Шах и колдун стояли у последней камеры, и чужеземец с ужасом смотрел на прикованный в ней к стене человечий скелет. Скелет действительно выглядел кошмарно — полуистлевший, светящийся в некоторых местах тусклой зеленью, с огромными глазницами, которые, казалось, уставились прямо на зрителя. Крепкие кандалы сковывали его руки и ноги — но создавалось впечатление, что приковали его еще живого и очень давно. При виде скелета в голову приходили мысли о бренности человека и превращении в конечном итоге в подобную кучу жалких, хотя и жутких, костей. Колдуна непроизвольно передернуло, на его лице появилось едва заметное выражение отвращения и собственного превосходства: его — живого — над этими останками когда-то наверняка сильного и опасного человека. Хамрай усмехнулся. Знал бы иноземец, как страшен этот скелет и сейчас, как трудно справиться с ним даже самыми мощными магическими чарами. Не было в мире лучших сторожей, и два подобных скелета охраняли несметные, награбленные за двести лет, сокровища шаха. Хамраю удалось тогда пленить и подчинить себе в развалинах древнего, заброшенного еще до Великой Потери Памяти, индусского храма четверых. Но одного он уничтожил, ибо полностью сделать покорным не смог. Этот живой скелет спал вековым сном, но мудрый шах не забывал о нем. Повелитель полумира догадывался, что когда-нибудь в этом мрачном скелете возникнет нужда.

— У великого шаха превосходная коллекция, — с восхищением, несвойственным ему, сказал колдун. — Подобного я не видел даже у могущественного короля Кирсана. Я благодарен великодушному шаху за доставленное мне удовольствие. — Чернобородый опять склонился в земном поклоне. Он был явно поражен и напуган, шах оказался далеко не так прост, как он полагал.

Балсар вновь самодовольно усмехнулся, хотя показ зверинца и не входил в его планы, это получилось случайно. Шах задумался, а не имеет ли смысл приводить сюда важных иноземных послов и самоуверенных сатрапов, для внушения трепета и уважения.

По винтовой лестнице они поднялись на третий этаж башни. Здесь Хамрай не жил — просторная зала служила исключительно для проверки действенности очередного колдовства на снятие заклятия. И эти покои своей роскошью резко отличались от остальных помещений Хамрая, который тяготел к суровой аскетичной обстановке. Хамрай не отличался особой аккуратностью и бросал свои многочисленные магические предметы где попало. Пыль смахивал седобородый Гудэрз, но перекладывать волшебные причиндалы, таинственные реторты и непонятные диковины он не решался.

На специальном низком столике сразу у входа стоял золотой поднос с приготовленными иноземцу сокровищами. Бриллиантовая диадема играла всеми цветами радуги в ярко освещенной зале. Когда процессия вошла в покои, прекрасная женщина, восседающая на атласных сине-желтых подушках, подняла голову. Она находилась в просторной комнате, у которой вместо одной стены были толстые прутья, как в в клетках зверинца. В комнату вела дверь в боковой стене, которая запиралась на огромный засов, но сейчас была открыта. Недалеко от этой двери возвышался переливающийся, излучающий вокруг себя свет, столб из несметного количества крупных магических кристаллов.

Старый Гудэрз поклонился вошедшим и вышел — все приготовлено, на сегодня он больше не нужен. Хамрай закрыл за ним дверь. Телохранители расположились у выхода по обе стороны — клинки наготове, потушенные факела оставлены за дверью.

Хамрай не отрываясь смотрел на колдуна. Тот оторвал наконец взгляд от подноса с золотом и огляделся. Чужестранец едва заметно вздохнул при виде нагой красавицы — живой, настоящей, не магической — сидящей за толстой решеткой. Но заметив столб из магических кристаллов он вздрогнул и испугался по-настоящему, румянец сполз с холеного лица чернобородого.

И Хамраю стало все постыло, обрыдло, безнадежно… Он вспомнил девять девушек, еще девочек — испуганных и красивых, не успевших в жизни ничего узнать, вспомнил о надругательстве колдуна над их невинными телами, и их напрасно загубленные души. Вспомнил их расширенные, полные чистых слез глаза, их еще неоформившиеся бутоны грудей… Посмотрел на сидящую в ожидании темноокую красавицу из гарема шаха — пышнотелую, зрелую, мужчиной еще не тронутую… Хамрай знал, что через это придется пройти, что шах не отступит…

— Мое задача исполнена, — прервал наконец тягостное молчание колдун. — Глаз великого Алгола снял заклятие с благородного шаха. — Против воли глаза колдуна стрельнули в сторону столба из магических кристаллов, но он тут же взял себя в руки. Он не понимал предназначения столба, не понимал, хотя мог догадываться, предназначения решетки, но почувствовал, что столкнулся с силой, гораздо превосходящей его собственную.

— Шах Балсар всегда держит свои обещания, это принадлежит тебе, — произнес шах, делая широкий жест рукой. Халат его распахнулся, показав обнаженную грудь, виднелись покрытые жестким черным волосом ноги, наспех обутые в сапоги, но вид его все равно был преисполнен величества и мужской красоты.

Не мешкая, чернобородый раскрыл зев своего объемистого мешка и осторожно, чтобы монеты не сыпались на ворс пестрого ковра, ссыпал их туда.

«Цепочки-то во дворе забыл, — подумал Хамрай, и тут же злорадно констатировал:

— Но вряд ли они ему еще понадобятся».

Колдун на секунду замер, подумал и сунул в мешок и золотой поднос. Не спеша затянул веревку на горловине мешка.

— Я премного благодарен щедрейшему шаху, но обстоятельства вынуждают меня откланяться. Меня ждет служба королю Кирсану.

— Ты не задержишься, чтобы поглядеть на результаты своего колдовства? — шах приподнял смоляную бровь и указал на три кресла у решетки. Перед креслами стоял стол, заставленный фруктами, посреди возвышался хрустальный графин с янтарным игристым вином.

Колдун кинул быстрый взгляд на дверь. Невозмутимые телохранители едва заметно приподняли кончики клинков. Колдун поклонился и сказал с чуть слышной хрипотцой:

— Я счастлив принять предложение высокомудрого шаха.

Нилпег отделился от двери и подошел к столику, сделав приглашающий жест рукой. Пока колдун шел к креслу, не выпуская из рук свой отяжелевший мешок, Нилпег налил ему в узкий серебряный кубок игристого вина. Колдун сел в кресло, ожидая дальнейших действий шаха, ничего хорошего ему, по всей видимости, не суливших. Чуть поклонившись чужестранцу с уверенной неприятной улыбкой, Нилпег взял со стола красное яблоко и подкинул вверх. Свистнул клинок в стремительном неуловимом движении и Нилпег протянул гостю две аккуратные половинки сочного плода. Тот кивком поблагодарил.

Хамраю уже не было необходимости скрывать от колдуна своей магической силы, но и выпячивать ее напоказ он не желал, не в его характере. Он подошел к магическому столбу — его тайной гордости, изобретения, без которого шах давным-давно бы погиб. Шах это хорошо знал, и хотя ему тоже была тягостна предстоящая процедура, он понимал, что она неизбежна.

Шах снял перевязь с мечом, бережно передал одному из воинов, тоже подошел к столбу и встал у стены, так что столб как раз оказался между ним и распахнутой дверью в комнату обнаженной женщины. У выхода на лестницу остался один воин, двое по знаку Хамрая подошли к дверям комнаты красавицы и встали по обе стороны, отлично зная, что им надлежит делать.

Хамрай постарался избежать внешних эффектов, рассчитанных на публику, стараясь подчеркнуть иноземцу всю пропасть между их методами и, соответственно, достигаемыми результатами. Столб засветился на пределе необходимого, невесомый, но густой розовый туман окутал фигуру шаха. Туман все уплотнялся и стороннему наблюдателю показалось бы, что он впитывается в столб. Через какое-то время из магического столба в противоположную сторону начал сочиться такой же туман. Он перетекал в комнату, и сразу за порогом стал клубиться в свете ламп, сгущаясь. Наконец Хамрай произнес заклинание, туман полыхнул мириадами искр и исчез в мгновение ока. За порогом стояла точная копия шаха, его абсолютный двойник. Двое воинов мгновенно захлопнули прочную дверь и заперли на тяжелый засов. Настоящий шах, шах-первый, тяжело вздохнул и направился к центральному креслу — он мог теперь лишь смотреть, больше от него ничего не требовалось. Как и от Хамрая, впрочем, тоже. Чернобородому же самозванцу из северных земель оставалось только уповать на чудо — на то, что его колдовство все же возымело желаемый итог.

Шах-второй бросился к несокрушимой двери, стукнул в бессильной ярости кулаками в равнодушное кованое железо, контрастирующее с изысканным убранством комнаты. Двойник ничем не отличался от оригинала — ни внешностью, ни мыслями. За исключением того, что шах-первый будет и дальше править страной, наслаждаясь жизнью, а двойнику придется погибнуть во благо первого. Погибнуть в любом случае, ибо даже если испытание пройдет успешно и заклятие Алвисида окажется снято, то многомудрый повелитель не допустит существования ничем не отличающегося от него человека. И двойник великолепно знал, зачем в подлокотнике центрального кресла торчит неприметный рычажок…

Но двойник тоже был шахом и обладал чувством достоинства. Если ничего другого не остается, то нужно с честью исполнить долг. Пораженная увиденным красавица сидела на подушках, поджав под себя ноги и прикрыв руками пышный бюст, словно пытаясь защититься. У Хамрая перед глазами вновь встали испуганные глаза погибших девушек, их острые локотки, прикрывавшие маленькие холмики груди.

Шах-второй восстановил дыхание, повернулся к женщине и улыбнулся ей. Подошел, сел рядом, нежно провел ладонью по ее волосам. Она расслабилась, внезапный испуг отпустил ее. Помня свое предназначение в этой жизни, она ответила ему на ласку…

Телохранители, убедившись, что запор держит прочно, вернулись на свое место у входа в покои. Хамрай неторопливым движением потушил сияние магического столба, провел по нему рукой — кристаллы чуть подрагивали, словно живые и были теплые. Энергия, бушевавшая в них несколько минут назад, еще не успокоилась. Хамрай прошел в дальний угол зала, где стоял большой сундук, заставленный всякими ненужными предметами, вроде индийских фарфоровых ваз и бронзовых римских подсвечников. Среди них выделялся пожелтевший от времени, но не потерявший остроты режущей кромки, зуб китайского дракона, убитого Хамраем в одно из путешествий в горы Тибета.

Хамрай не желал, в отличие от остальных, жадно впитывать глазами то, что происходит в роскошной комнате-клетке. Воины были самыми доверенными и преданными людьми шаха, умевшие ценить молчание — шах не стеснялся того, что они присутствуют при столь откровенной интимной сцене. Давно, когда Хамрай впервые проводил это испытание, великому шаху было противно смотреть на себя, жадно занимающегося любовью, со стороны — это вообще довольно неприятное зрелище. Тогда шах искренне переживал, что гибнет он сам, его точная копия. Теперь привык к этому, привык к тому, что существует, пусть и очень недолгое время, второй такой же как он человек.

Постельная сцена близилась к апогею, два слившихся в едином движении тела издавали лишь стоны, переходившие чуть ли не в рычания. Краска пропала с лица настоящего шаха, руки вцепились в подлокотники кресла, непроизвольно пальцы нащупывали заветный рычажок. Двойник забыл, казалось, про все на свете, и самозабвенно предавался любви — шах-первый ждал, развязка приближалась. К чернобородому колдуну вернулась былая самоуверенность, он считал, что все обошлось — если не случилось сразу, как он полагал, то уже и не случится. Хамрай горько усмехнулся — иноземец не знает еще как действует заклятие.

— Я же говорил, что великому шаху не стоит ничего опасаться, — безапелляционно заявил наглец. — Богоподобный шах может спокойно наслаждаться любовью с женщинами — глаз Алгола снял заклятие.

Эти слова его и погубили… Или, наоборот, сильно облегчили его участь, ибо не избежать бы ему остро отточенного кола, обильно смазанного бараньим салом, который мускулистые палачи вонзили бы ему в задний проход… и мучительных дней ожидания избавляющей от страданий смерти.

Колдун еще не закончил своей гордой тирады, как двойник шаха выгнулся дугой в исступлении оргазма, издавая звериное рычание наслаждения. В тот же момент кожа с лица двойника, словно потеряв связывающие нити и неимоверно отяжелев, стекла в мгновение ока по сильному телу, глаза вылетели из орбит и как две лягушки плюхнулись на живот красавицы. Она дернулась безумно, помещение заполнил дикий животный крик, холодящий сердце…

Женщина билась в умопомрачении, пытаясь вырваться, но перерождающийся двойник, разом огрузневший, сидел на ней верхом, уничтожая возможность для спасения.

Пальцы шаха-первого в негодовании соскочили с рычажка, забыв прекратить тягостную и уже ненужную сцену, и щелкнули повелительно в направлении самоуверенного бахвала из северных земель, поклоняющегося ненавистному Алголу.

Волосы колдуна зашевелились от увиденного, он не отрываясь смотрел на проявляющегося монстра. Выражение безрассудного ужаса, смешанное с невероятным изумлением навечно застыли на лице чужеземца — повинуясь жесту властелина Нилпег острейшим клинком отсек голову самозванца. Фонтанирующая кровь залила щегольские одежды колдуна, тело враз обмякло, голова покатилась по густому ворсу ковра, оставляя за собой вишневый след.

«Опять Гудэрз будет ворчать», — устало подумал Хамрай и бросил взгляд сквозь решетку, откуда несся непрекращающийся вопль прекрасной жертвы и досадуя, что шах медлит нажать рычажок.

Волосы на двойнике шаха мгновенно потеряли свой цвет и, свернувшись словно опаленные внутренним огнем в тончайшие спиральки, рассыпались в разлетевшийся по комнате серый пепел. Обнажившийся череп лопнул, как перезрелая тыква, заляпав ошметками плоти женщину, потерявшую от страха разум. Кожа двойника шаха треснула и слезла, словно с шелушащегося гороха кожура, из туловища вылезла новая голова, еще вся в крови, но уже оформляющаяся в нечто невообразимо мерзкое и безобразное. Из под отваливающейся кожи появились волдыри перерождающей плоти.

Так действует заклятие Алвисида.

Много раз видел подобное Хамрай, и каждый раз зрелище вызывало в нем неудержимую тошноту, ужас и отвращение. Хамраю не терпелось прекратить все это, заставить умолкнуть раздирающий душу предсмертный вопль красавицы, смешанный с ревом рождающегося в муках монстра.

Словно услышав мысли Хамрая, шах наконец-то нажал на рычаг — огромная многотонная каменная плита, скрытая в потолке, стремглав рухнула на бьющихся в судорогах красавицу, потерявшую всю привлекательность в отчаянных попытках вырваться, и отвратительного монстра, который вскоре был бы в состоянии переломить крепкие прутья решетки, словно тонкие лучины.

В зале воцарилась оглушающая тишина. Все кончилось.

Шах, без кровинки в лице, встал и молча направился к дверям. К глубокому разочарованию, что заклятие так и не удалось снять примешивалась досада — как и Хамрай, шах не любил напрасные человеческие жертвы, особенно когда гибнут желанные и запретные для него прекрасные женщины. Один из телохранителей торопливо вышел на лестницу зажечь факела.

Хамрай остался один. Он прошел к своему креслу, сел, налил в кубок вина, задумчиво отхлебнул.

— Вот так вот, всесильный колдун, не помог тебе твой Алгол, — обратился он к обезглавленному самозванцу. — Теперь твоя участь — стать пищей любимцу Гудэрза. — Он вздохнул, сделал еще глоток терпкого вина и произнес:

— Все гораздо проще, чем полагал ты, и бесконечно сложнее, чем когда-то полагал я.

Сколько он просидел задумчиво глядя на каменную плиту, похоронившую красавицу и чудовище, Хамрай не знал. В ушах звенел предсмертный крик обезумевшей женщины, перед глазами стояли худенькие девичьи руки, прикрывающие в испуге едва прорезавшиеся грудки. Хрустальный графин опустел наполовину, кровь на одежде поверженного колдуна запеклась и побуровела.

Прервал его оцепенение ворвавшийся в комнату седовласый Гудэрз.

— Хозяин! — вскричал он. Старый слуга встал на пороге и схватился рукой за левую половину груди, пытаясь унять одышку. — Хозяин, там… там, наверху… Знамение!

Знамение!

Хамрай вскочил. Охватившее его волнение заставило задрожать. Наконец-то! Как долго он его ждал, уже потерял веру, что когда-нибудь оно будет еще раз. Это — настоящее, не какой-то там чернобородый бахвал, бесславно закончивший свое шутовское представление, подобно многочисленным предшественникам.

Знамение — это надежда.

Хамрай обогнал медлительного старика и словно молодой орел взлетел по круговой лестнице на крышу башни. Там стоял, облокотившись о камень перил, дежурный наблюдатель и глядел в высь, широко раскрыв рот.

В черном бархатном небе, на фоне бесчисленных искорок звезд разворачивалась огромная зеленая спираль — змея Алвисида, сомнений быть не могло. На внутреннем конце светящейся спирали было утолщение и в нем разливалась ослепительная кроваво-алая точка, словно глаз змеи.

Один из многочисленных потомков Алвисида, но всего третий за полтора столетия, обладающий его наследственными, пусть и скрытыми, скованными, требующими освобождения свойствами, родился. Третий — магическое число. Он должен исполнить предсказание.

К сожалению, сам наследник не может снять заклятие, но он может вывести из небытия своего поверженного божественного предка, и лишь Алвисид, как сказано в пророчестве, освободит шаха Балсара и его верного слугу от опостылевшего воздержания.

Четверо богов не могли убить своего бессмертного брата — они расчленили поверженного Алвисида и разбросали по миру девять частей его, чтобы никто не смог воссоединить сына бога обратно. Но Алвисид словно догадывался об этом пред гибелью…

Первого наследника Алвисида Хамрай ждал более ста лет и узнал о нем случайно. Он разыскал его в Британии, когда тот уже принял священный сан. Наследник был истинным христианином, и никакие уговоры не смогли заставить его покинуть родную епархию. Магические чары, подчиняющие волю бессильны против наследников бога.

Второй, родившийся в Карфагене, согласился помогать, соблазненный обещаниями и посулами Хамрая. В огненной пустыне он добыл при помощи Хамрая голову Алвисида и Хамрай говорил с поверженным богом. Но наследник погиб в следующем путешествии за торсом Алвисида в угрюмых колдовских тевтонских лесах. Погиб глупо и бездарно, по собственной оплошности. Хамрай запоздало клял себя, что не предостерег от соблазнов и опасностей, что не уберег. Даже алголиане, желавшие возродить своего бога, не сумели помешать гибели наследника Алвисида…

И вот — третья возможность.

Не составило никакого труда узнать, что его и шаха надежда, возможно последняя — мальчик. Родился в далекой Британии (опять Британия, уже хорошо знакомая Хамраю!), за тысячи миль отсюда. Не ранее как полчаса назад, и сейчас, наверно, орет истошно на руках матери. Или кормилицы — это все выяснится чуть позднее.

Огромная змея в небе дружески подмигнула Хамраю кровавым глазом и растворилась в бескрайнем небе.

Пора собираться в дорогу — до Британии путь не близкий!

КНИГА ПЕРВАЯ. УРРИЙ

Поможет ли Христа ученье

Лихую отвратить беду?

Смирит ли набожности рвенье

Родов смертельную вражду?

Нет! В сердце их вождей отныне

Месть разлила столь адский яд,

Что и хождением к святыням

Они себя не исцелят.

Вальтер Скотт «Песнь последнего менестреля»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ПЛОТЬ АЛГОЛА

Когда ты зорок, как всегда, взгляни:

Не видишь разве их кивков ужасных

И как зубами лязгают они?

Данте «Божественная комедия»

1. ПРЕДПОЛОЖЕНИЕ, МЕНЯЮЩЕЕ ЖИЗНЬ

Нельзя любить и уважать

Других, как собственное я,

Или чужую мысль признать

Гораздо большей, чем своя.

Уильям Блейк

Лес плотно подступал к обеим сторонам дороги — словно едешь по узкому и невероятно длинному коридору. Стволы вековых деревьев взметнулись к небу, оставляя для жарких солнечных лучей лишь не широкую щель. В глубине дороги, казалось, тупик — все те же покрытые мхом и лишайником неохватные стволы. Случайный путник неуютно чувствовал бы себя проезжая здесь, за каждым деревом мерещился свирепый разбойник — милосердия не ведающий, с зазубренным о черепа предыдущих жертв топором в волосатых руках.

Но на благородном красивом лице сэра Отлака Сидморта, графа Маридунского не было и намека на какое-либо подобие страха. Он ехал по своей земле, он был здесь хозяин — ему ли боятся лесных духов либо мерзких разбойников, шайка которых, предводительствуемая его бывшим вассалом ошивалась в дремучих лесах? Да если бы и по чужой территории продвигался он — так что же? Разве он не многоопытный бесстрашный рыцарь, прошедший множество битв и поединков, чтобы не суметь отразить любые нападения? Разве не едет сейчас с ним старший его сын, благородный рыцарь сэр Педивер, оруженосцем у которого третий сын — Морианс. Разве сэр Отлак не во главе отряда из отборных, закаленных битвами бойцов?

Нет, не опасность негаданных нападений беспокоила сэра Отлака, а приближающаяся встреча с королем Пенландрисом Сегонтиумским — его ближайшим соседом. Король тоже отправляется в Камелот на Совет Верховного короля и рыцарский турнир. Несколько дней назад Пенландрис попросил руки средней дочери сэра Отлака для своего наследника, Селиванта. Ох, если бы речь шла о младшем сыне короля Сегонтиумского — Ламораке, сэр Отлак ни на секунду не засомневался бы. Но Селивант был беспробудным пьяницей и буяном, одно имя которого наводило ужас на всю округу — такого счастья для своей любимицы благородный сэр Отлак не желал. Но и портить отношения с королем Пенландрисом в момент, когда решаются судьбы родной земли, когда все силы надо сосредоточить для приближающейся решающей войны с ненавистными саксами, захватившими большую часть Британии, было очень нежелательно. Государственные интересы превыше личных.

До тупика лесного коридора оставалось совсем немного, мерное цоканье копыт трех десятков лошадей за спиной сэра Отлака успокаивало, но решения он до сих пор не принял. На самом деле дорогу не преграждала сплошная стена деревьев — за резким поворотом лес кончался. Там на перекрестке сходились дороги ведущие из Маридунума и из Сегонтиума. Там два знатных рыцаря должны сегодня в полдень встретиться, чтобы в столицу, к Верховному Королю бриттов Пендрагону ехать вместе.

Надо принимать решение — согласиться на предложение и сделать свою любимую дочь красавицу Лионесс несчастной, либо отказать и заиметь в лице могучего соседа непримиримого врага в то время, когда сам Бог велит им выступить единым фронтом против иноземных захватчиков, когда победа как никогда реальна и близка… Сэр Отлак тяжело вздохнул, не зная ответа.

Из-за поворота стремительно показались три всадника и сэр Отлак вздохнул еще раз. Первыми скакали на резвых жеребцах его четвертый сын Уррий — четырнадцатилетний сорванец, которого пора бы уже отдавать в оруженосцы, и приемный сын сэра Отлака, сверстник Уррия, Эмрис. Полчаса назад мальчишки решили посоревноваться чья лошадь быстрей, и сэр Отлак тогда милостиво кивнул.

Третий был младший сын короля Пенландриса — Ламорак. Значит, многоуважаемый сосед уже дожидается у перекрестка. И хотя род сэра Отлака был не менее (а более, так как первые упоминания о Сидмортах появляются в летописях задолго аж до Великой Потери Памяти) древним и уважаемым, а Отлака его в Совете Верховного Короля ценилось выше слова Пенландриса, негоже заставлять ждать короля. Но и выказывать спешку недостойно благородного рыцаря.

Ламорак обогнал своих приятелей, резко остановил коня пред сэром Отлаком. Склонился в низком поклоне.

— Рад приветствовать вас, сэр Отлак, от имени своего отца, благородного короля Пенландриса. Он ждет вас, чтобы разделить совместно тяготы пути в столицу.

Тяготы пути — это совместная пирушка в таверне у переправы и бесконечные разговоры о подвигах вместо ночлега… Под веселый перезвон арфы и с молоденькими вертихвостками на коленях. Сэр Отлак улыбнулся. Все-таки король Пенландрис бесстрашный рыцарь, веселый собутыльник и отменный товарищ. Неблагородно было бы отказать ему в желании породниться. И неразумно.

— Я прошу разрешения сэра Отлака пожить в вашем замке до возвращения моего отца, — попросил Ламорак.

— Конечно, — ответил сэр Отлак, потрепав своего коня по загривку. — В моем замке всегда рады видеть тебя.

Ламорак поклонился, довольный блеск сверкнул в его озорных голубых глазах. Лица Уррия и Эмриса тоже посветлели — это хоть как-то скрашивало разочарование от того, что их не берут на рыцарский турнир, хотя возраст их уже позволяет и обязывает. Но вот и Ламорака, оказывается, король Пенландрис тоже не взял с собой.

Ламорак с семи лет жил в Рэдвэлле (родовом замке графов Маридунских) на воспитании у сэра Отлака и лишь недавно возвратился в отчий дом.

Ламорак крепко подружился с Уррием и Эмрисом, которых граф, против принятых обычаев, воспитывал сам — и потому что на службе сэра Отлака вот уж десять лет состоял престарелый сэр Бан, лучший воин Британии, равного которому во владении мечами нет во всем мире, и потому что аббатство на земле сэра Отлака одно из самых прославленных в королевстве — монахи обучали мальчиков манерам, истории и грамоте, хотя последнему и без особых успехов. Но в историю друзья были просто влюблены и часами могли рассказывать о подвигах короля Артура и его славных рыцарей. И в боевых искусствах все трое были самыми прилежными учениками, что не могло не вызывать одобрения стареющего сэра Отлака. Особенно графа радовали успехи Уррия, которому вскоре предстояла самостоятельная жизнь вдали от родового гнезда, и Эмриса — тайной его гордости и постоянной заботы, стоящей сэру Отлаку многих седых волос.

— Возвращайтесь в замок, — твердо сказал сэр Отлак сыновьям, — вы и так доехали до границ владений. — Он поймал умоляюще-тоскливый взгляд Уррия и суровое отцовское сердце на миг защемило. «Знаю, знаю, о чем хотите просить меня, — подумал граф. — И по возрасту должны ехать со мной, но не могу вас взять.» Вопрос о сыне будет обсуждаться на Совете, и сэр Отлак догадывался какое решение примет Верховный Король накануне решающей битвы. Поэтому добавил, хотя совсем не собирался этого делать:

— Но я обещаю, что в походе против саксов вы, Уррий и Эмрис, будете со мной.

Сэр Отлак видел какую внутреннюю бурю чувств вызвали его слова в душах юных воинов и порадовался этому — иначе и не могли отреагировать будущие рыцари.

— Доброго пути, отец, — сказал Уррий. — Доброго пути, братья.

Сэр Отлак кивнул и тронул поводья.

— Доброго пути, сэр Отлак, — по очереди сказали Ламорак и Эмрис, уступая дорогу графу и его спутникам.

— Счастливо оставаться, братья, — проезжая мимо юношей, насмешливо сказал Морианс.

Старший брат Педивер лишь тепло улыбнулся им, а Морианс, хотя всего лишь оруженосец и сам впервые едет на турнир, еще поддразнивает. Всего-то на полтора года старше Уррия и Эмриса, а уже нос задирает.

Уррий многозначительно потер у себя под левым глазом. Морианс смутился и отвернулся от троих друзей, незаслуженно оставляемых с женщинами, когда мужчины едут на турнир. Под левым глазом Морианса желтел огромный синяк, уже поблекший. Морианс решил поучить тренирующихся младших братьев владению мечом, пусть и деревянным. Вот теперь и едет под взгляды столичных красоток с непристойно подбитым глазом.

Друзья весело расхохотались, провожая Морианса взглядами. Вскоре кавалькада скрылась за поворотом. Друзья неторопливо поехали домой. Хотя до замка было больше трех часов быстрой езды, день только приближался к полудню. С Ламораком сводные братья не виделись с самой зимы и им было о чем поговорить.

От удаляющегося отряда отделился всадник на каурой кобыле и, не приближаясь к друзьям, поехал за ними. Это был немой Триан — то ли слуга, то ли телохранитель Уррия и Эмриса. Он всегда держался на некотором удалении, готовый в любой момент придти на помощь. Сводные братья привыкли к нему, как к собственной тени. Впрочем, они не всегда проводили время вместе, и тогда Триан сопровождал одного из них, чаще Эмриса, а второго — кто-либо из воинов замка.

Новости сыпались из соскучившихся друг по другу юношей, как зерна из прохудившегося мешка. Между прочим Ламорак сообщил:

— У меня сын родился полмесяца назад.

Уррий от потрясения подпрыгнул в седле, и чтоб не свалиться на дорогу вцепился в густую гриву коня. Вот это да! А ведь Ламорак на полгода моложе их с Эмрисом! И тут же другая мысль пришла ему в голову:

— Ламорак, у тебя же нет супруги!

Эмрис, услышав слова Уррия, весело расхохотался.

— Разве для этого нужна жена? — удивился Ламорак. — Вон сколько смазливых служанок во дворце. У вас же не меньше! — Тут Ламорак тоже остановил коня и посмотрел на друга. — А ты что еще с женщинами не…

Уррий смутился. Непонятное страстное желание жгло ночами его тело, но он гнал от себя срамные мысли, повторяя, что прежде всего необходимо стать рыцарем, а уж потом… Пронзительно-зовущие взгляды служанок, в особенности черноволосой Сарлузы, одаривающей его восхитительными улыбками, иногда возбуждали желание отвести их в укромное место, но рыцарское воспитание не позволяло ему так относится к прекрасному полу. У Уррия еще не было дамы сердца, и он полагал, что эту награду надо заслужить. К тому же, он боялся, что не правильно расценивает взгляды черноволосой служанки, ее призывные движения пышных форм, и что она опозорит его отказом, осмелься Уррий предложить ей… вот если бы она сама прямо сказала, чего хочет!

— А я думал, что ты давно уже милуешься с этой, как ее, служанкой, что в наших комнатах убирает… а, Сарлузой, — сказал Эмрис. — Я сам с ней хотел, да потом заметил, как вы друг на друга смотрите…

— Ты… Хотел… — Уррий справился со смущением и выпрямился в седле. — Ты уже знаешь женщин?