Сербский мир

Эти черты, напомним:

1. Построение концепции не на культурных корнях народа, а на глубинных психических чертах, архетипах народа и выгодной социальной конъюнктуре. Это влекло за собой неизбежное устаревание концепции по мере изменения социальной структуры общества и достаточно высокий уровень предрасположенности сообщества к идеологическим манипуляциям со стороны любого внешнего по отношению к аудитории актора..

2. Идеологический сегмент концепции предусматривает ущемление политической субъектности «стержневого» народа и внедрение в его когнитивную коллективную структуру, и паче того – в матрицу идентичности установок и представлений о высокой миссии народа, более высокой, чем национальная.

Исходя из этих выявленных частей единой концепции рассмотрим отношение СССР к СФРЮ.

Национальное строительство «сверху». Частично в обоих государствах этот процесс шел практически одинаково. Тем не менее мы позволим себе утверждать, что построение новых наций в СССР носило более жесткий и более ущемляющий «стержневой народ» характер. Почему?

Прежде всего, Югославия не знала полноценной «коренизации». В СССР было несколько волн коренизации, которые делали государственные аппараты республик более этнизированными. И если в СФРЮ сербский народ объявлялся сувереном, помимо, Сербии, в Хорватии и Боснии, в СССР о суверенитете русских не шло речи даже в нечерноземных землях РСФСР. Собственно при всех перегибах Югославия не узнала настолько абсурдного административно-территориального деления, при котором могли существовать республики, в которых титульной нацией было ярко выраженное этническое меньшинство, например, 7 процентов карелов в Карелии. Ну и, собственно, перестроечные лидеры пришли к власти без упора на национальный вопрос. Представить себе полумиллионную массу русских на Куликовом поле, перед которыми выступает Ельцин, обращаясь в свободному духу русской нации достаточно сложно, хотя такой же партийный функционер Милошевич на Косовом поле в 1989 году говорил сербам именно такие слова – и именно полумиллиону сербов, а ведь как мы знаем, сербов примерно в 15 раз меньше, чем русских. Также видится важным привести еще один факт. Когда в РФ после распада СССР началось сепаратистское веселье, некоторые русские губернаторы пытались делать шаги, усиливающие суверенитет их субъектов федерации. Так, Вологодская область в 1993 году объявила о своем государственном суверенитете, а губернатор Свердловской области Э. Россель выступал с вполне серьезными предложениями к региональным элитам уральских регионов объединиться и создать Уральскую республику. Самой характерной чертой сего явления можно назвать отсутствие в подобных сепаратистских устремлениях русского национального акцента. Говоря о неравноправности регионов, зубрам советской политики просто в голову, видимо, не приходило поставить вопрос о правах русских.

Чем объясняется такой больший напор, более жесткий антистержевой характер национальной политики в СССР?

Прежде всего, на наш взгляд, это объясняется более зрелым характером балканских обществ. Конечно, мы не идеализируем балканские народы. Но тем не менее сербы уже в середине 19 века создали нацию, на территории Югославии находились древнейшие университеты, а Гаврила Принцип стремился к выполнению именно национальной сербской задачи. В России, наоборот, интеллигенция в массе своей не была национальной, после же гражданской войны русское общество ушло на Запад, в СССР русского не осталось в общественном дискурсе – за исключением разве что блистательного тоста Сталина за Русский Народ и сопутствовавших ему символических атрибутов вроде погон и фильма «Александр Невский». Поэтому деятели Нероссии могли себе позволить самые дикие эксперименты над бесправным большинством и над здравым смыслом. «Низовые» же русские, собственно наши предки, имели о Куликовской битве гораздо более примитивное представление, если вообще его имели, чем самый темный серб о битве на Косовом поле.

2. Количественное и качественное соотношение русские-нерусские совсем иное, чем сербы-несербы. Русских много, и относительно азиатских своих соседей, исключая разве что поволжских татар, русские были выше в культурном, образовательном и ряде иных положений, кроме господства хотя бы над своей судьбой. Следовательно, чтобы опутать русских неудобоносимыми бременами, требовалось очень радикальное и глубокое искусство. Обуздать русских окончательно удалось только после Великой Отечественной войны, в которой нас удалось загнать в нужное стойло. Сербы же были выше по уровню развития, чем хорваты и босняки на момент создания СФРЮ, но ненамного – они имели дело с культурными и сильными, обладающими ярким самосознанием народами.

3. Сами по себе масштабы страны и характер народа. Русских, даже оказавшихся без элиты, могло подчинить только крепкое и безумное насилие. Тут злую шутку сыграл и наш природный государственный инстинкт. Пожалуй, самым страшным для нас является тот факт, что огромного масштаба тюрьму для русских очень рьяно строили сами русские партийцы и руководители.

8. Власть партии

КПЮ была сильна своим вождем, при этом конституция 1974 года закрепила разваленный характер СКЮ. Во многом это объясняется тем, что СФРЮ уже тогда приготавливалась на снос. В СССР же партийная структура была, даже во времена Джугашвили, не просто реальной властью, а очень и очень крутой властью, сувереном. Это объясняется характером самой страны. Монолитность партии обеспечивалась отнюдь не только боевым союзом революционеров, создавших партию. Первые десятилетия советской власти пришедший в партию отсекал себя от своего народа. Было много случаев, когда партийцев резали и вешали, просто из-за принадлежности к партии – в этом плане ярким примером служат воспоминания И. Солоневича о жестком характере противостояния коммунистов и народа36. Само собой разумеется, что партия создавала собственно модель идентичности, влиявшую на весь народ. Поэтому более лютый характер партии в СССР был важным фактором денационализации стержневого народа. Возможно также, что более значимая роль партии в жизни СССР, чем роль СКЮ в жизни СФРЮ, связана с установкой «стаи товарищей», разработавшей концепцию славянской мышеловки, на максимально глубокое деструктивное влияние на стержневой народ в исторической перспективе: если сербов можно ломать и оружием, русских надо не ломать, а убивать: сильные удары неизбежно закончатся чудовищной отдачей для неудачливого бойца.

Сила государственной структуры. Югославия нужна была слабой, чтобы быть послушной, поэтому дутый пузырь ее мощи был очевидно тонок из-за структуры государства, ставшей в 70-х конфедеративной. При этом единственной полноценной структурой, объединявшей Югославию, была армия. Сильная армия дала сербам неплохие бонусы в борьбе за политическую субъектность – благодаря сохранившемуся национальному самосознанию сербы сумели сделать ЮНА сербской армией и защищать ей свои интересы.

В СССР напротив, существовала мощнейшая государственная структура и государственный контроль над страной.

Однако мы должны выделить онтологическую черту, свойственную структурам обоих государств. Это принципиальное построение на институтах, быстро деформирующихся в ходе исторического бытия. Модерновое государство на то и государство, чтобы вовремя или чуть запоздало модернизироваться и работать дальше. Это огромный инструмент, максимально безличный, стремящийся к безличности и, следовательно, отражению собой воли нации. Славянским колоссам дали несколько иное.

В обоих случаях политические структуры – партии – были реальным сувереном. Буквальным сувереном, отмеченным в конституции. Само собой разумеется, что политическая партия деформируется по мере изменения стоящих перед ней задач. Перемена характера ее деятельности отражается на ее роли в жизни страны. Но славянам мало было подсунуть партию как суверена.

Это были не простые партии, а партии, создание и победа которых были полностью обусловлены создавшейся на определённый момент социальной конъюнктурой. Этак конъюнктура в «момент рождения суверена» оставляет свой отпечаток новой власти, обуславливая ее бытие. И если нации обращаются к воображаемому единому прошлому, обосновывая будущий характер своего союза, в славянском случае все обошлось закреплением роли пролетариата в истории и роли в сей же истории партии. Следовательно, неизбежная для партии эрозия совмещалась с неизбежной эрозией идеологии и детерминант бытия государства по мере изменения социальной структуры общества, эти два процесса совмещались, порождая некое уродливое чудовище – в сербском случае замаскировавшееся под сербский национализм, в советском случае просто ощетинившееся брутальным ельцинским ликом – мы были настолько мертвы к 90-м, что даже обманывать было не сильно надо.

Таким, образом, общая черта обоих государств – принципиально эрозийный их характер. Сталь, специально отлитая, чтобы ржаветь. Быстро. И совершенно непринципиальна здесь сила государства в данный момент, порочная конструкция дает сильному государству кумулятивный эффект распада. СССР развалился настолько страшно, что даже войны не было.

Также нам необходимо рассмотреть совпавший в обоих государствах принцип матрешечности: республика Сербия имела в своем составе две автономные «покраины»: Воеводину и Косово. Воеводина расположена на севере Сербии, до войны в составе населения региона было 26% венгров, 21% немцев и 7% хорват. После войны немецкое население было выдавлено из края, и в рамках нового этнического баланса придание Воеводине статуса автономии выглядит несколько странно… Нет. В документе «Basis of politika for Yugoslavia», о котором мы писали выше, про Воеводину сказано, что она нуждается в автономии. Косово же было для Тито разменной монетой, ценой автономии Косово он хотел заполучить в состав СФРЮ Албанию. Либо Тито был не очень умен, либо он делал лишь вид, что хочет присоединить Албанию. Так или иначе, в Косово был создан режим неблагоприятствия сербам. Еще в 70-е гг. сербы уезжали оттуда, а в 1981 году в Косово вспыхнул бунт. В сущности лояльность албанцев по отношению к доброму к ним Тито была не более полной и искренней, чем у кавказцев, перечитывающих Дени Баксана – к Путину.

РСФСР, в которой не было никаких русских территорий, имела в своем составе 22 автономные республики. Еще были автономные края, но нам интересны именно государственные структуры, придающие смысл понятию «Матрешка». Автономии созданы по совершенно безумным принципам, впрочем, выдвинутым как бы самостоятельным Лениным37. Границы нарезались настолько феерично, что в том же Башкортостане башкиры могут считаться этническим меньшинством, а если считать титульной нацией ту, которая имеет больше всего своих представителей в регионе, республику Башкортостан вполне можно назвать русской республикой38.

В обоих случаях очевидно, что такие красивые государственные метастазы выросли с целью ослабить «стержневой народ». При этом Конституция 1974 года сделала покраины способными участвовать в делах, касающихся федерации, на равных с республиками. Иными словами, уже в 1974 году Югославию спокойно готовили под снос, практически не скрываясь.

В Сербии автономии аукнулись страшно. Косово отделилось, статус Воеводины под вопросом39, также большую остроту в последние годы приобретает вопрос Санджака, Рашкской области в южной Сербии40. В Санджаке живет большое количество славян-мусульман, питающих ирредентистские настроения. Там даже есть филиал СДА, мусульманской политической партии, и стратегическая трасса Санджак-Белград, строительство которой спонсирует Турция41. Кстати, Турция стремится максимально влиять на Балканы, поддерживая там исламские сообщества. Но это уже другая история.

В России вопрос с автономиями стал очень актуальным в начале 90-х, но об этом в другой главе.

Какой вывод мы можем сделать из вышеизложенного?

Концепция «славянской мышеловки», примененная в разных славянских государствах, сработала достаточно эффективно, заложив семена распада в само основание государств. При этом в СССР существовала более этатистская форма осуществления концепции, более жесткая и тоталитарная. Мы предполагаем, что вызвана эта вариация тем, что Россию некоей стае товарищей было необходимо удавить как только можно сильно, и тонко, а вот с сербами товарищи решили разобраться проще.

Благодаря тому, что нам удалось внедрить такие концепции, мы получили колоссальный опыт бытия в государстве-призраке, и мощнейшую эмпирическую базу для исследования диверсионных методов работы с государствами. Мы считаем, что такой опыт необходимо как можно серьезнее и глубже изучать, чтобы в будущем при восстановлении русского государства не попасть в ту же мышеловку.

9. Рождение кризиса

После смерти Тито ожидание распада СФРЮ было свойственно всем югославским руководителям. После смерти вождя федерализированные, по сути – конфедерализированные структуры, возглавляемые либо ветеранами с ветхими, не способными к политической мобилизации идеями в головах, либо этническими националистами, были утверждены к развалу. Экономика, вобравшая в себя немало кредитов благодаря Тито, оказывалась не готова к возвращению долгов, а движение Неприсоединения лишилось лидера. Первый звонок прозвучал скоро.

В 1981 году случился албанский этнический бунт в Косово. Характерно, что его подавила ЮНА, не дождавшаяся распоряжений правительства42. ЮНА была реальным сувереном и, собственно, конститутивным политическим актором.

В 1984 году в Сараево прошли зимние Олимпийские игры. Массивы зелени в городе и леса рядом называли в прессе «Зеленым коридором43». Злые языки говорили уже тогда, что «зеленый коридор» – это не лесной или природный коридор, а исламский. Вскоре он протянулся от Мостара и Бихача до южных границ Албании.

Отсчет к падению принято делать с 1986 года – в этом году сербская академия наук и искусств выпустила Меморандум44, в котором анализировалось неприглядное, тяжелое состояние югославской экономики и югославского общества. Меморандум был, однако, замечателен не внезапно резким, реальным анализом югославской общественной жизни, а формулированием задач сербского народа в сложившейся ситуации: подобный демарш при Тито был невозможен, во второй половине 80-х он вызвал сильный резонанс.

Началась «антибюрократическая революция». На волне ее поднялся вверх партийный функционер Слободан Милошевич45, а республики, составляющие СФРЮ, начали «национализироваться». Напомним, что реального суверена, структуры, конституционно возглавляющей СФРЮ, способной навязать свою волю национальным республикам, в Югославии просто не было. Даже министерство обороны, отвечавшее за работу единственной мощной общеюгославской структуры, не называлось министерством, но «Секретариатом по Союзной обороне».

Согласно воспоминаниям В. Кадиевича, последнего «секретаря по союзной обороне», Милошевич обладал весьма легким характером: он не стремился увидеть стратегическую картину реальности, и хотя был хорошим политическим тактиком, в случаях, кода ему указывали на опасность тех или иных его шагов, отвечал: «я счастливчик46».

Демократизация привела также и к росту сербского национального самосознания. Ставший руководителем Сербии в 1989 году Милошевич не мог избежать соблазна повысить свою популярность игрой на изуродованной его сопартийцами гусле сербского национализма.

Отметим, что будущий лидер Хорватии, Франьо Туджман, некогда был генералом югославской госбезопасности, но еще при Тито стал диссидентом, оппозиционным историком. Алия Изетбегович, будущий лидер боснийских мусульман, вообще не имел опыта работы в югославских политических структурах, он был юридическим консультантом и руководил предприятием. Изетбегович в целом представляет собой образец политика с мутной биографией: так, существуют противоречия относительно его участия во Второй Мировой войне, и относительно го жизни в послевоенной Югославии. Публичной и прозрачной фигурой он становится в 1983 году, в процессе судилища над «Молодыми мусульманами». Тем не менее, его публичность не добавляет ясности понимания характера этого политика, заставившего того отозвать подпись под «планом Кутильеро» о мирном разделе Боснии, и реальной географии его связей, включающей как деятелей западного мира, так и руководителей Ирана, Турции и даже генерала Дудаева47.

Сербам же «повезло» иметь национальным лидером в этот трудный час партийного функционера.

Возможно, в сербскую историю уже навсегда войдет Видовдан 1989 года – праздник 600-летия битвы на Косовом поле. В этот день на Косовом поле собралось более пятисот тысяч сербов (всего их около 10 миллионов). Перед огромным скоплением потомков павших на этом же месте воинов выступал Милошевич, призывая сербов к национальному единству.

Вспомним – у нас ведь тоже в эти годы шли многотысячные, чуть ли не миллионные демонстрации. Но звучали ли хоть на одной из них главными национальные лозунги? Даже в памятном 1993-м – нет. Они не были законными хозяевами умов людей, витая в воздухе, они пробивались к своему народу через немногих проснувшихся и стремившихся преодолеть угрюмую социальную тему в речах лидеров.

В конце 80-х югославское военное руководство начало формировать планы военной стабилизации государства: предполагались введение чрезвычайного положения, всеобщая мобилизация и заключение Югославии под жесткий военный контроль в целях обеспечения безопасности проводимых, политических реформ. Напомним: ЮНА была единственной, возможно, полноценной структурой, формировавшей югославскую идентичность, причем в форме, предполагающей активные действия, обусловленные идеологией. Поэтому руководство ЮНА было менее аморфным и «национализированным», чем руководство самой конфедерации. И несовпадение видения реальности военной и политической элитами страны привело к печальным результатам.

В силу ряда объективных причин большой силой в СФРЮ обладало сербское руководство. Велько Кадиевич, «министр» обороны, был по национальности серб, хоть и «полукровный»: его мать была хорваткой. Потому последний руководитель Секретариата стремился к максимально плотному сотрудничеству с Милошевичем. Армия в ситуации высокой опасности распада государства не может действовать без поддержки тех или иных политических кругов, по крайней мере в том государстве, каким была Югославия: как и всякая иная армия социалистического государства, ЮНА была сильно политизирована, что создавало серьезные препятствия для самостоятельных действий. Ко всему прочему, в отличие латиноамериканских государств, Югославия происходившим в ней определяла в большой степени ситуацию в западной Европе, и голый военный переворот мог вызвать активное иностранное вмешательство.

Поэтому Кадиевич весной 1991 года едет в Москву на встречу с министром обороны СССР М. Язовым. Целью Кадиевича было обеспечение поддержки СССР в случае военного переворота в СФРЮ, гарантии невмешательства иностранных государств в процесс внутренней стабилизации. И Кадиевич, и Язов начали военную карьеру еще во время войны, и между ними были наработанные, дружеские рабочие отношения. Тем не менее, визит не завершился успехом: Язов сказал, что в СССР тоже очень тяжелая ситуация, и сложно сказать, как будет развиваться реальность. Стоит отметить, что Кадиевич также стремился встретиться с Горбачевым, но тот в резкой форме отказался от диалога.

Ощущения той весны были тяжелыми.

Дело было и в том, что Кадиевичу не удалось добиться понимания Милошевича. В 1990-м году С. Милошевич и Б. Йович вызвали руководство ЮНА и показали им карту будущей «Югославии», до странности напоминавшую контуры «Великой Сербии», описанные еще И. Гарашаниным в середине 19 века48. Милошевич спрашивал о готовности ЮНА обеспечить создание «малой Югославии», включавшей в себя Книнскую Краину, Боснию и Македонию – в плюс к Сербии и Черногории.

Милошевич мог так ставить вопрос. Чуть раньше, в 1988—89 гг. была проведена реформа ЮНА. Армия была снабжена новым камуфляжем, была изменена форма одежды, также на ее вооружение поставлен ряд новых типов оружия, в частности, снайперские винтовки. Но самое говорящее в той реформе – изменение военной территориальной структуры. Упразднение армий и дивизий, создание вместо них военных округов, корпусов и бригад выразилось, в частности, в том, что первый военный округ имел в своем составе Сербию, Боснию, большую часть Черногории и часть Хорватии, включавшую в себя анклавы расселения сербов49. Гаагский суд также привел следующий факт: среди югославских офицеров в этот короткий период повысился процент офицеров-сербов, а на ключевых должностях в ЮНА оказались офицеры, исповедовавшие идею «Великой Сербии50».

В июне 1991 года Словения объявила о своем выходе из СФРЮ. Реакция была резкой: в Словению были направлены воинские части. Однако внезапно у армии появились две проблемы.

Первая состояла в том, что армия не смогла эффективно действовать в ситуации именно такого конфликта. С большим трудом она выполнила задачу контролировать внешние границы. Однако защите самостоятельности это не помешало, силы самообороны нередко с успехом действовали против многократно сильнейших, но деморализованных войск. Вторая проблема состояла в осложненной управляемости. Оказалось, что не все рвутся воевать, в частях ЮНА в Белграде солдаты открыто отказывались ехать в Словению, и массовая организация протеста оказалась эффективной мерой в обеспечении независимости Словении. Также гражданское общество проявилось свой светлый нрав – Кадиевичу, в частности, постоянно звонили, не давая работать, матери солдат и требовали не посылать в Словению своих «мальчиков».

Также О. Валецкий обращает внимание на оригинальное поведение армейского руководства. Вместо стремления силами специального назначения нейтрализовать главных руководителей сецессии и не дать вооружить силы самообороны, руководство ЮНА почему-то дало приказ обеспечить неприкосновенность внешних границ Словении, причем вместо переброски сил на самолетах использовалась бронетехника, что дало великолепный видеоряд журналистам, снимавшим репортажи о сербских агрессорах. Также добровольцы, стремившихся попасть в Словению, чтобы защитить целостность своего государства, не находили понимания со стороны офицеров.

Итак, трудности в управлении армией привели к поражению в «десятидневной войне», поражению позорному. Это поражение вызвало целый ряд реакций.

Первой стало массовое дезертирство из ЮНА словенцев и хорват.

Второй – заявление 25 июня Хорватией о своем отделении от СФРЮ.

Если в Словении живет достаточно однородное население, в Хорватии было несколько иначе: более 10 процентов населения составляли сербы, проживавшие в городах на западе Хорватии и в Книнской Краине (юго-восток Хорватии, граница с БиГ). Лидер Хорватии Ф. Туджман совершенно не стыдился своих расистских высказываний, в частности, о том, что рад, что его жена не сербка и не еврейка. Также он заявил о необходимости очищения Хорватии, превращении ее в страну хорватов. Напомним, в Хорватии социалистической был заявлено два суверена: сербский народ и народ хорватский.

С другой же стороны. Сами по себе сербы оказались способными к политической самоорганизации и в декабре 1991 года объявили о создании сербской автономии на востоке Хорватии, там, где проживало относительно компактное сербское население.

Также Краина входила в те самые контуры «Великой Сербии», что охватывались новыми военными округами и, по мнению сербского руководства, принадлежали Сербии. Уже в августе хорваты попытались захватить населенный пункт Борово Село, однако очень чувствительно получили по зубам51. В Краине части ЮНА, уже «сербизированные», начали боевые действия с новосозданной хорватской армией. В самой Хорватии казармы ЮНА были блокированы, и воинские части оттуда постепенно стали выводиться в Боснию, где отдыхать им пришлось немного. Наиболее яростные бои шли за город Вуковар – с августа по ноябрь 1991 года, силы ЮНА с большими потерями взяли город. Он был прозван «хорватским Сталинградом52».

ЮНА пыталась провести мобилизацию, но она кончилась провалом, что породило иную тактику рекрутирования: добровольческие отряды формировались и воевали под командованием офицеров ЮНА. Добровольцами, ясное дело, оказывались почти всегда сербские националисты, и их приток в некогда кузницу югословенской идентичности (армия – это офицеры) привел к ряду конфликтов между военнослужащими и добровольцами. В октябре 1992 года в Краине была создана Краинская армия, унаследовавшая структуру и имущество ЮНА.

Итак, много воинских частей, выведенных из Словении и Хорватии, оказалось в Боснии. По мере эскалации конфликта в Хорватии Алия Изетбегович, боснийский лидер, начал все более активно выступать за суверенизацию БиГ. В ноябре 1991 года руководство БиГ приняло решение не посылать призывников в армию. Также СДА, партия боснийских мусульман, постоянно стремилась провести в Скупщине проект референдума в БиГ, на котором решилось бы, быть Боснии суверенным государством или оставаться в составе Югославии.

14 октября 1991 года СДА сумела провести через Скупщину проект референдума о суверенитете БиГ. Сербские депутаты в знак протеста покинули здание Скупщины.

1 марта прошел референдум, который боснийские сербы бойкотировали. В этот же день в Сараево группа босняков напала на сербскую свадьбу со словами «это вам не Сербия» убила свата Николу Гардовича, развернувшего сербский флаг. Началась боснийская война.

Относительно ситуации в Югославии в целом стоит отметить еще один любопытный момент. После «пражской весны» Тито, видимо, понял, что его финты ушами и «третья в Европе» армия по сравнению с советскими танками не очень много значат, и структура югославской обороны была обогащена «Территориальной обороной». Местные структуры Теробороны подчинялись местным же штабам, формировались в случае войны из жителей общины и имели свои склады оружия и снаряжения. Благодаря такой двойственной структуре обороны, кстати, зафиксированной в Конституции (да, Конституция СФРЮ 1974 года заслуживает внимательнейшего изучения как оружие), разжигание гражданской войны на территории СФРЮ оказалось весьма легким делом: первичные боевые структуры могли сформироваться и стать боеспособными «с нуля» в течение дня, нужна лишь идея, позволяющая убивать неправильных людей.

Решающую роль в развале СФРЮ сыграл национализм, контролируемый буквально от уровня идей. Здесь стоит отметить, что в конце 60-х, когда огромное количество представителей смешанных браков стали называть себя югословенами, руководство СКЮ сформировало резкий стратегический курс в пользу федерализации государства и усиления позиций окраин53. Как раз в это время в самой многоэтничной республике СФРЮ – БиГ официально введено понятие «босняк» как наименование нации. Таким образом, программа, изложенная безвестными английскими офицерами, хорошо работала и в 60-х. Причем даже против естественных устремлений самого югославского общества.

Мы должны более ясно сказать, что именно за национализм разрушил Югославию. Как известно, «хорватская весна», во многом обусловившая принятие в 1974 году новой, практически конфедерализирующей СФРЮ Конституции, была в огромной степени актом национального самоопределения. Подобные устремления сербов карались максимально жестко. Таким образом, очевидно, что национализм, разрушивший Югославию – это национализм антисербский по своему вектору, какой бы он ни был этнически. При этом сербский национализм приобрел в лидеры не диссидентов с отточенным умением защищать свои убеждения, а партийных функционеров, использовавших националистическую риторику для усиления своих политических позиций. Позже, во время войны, Милошевич поддержал санкции, введенные против Республики Сербской, чем подтвердил верность старого урока: лидером должен быть как минимум тот, кто свои убеждения выстрадал. Сербский национализм, таким хитрым образом обезглавленный, стал катализатором центробежных тенденций в государстве и мощным фактором, повлиявшим на распад СФРЮ. При этом по лютой иронии истории главным проводником «сербской воли» стала ЮНА, сама сущность югославской идентичности, конститутивный элемент Югославии. При этом ЮНА оказалась единственной структурой, способной бороться за целостность государства.

Какой вывод мы должны сделать для себя сегодня? Какой урок?

Прежде всего – мы должны тщательно отслеживать путь мыслей, попавших нам в голову. «Дискурсивная диверсия» сегодня, после триумфа постструктурализма, становится еще более распространенным и эффективным оружием, чем 70 лет назад. Поэтому даже и важнейшая сегодня пропаганда – это вторая ступень информационной работы, первая – создание идей и их фильтровка. От того, как мы умеем фильтровать идеи, зависит форма нашего будущего, бытия нашего движения и в более далеком будущем – русского государства.

Также нужно стремиться к политической субъектности в любой форме. При формировании движений и партий тщательно изучать претендующих на занятие ответственных должностей. Это азбука, но вот у сербов в конце 90-х не вышло прогнать поганой метлой коммуниста, вырядившегося в триколор. А ведь эта процедура могла спасти Милошевичу жизнь и честь.

И третий урок. Всегда нужно стремиться к созданию рабочих структур самоорганизации, необязательно политических и желательно военизированных. Также важно стремиться к контролю и получению в руки оружия. Стоит понимать при этом, что даже если у каждого из нас дома будет по два дробовика, это не даст победы само по себе – когда нужно, важно уметь получить и использовать серьезное боевое оружие, от миномета до бомбардировщика.

Не забывая ни о мышцах, ни о голове.

11. Роль армии

Когда мы изучаем события рубежа 90-х годов прошлого века в Югославии, в глаза бросается следующий факт: ЮНА как общегосударственная сила проявила свою неспособность отстаивать целостность СФРЮ в ситуации паралича государственной власти республики, но стала эффективной силой сербского сопротивления сепаратистам54. Почему так произошло?

Наша цель – понять это. Из цели вытекают следующие задачи:

1.Рассмотреть роль ЮНА в меняющейся Югославии;

2. Раскрыть механизм превращения ЮНА из югославской в сербскую силу;

3. Раскрыть значение ЮНА как политического фактора в генезисе сербских государств.

ЮНА – югославская народная армия – была создана как политический инструмент.

В послевоенное время армия стала мощным идеологическим институтом, влияющим на формирование югославской национальной идентичности. «Югословенство» лежало в основе партизанской традиции Югославии и ЮНА. Стоит отметить, что параллельно с конфликтом Тито-Сталин в НОАЮ (народно-освободительная армия Югославии) прошла реформа, унифицировавшая армию: названия воинских соединений были лишены привязок к местности и национальности, и назывались только по своему номеру. При этом в армии югословенская идентичность внедрялась не прямо, а через реализацию лозунга «Братство и единство».

Мы уже говорили о реформе после «хорватской весны» армии и образовании сил Территориальной обороны, здесь отметим основные черты их организации: местные штабы ТО подчинялись местным общинам. Местные общины имели распределенные между собой обязанности во время войны, а сам штаб распоряжался и оружейным складом.

Здание второй югославской государственности всю историю своего бытия покрывалось трещинами, но трещиной, предопределившей распад, стала смерть маршала Тито 4 мая 1980 года. После его смерти Югославией управлял Президиум, состоявший из представителей югославских республик. По мере роста разногласий между республиканскими элитами, которые и были представлены в Президиуме, военное руководство Югославии оказывалось все более одиноким в политическом плане, что толкало его на определеннее действия.

Документы, мемуары руководителей ЮНА свидетельствуют о подготовке военного путча. Армия могла это сделать, не переступая своих прав, чему пример мы можем увидеть в уже упоминавшихся нами событиях 1981 года в Косово, когда для успешных действий армии понадобилось руководство из Генерального штаба, но не понадобилась политическая санкция. Тем не менее, на чисто военный путч армия оказалась неспособна, и военное руководство искало союза с руководством партийным.

Генерал Велько Кадиевич, последний министр обороны СФРЮ, в своей книге «Контрудар» достаточно подробно рассматривает фактор непонимания между руководством ЮНА и руководством Сербии. Он однозначно отмечает, что по мере углубления кризиса руководство Сербии во главе с Милошевичем все меньше внимания уделяли задаче сохранения Югославии как единого государства, и все больше – сербским интересам, причем по словам В. Кадиевича, Милошевич стремился отстаивать интересы сербов, проживавших в Сербии, но по отношению к сербам Хорватии и Боснии считал возможным для себя торговаться – и в доказательство приводит слова Борислава Йовича, помощника С. Милошевича: «Сербы в Сербии не имеют с сербами за Дриной и Уной ничего общего, кроме названия55». Также последний министр обороны СФРЮ отмечает, что в начале 90-х от С. Милошевича неоднократно поступало предложение вывести части ЮНА из тех республик, где югославским военным «стреляют в спину». Во время десятидневной войны в Словении для наведения порядка в мятежной республике ЮНА потребовалось две пехотные бригады, одна из Сербии и одна из Черногории – но члены Президиума из этих республик высказались против задействования данных бригад. Также Кадиевич указывает, что в начале кризиса сербское руководство неоднократно повторяло: «Сербия не воюет», что выбивало почву из-под ног ЮНА в ее действиях по защите Югославии.

Что касается общего несовпадения действий руководства ЮНА и Сербии, то здесь Кадиевич отмечает, что Милошевич стремился найти выгоду в конкретных ситуациях, но не отдавал должного внимания стратегии борьбы за единство государства.

ЮНА не могла действовать «сама по себе», без политической поддержки руководства и в силу деструкции самого государственного руководства. Вследствие того, что Конституция 1974 года давала большие полномочия республикам, СФРЮ к концу 80-х была де-факто конфедерацией, и от республиканских элит зависело больше, чем от Президиума СФРЮ, который после смерти Тито стал в сущности координационным органом.

В руководстве ЮНА преобладало мнение, что внезапный военный удар приведет к меньшим жертвам, чем гражданская война.

Таким образом, мы можем сделать следующий вывод: ЮНА, будучи политической силой, гарантом целостности СФРЮ, не смогла сохранить целостность государства вследствие незаинтересованности государственного руководства в сохранении этой целостности. При этом интересы руководства Сербии и интересы руководства ЮНА, совпадая, не привели к желаемому руководством ЮНА результатам, а именно – сохранению целостности СФРЮ. Тем не менее, ЮНА стала тормозом на пути развала СФРЮ, а в дальнейшем – основой сербских вооруженных сил в трех новых сербских государствах.

В западных же трактовках распада Югославии ЮНА представляется верным орудием великосербских шовинистов во главе с Милошевичем, стремящихся путем геноцида расчистить жизненное пространство для реализации сформулированного еще в «Начертании» Гарашанина проекта «Великой Сербии»

Механизм превращения ЮНА из югославской в сербскую военную силу.

Во время словенского кризиса из ЮНА массово стали уходить военнослужащие словенской национальности, и их примеру стали следовать и хорватские военнослужащие. 25 августа 1991 года лидер мусульманской партии СДА Алия Изетбегович заявил, что мусульманские генералы ЮНА должны командовать на своей территории, а «наши мальчики» (военнослужащие ЮНА боснийского происхождения) не должны находиться «под чужим командованием». 27 августа министр обороны Боснии и Герцеговины, Ерко Доко, огласил решение правительства, согласно которому отныне новобранцы из Боснии не должны призываться за пределы республики, и что контроль над призывом переходит в компетенцию властных органов БиГ. В сентябре того же года попытка провести мобилизацию с Боснии и Герцеговине, предпринятая ЮНА, кончилась неудачей. Однако не стоит считать, что сами сербы горели желанием служить в ЮНА, становящейся актором разворачивающейся кровавой драмы: тем летом резервисты 169 пехотной бригады, дислоцированной в Сербии, отказались следовать в Словению.

А в это время сепаратисты в Словении, Хорватии и Боснии разворачивали свои вооруженные силы на организационной основе Территориальной обороны. Части Территориальной Обороны находились в распоряжении союзных республик, а местный контроль был в руках местных общин. В Хорватии и Боснии Тероборона мусульманских и хорватских общин оказались в руках сепаратистов, а Тероборона в общинах, где проживало сербское большинство, стали силами сербской самообороны, действовавшими вместе с ЮНА. Это было сделано следующим образом: функционеры сербской политической партии СДС, создали в общинах с сербским большинством кризисные штабы, взявшие под свой контроль местные структуры Теробороны.

Осуществляя подготовку к эскалации конфликта в БиГ, руководство ЮНА в союзе с Милошевичем сумело провести две сложные операции:

Перевести бойцов и офицеров родом из Черногории и Сербии, служащих в северных югославских республиках, к себе на родину, и наоборот – военнослужащих родом из Боснии перевести в Боснии из Сербии и Черногории. Александр Ионов, ссылаясь на дневники Борислава Йовича, члена Президиума СФРЮ от Сербии, пишет о том, что сербским руководством было принято решение перебросить офицеров-боснийских сербов из Сербии и Черногории в части ЮНА, дислоцированные в Боснии. 25 декабря 1991 года такой приказ отдал министр обороны СФРЮ Велько Кадиевич.

Тогда в Боснии находилось примерно 90 000 военнослужащих ЮНА, и к моменту объявления независимости БиГ примерно 85% военнослужащих были боснийскими сербами.

Таким образом, была создана кадровая предпосылка для реорганизации ЮНА в сербскую армию.

2. Армейские склады были переведены в большинстве своем под начало сербских офицеров.

Важно отметить важность добровольческого движения. Из-за провала мобилизации во время войны в Хорватии ЮНА стала активно привлекать добровольцев для боевых действий. Такая практика была распространена и на БиГ. 25 марта 1992 года министр обороны СФРЮ направил во второй военный округ (Центральная и западная Босния) приказ формировать добровольческие бригады с сербским офицерским составом, подчиненные структуре ЮНА.

Таким образом, к началу войны военная структура ЮНА оказалась в руках сербов, причем на вооруженные силы молодых сербских республик оказывали влияние как функционеры сербских националистических партии, имеющие контроль над частями Теробороны, так и сербские националисты, ставшие добровольцами.

Таким образом, конфликт между нарождающимся сербским национализмом в новой форме и отмирающей югословенской идентичностью, наиболее ярко выраженной в ЮНА, стал главной причиной неспособности югославской армии к эффективным действиям во время кризиса государства. Но став кадрово сербской, ЮНА превратилась в мощную базу для армий сербских государств Республика Сербская и Республика Сербска Краина, благодаря чему оказала большую помощь в борьбе сербов за свои интересы.

12. Сравнение

Сначала нам необходимо выделить общие «факторы распада», повлиявшие на развитие центробежных процессов в государствах, обусловившие и катализовавшие их. Нам интересны факторы, касающиеся а: общества, б: государства.

Одним из наиболее важных общих деструктивных черт обоих государств можно назвать национально-территориальное деление государств на основе ущемления «стержневого» этноса. Также важным «общим местом» стоит назвать изначально крайне эрозийное основание государств, построенное на политическом партийном фундаменте. Этот момент поясним подробнее.

Политические партии социалистического порядка, способные генерировать государство, представляют собой вид общественного организма, характерный для достаточно узкого промежутка истории. И когда эти политические партии генерировали государства, они опирались на социальные силы, действующие в абсолютно конкретном социальном раскладе, с абсолютно конкретным соотношением сил и уровнем развития тех или иных социальных процессов. Социалистические партии были партиями прогрессивными, то есть стремились поменять общество. Следовательно, в государствах с коммунистической властью, в данном случае СССР и СФРЮ, декларировалась и достигалась цель изменения общества. Изменение же общества влекло за собой эрозию политического основания государства. Говоря проще – партия, пришедшая к власти с помощью, например, пролетариата, через десятилетия резкого развития общества сталкивается с тем, что большее, чем пролетариат, влияние на общественные и политические процессы приобретает интеллигенция, и меняющийся характер социальных отношений лишает партию возможности так же успешно, как и ранее, удерживать политическую власть, так как «старые лидеры», задавшие стратегию партии, да и сам «момент Суверена», фиксирующий определенные закономерности в будущем бытии режима, не позволяют партии быть достаточно гибкой в решении политических вопросов. Собственно, факторов негибкости тут достаточно много. Следовательно, по мере развития общества партии все сложнее будет удерживать власть и установившийся тип социальных взаимоотношений. То есть фундамент государства как политического института в случае «партийного» его генезиса распадается крайне быстро, особенно же в условиях неизбежного при красной власти претенциозно авангардного, скачкового социального развития.

Да, безусловно, все государства подвержены эрозии. Но. Чем более глубоки основания политического бытия государства, тем более оно устойчиво. Поэтому классическое nation state, опирающееся на основные черты народной психологии и на основательное идеологическое основание эпохи Модерна (суверенитет народа, свобода личности, равенство всех перед законом и прочие основополагающие для европейского развития элементы идеологии), имеет в себе очень глубокое основание устойчивости. Более глубокое основание есть, пожалуй, лишь у государств, в которых существует очень религиозное общество, и правители которых декларируют происхождение своей власти как делегирование некоторых полномочий от Бога (либо иной «демиургической» силы). Партийное же государство, такое как СФРЮ или СССР, является изначально распадающимся политическим конструктом.

Что касается экономики, то общей чертой обоих государств можно назвать порочность экономического склада их бытия: выражалась же эта порочность по-разному. Если в СССР экономика была нездорово этатизирована и милитаризирована, в Югославии еще с конца 40-х она зависела от Запада. Видимо, Тито не ставил целью Югославии достижение ей экономического суверенитета (или вообще не он ставил ее цели).

Общество.