в воду. Холод взобрался до самой щиколотки. Сенатор взбежал на крутой берег. Туфля скребла пятку. Вдалеке опять громко забибикало.
С пятидесяти ярдов он разглядел ее на заднем дворе фермы. Под бельевой веревкой. Серые каменные стены, пара заброшенных автомобилей. Молодая и в фартуке. Волосы лежат на шее темным узлом. Бельевая веревка – тридцать ярдов по булыжному двору. Белая, меж двух высоких шестов. С веревки сползают гигантские белые простыни. Большая соломенная корзина белья на бедре. Сестра Джеральда.
Она шагала вдоль веревки, одну за другой открепляла деревянные прищепки, совала их в волосы.
На горизонте к западу распухло солнце; простыни ярко порозовели.
Он издали услышал, как в доме звонит телефон; звонок пронесся по воздуху. Сестра Джеральда нагнулась, поставила корзину. Устало зашагала к дому. В дверях, кажется, вздохнула. Звон умолк.
Вскоре из дома раздался визг, и она вылетела вихрем волос, фартука и бельевых прищепок. Подбежала к веревке, сорвала с нее последние простыни и в панике заоозиралась.
По дороге, бибикая, катила машина Джеральда. Сенатор выступил из-под деревьев. Джеральд опустил окно – он ухмылялся.
– Познакомься с сенатором, – сказал он.
– Ай, ну да, ты на башмаки его глянь, – ответила она. – Что ты сделал с бедняжкой?
– Вина целиком на мне, – вмешался сенатор.
– Я Шейла.
– Очень приятно.
– Он вас отпустил по полям шастать?
– Не совсем.
– У нашего Джерри всю жизнь мозгов с гулькин нос.
Она схватила сенатора за локоть и повела в дом. Он тщательно отчистил туфли на темном коврике, затем сквозь буфетную и плиточный коридор пошел в одних носках. Большой красный очаг дохнул теплом. Пахло свежей стряпней. На стенных полках – незамысловатая посуда. В гостиной у телевизора собрались трое притихших ребятишек. Телевикторина. Все трое в пижамах. Шейла их окликнула. Голос пронзительный и резкий. Дети выключили телевизор и встали по стойке смирно, потянулись пожать сенатору руку. Веснушчатые. Светловолосые. Он опустился перед ними на одно колено и каждого пихнул в плечо.
Спросил, как их зовут, – Кэхал, Энтони, Орла. Острое отсутствие затопило его; показал им фотографию Эндрю, но они не поняли; глянули на картинку, ничего не сказали.
Его увели в кухню, усадили за стол; истошно засвистел закипающий чайник. Джеральд сел напротив, сложив руки, улыбаясь до ушей.
В зевах ламп у дальней стены мелькала мошкара. На обоях цветочки. На серванте – фотографии шеренгой. На нескольких – молодой человек, длинноволосый и красивый. Постепенно он исчез с фотографий: достиг некоего возраста, а потом его не стало. На сенатора внезапно обрушилась тревога: а вдруг зять Джеральда связан с Конфликтом? Вдруг было убийство. Или когда-то где-то вынесли приговор. Стрельба. Задержание. Страх встал колом, одеревенели плечи. Может, зря он зашагал через поле, вошел на эту ферму, снял туфли. Вдруг теперь скажут, будто он встал на чью-то сторону. И уже непонятно, как выпутаться. В Ирландии он постоянно делал выбор. Так легко шагнуть не туда.
Чьи-то фары обмахнули потолок. Как быстро стемнело. На дороге машины. Может, следили. Может, кто-то фотографирует. Между шторами, разумеется, щель. Сенатор повернулся боком к окну. Ладонью прикрыл лицо. Комнату снова огладили фары. Он обругал себя, крепко сплел пальцы.
Увидел, как из кухни к нему выходит сестра Джеральда. Маленькая, субтильная, гибкая. Когда перешагнула порог, ее лицо прояснилось. Во взгляде некая жесткость. Запах ее тела застал его врасплох. Шейла рукой провела по краю серванта. Остановилась, коснулась рамки одной фотографии.
– Мы его потеряли шесть лет назад, – сказала она.
– Что, простите?
– Моего мужа.
– Мне очень жаль.
– В Северном море, – прибавила она.
Кратко покосилась на детей, сгрудившихся на ковре под окном эркера.
– Он на нефтепромысле работал.
И пояснила, снова понизив голос:
– Мы при мальцах о нем особо не говорим.
Внутри прокатилась волна. Всполох благодарности. Шейла вычислила его краткий ужас. Хотелось схватить ее за руку. Он ошибся, какое счастье. Какое счастье, что это подтвердилось. Но что тут скажешь? Он предположил худшее. Ирландия. Всегда худшее.
Он опять покосился на окно.
– Джеральд, ничего, если мы задернем шторы?
Хотелось откинуться на спинку стула, расслабиться. Среди чайных чашек и прочей посуды. Цинизм отложим до завтра; на цинизм всегда хватит времени.
Он поднес чашку к губам. Чай уже подернулся тоненькой пленкой холода. Сенатор глянул на часы над камином. Почти половина одиннадцатого. Шейла снова поставила чайник. Сенатор вытянул ноги. Слышал, как дети ползают по ковру, перешептываются. Кажется, происходит что-то смешное. Со знаменитым гостем. Американский акцент? Манера? Или, может, как он окунает печенье в чай? Дети захихикали, лицо Шейлы посуровело. Она ожгла детей взглядом. Те притихли. Ее глаза тоже как будто задернуло занавесочкой.
Она отрезала еще кекса. Джеральд включил в розетку электрокамин. У него была в запасе очередная история. Сенатор снова посмотрел на часы. В одиннадцать встал и собрался прощаться. Дети опять захихикали.
Хотел было пожать Шейле руку, но она притянула его к себе, словно давнего друга. Он решил, что сейчас она поцелует его в щеку.
– Заштопать вам? – шепнула она ему на ухо.
– Простите?
Снова шепот:
– Вы не будете в Стормонте туфли снимать?
Он опустил взгляд и увидел, что в правом носке дырка на пятке. А Шейла уже смеялась, склонив голову, глядя снизу вверх.
– Это всего минуточка, – сказала она.
Ночью по телефонному проводу к нему долетел только хохот жены, а спустя три дня, срочной посылкой, которую вскрывала и досматривала служба безопасности, – пять пар однотонных серых носков; ни одной на субботу и воскресенье, поскольку Хэзер хотела, чтоб он вернулся домой.
На пятую ночь он меняет гостиницу. Ходят слухи, угрозы взрыва. Очередной прозрачный намек на покушение. Поутру он пакует пижаму, зубную щетку, одежду, и вечером телохранители перевозят его в «Хилтон» над рекой. Оттуда он переедет в свой любимый «Каллоден».
Неважно. Он теперь не вылезает из офисов в Стормонте. Из этих сумеречных коридоров.
Говорит по телефону с Блэром и Ахерном. И с президентом Клинтоном. Прибывает письмо с пожеланием успехов от Нельсона Манделы. Рукописное послание от Вацлава Гавела. Поздно вечером сенатор расхаживает по коридорам с Холкери. Из-под дверей сочится свет. Шепоты в тенях. Оба поджидают новых черновых версий фраз, абзацев, целых документов. На ум приходит лосось – как он рвется против течения. Кеннебек. Его причуды. Стремительный завив быстрины у лесопилки. Пятна света в водоворотах, стоячие волны.
В воскресенье вечером, когда из Лондона приходит диппочта – с опозданием на два дня, – сердце у него уходит в пятки. Второй блок. От Ахерна и Блэра. Уже читая, он понимает, что это не пройдет. Он собирает на совещание де Шастелена и Холкери с сотрудниками. Погоду подмораживает. Было такое стихотворение Фроста, в школе еще.
Он прочел целые тома о философии ненасилия. О том, как мирное бытование надлежит понимать во всех его этических измерениях. Приемлемое сосуществование всего существующего. Исключение умеренных позиций. Преодоление индивидуальности. Тщета культурного превосходства. Трения между совестью индивида и коллективной ответственностью. Потребность снова и снова проговаривать уже сказанное.
Позже, на пресс-конференции, он успокоительно воздевает руки. Это он репетировал. Целое искусство: ладони развести пошире, чтобы не обрамляли лицо, умиротворяюще растопырить пальцы. Умение отбить вопрос, не отмахиваясь. Перед каждым ответом он держит долгую паузу. Говорит ровно, безмятежно. Взглядом скользит по залу. Медленно. Рассудительно. Не позволяет себе поправлять очки на носу – жест выдает фальшь. Он уже понимает, что вину свалят на него. Его опоздание, его упущение, его небрежность. Неважно. Надо продолжать.
Он благодарит премьер-министров и правительственных чиновников. Они заслужили немало похвал. Невероятные усилия. Энергия. Сосредоточенность. Пыл. Достоинство. Мы призываем всех не отступать. Здравый смысл диктует. Дискуссии продолжаются. Не могли бы вы перефразировать свой вопрос? Это утверждение, сэр, неверно.
Хлопают фотовспышки. Звонит мобильный телефон. По залу пробегает нервный смешок. Сенатор отвечает обтекаемо. На цыпочках танцует вокруг правды. Старается, чтобы вежливость не опрокинулась в гнев. Его задача – затоптать смятение. Возвратиться к моменту простоты. Снова повторить, зачем они здесь собрались. Народ Северной Ирландии уже долго ждал.
Подписи, вот что им нужно. После этого – переговоры о мире. Он понимает: грядут еще годы пререканий. Это вам не волшебной палочкой взмахнуть. Он хочет одного: чтобы металлические кончики перьев ткнулись в страницу. Но если по правде, сейчас он больше всего хотел бы выйти с этой пресс-конференции на солнце, где перемешаны утро и вечер, восход и закат, восток и запад. В такие минуты он понимает, что ему пристали кроссворды, пижамы, шлепанцы. Если по правде, он хочет лишь сесть на самолет до Нью-Йорка, войти в вестибюль на 67-й улице, шагнуть в свой второй шанс, в молчание, подобающее отцовству.
Он пишет Хэзер электронное письмо – мол, скоро вернется домой. Самое позднее – к пасхальной субботе. Изъясняется деликатно, на случай, если письмо перехватят. Никаких загогулин. Никаких признаний в любви. Нажимает «отправить», затем уходит среди ночи гулять в Парке леди Диксон, среди роз, ногой гонит камешек, а телохранители топают позади, след в след.
Эту фотографию спустя несколько дней и напечатают в газетах. В пасхальном выпуске. Сенатор ногой наподдает камешек. Во мраке. Вдали от световой пещеры. Прямо в Страстную пятницу.
В Северной Ирландии ничто – даже самоочевидное – не остается без внимания.
Говоря мифически, он как будто пришел в пустой элеватор. Вначале стоял внизу, в гулкой темноте. На самом верху – несколько человек. Заслоняя глаза, они посмотрели вниз и стали ронять зернышки – слова. Поначалу мелким дождиком. Полным тщеславия, истории, злобы. Громкий стук в пустоте. Он стоял и слушал, как вокруг металлически грохочет, а затем пошла лавина, и зерно зазвучало иначе, и пришлось тянуться вверх, отбиваться от зерен, чтоб оставалось чем дышать. В воздухе сплошь пыль и мякина. Их собственных полей. Они засыпали его отвеянной злостью, а он в молчании лишь отбивался, отплевывался, отпихивал слова. Не желал тонуть. И никто, даже он сам, не замечал, что уровень зерна поднимается, наполняется элеватор, но он поднимался вместе с зерном, и звук снова переменился, слово за словом падали вокруг, утрамбовывались под ногами. Ныне – на вершине – он выкопался, отряхнулся и стоит на равных с теми, кто прежде заваливал его словами, а теперь потрясенно взирает на простершийся внизу язык. Все переглядываются. С вершины элеватора – три пути. Упасть в зерно и утонуть, спрыгнуть наружу, и гори он огнем, этот элеватор, или научиться медленно-медленно сеять зерно.
В небе застыли невнятные слухи о рассвете. Сенатор надел толстое серое пальто, шарф, однотонную шерстяную шапку. Кепок не носит – боится смахивать на фанатиков. Невнятный диктат мирной жизни. Он направляется в Стормонт и на въезде стучит Джеральда по плечу.
– Уверены, сенатор?
Едва он выходит из машины, телохранители занимают позиции. Щеки жалит холод. Заря обещает дождь. Сенатор оставляет дверцу машины приоткрытой – мало ли что. Мужчины и женщины греют руки вокруг бочек. При виде сенатора поднимают головы. Нанесли кучу свечей – горели всю ночь. Под стеной – цветы штабелями. Как говорить о мертвых? Беды этих людей он лишь воображает. Эдакая призрачность. Сколько ночей они в ожидании просидели под этими воротами? Лавочники. Сантехники. Музыканты. Мясники. Жестянщики. Профессора. Их разрухи и тягости. Среди них он как дома. Юная девочка – глаза сияют печалью. Мужчина стаскивает потрепанный капюшон куртки, чтобы поговорить. А то, сенатор. Вы чё тут делаете-то? Холодно, небось? Сквозь толпу проталкиваются репортеры. Мусульманка в платке – даже ее снедает ирландская жажда. В промозглом холоде растекается тоска. По толпе шныряют шепотки.
Поделиться книгой: