Алхимия дискурса. Образ, звук и психическое

Поль Кюглер

Алхимия дискурса. Образ, звук и психическое

© Информационный Центр Психоаналитической Культуры, 2005

© ПЕР СЭ, оформление, 2005

Алхимия дискурса

Предисловие к русскому изданию

Я весьма рад появлению текста книги «Алхимии Дискурса» на русском языке. Двадцать лет назад, когда эта работа впервые вышла в свет, то она оказалась первой, где была осуществлена переоценка значения юнговского исследования экспериментальной психопатологии в свете современной психоаналитической мысли, постмодерна и критического подхода к аналитической психологии в целом. В первые годы двадцатого века, незадолго до встречи с Фрейдом, Юнг уже достиг международной известности, благодаря своим изысканиям в области психопатологии. Работая в должности психиатра в клинике Бургхольцли в Цюрихе, Юнг совместно с Францем Риклиным, создал в ней лабораторию экспериментальной психопатологии и провел успешные исследования, приведшие к созданию известного теперь теста словесных ассоциаций. В экспериментальной ситуации испытуемых просили давать любое пришедшее им на ум слово в ответ на стандартный набор слов-стимулов, таких, например, как «голова», «вода», «мать», «длинный», «огонь» и т. д. В своих ответах испытуемые, среди прочего, неправильно слышали слово из предлагаемого перечня, слишком долго тянули с ответом, смеялись, кашляли или реагировали как-то симптоматически иначе на отдельные слова-стимулы. До Юнга такие случаи рассматривались как «ошибки», «погрешности» эксперимента, несущественные отклонения. Их психологическая значимость при этом не замечалась и не учитывалась. Юнг подошел к этому совершенно иначе. На базе известной ему в психопатологии французской школы диссоцианизма и фрейдовского представления о парапраксисе Юнг выдвинул предположение, что эти нарушения являются не просто экспериментальными погрешностями, а, напротив, указывают на присутствие бессознательных эмоциональных факторов, комплексов, действующих в относительной автономии по отношению к эго-сознанию. Ассоциативный эксперимент в руках Юнга сделался, таким образом, мощным психологическим и психотерапевтическим инструментом. Используя его не только в качестве метода исследования, но и как средство диагностики и лечения, Юнг, Риклин и другие их коллеги получили возможность анализировать истерию, депрессию, шизофрению, социопатию, и другие умственные расстройства. Вот, таким путем были открыты комплексы.

Одним из практических достижений этих исследований стало изобретение всем известного теперь детектора лжи. Людвиг Бинсвангер (основатель экзистенциального психоанализа) написал диссертацию под руководством Юнга, в которой он продемонстрировал, что психические конфликты, связанные с сокрытием истины, проявляются соматически путем изменения электрического сопротивления кожи и частоты дыхания. Юнг и Бинсвангер разработали эксперимент по тонкому измерению этих соматических изменений во время теста словесных ассоциаций. Позже Юнг был удостоен награды Университета Кларка в США за свой вклад в судебную психиатрию во время визита туда вместе с Фрейдом.

На пути внимательного рассмотрения ранних работ Юнга по словесным ассоциациям в предлагаемой книге выстраивается интеллектуальный и культурный контекст, из которого впоследствии возникли и все последующие теории Юнга. Этот контекст не был ограничен Фрейдом и венской психоаналитической группой, но основывался на великих традициях европейской психиатрии и экспериментальной психологии. Юнг совершенствовал свои психиатрические знания в психиатрической клинике в Бургхольцли, а затем возглавлял лабораторию экспериментальной психопатологии при тамошнем госпитале, став в нем клиническим директором. Под руководством Юджина Блейлера клиника сделалась одним из ведущих европейских медицинских и исследовательских центров по изучению психотических расстройств, в частности, шизофрении. Работая в Бургхольцли, Юнг опубликовал свою основную работу по шизофрении, в которой применил тест словесных ассоциаций к анализу глубинно-психологических измерений психотического пациента[1]. В тесте словесных ассоциаций могут быть экспериментально изучены и использованы в диагностике и лечении пациентов взаимосвязи между языком, фантазией, симптомом и соматическими реакциями.

В истории клиники Бургхольцли прослеживаются и важные российско-швейцарские связи. Приблизительно в одно и тоже время, здесь побывали двое русских: Сабина Шпильрейн и Евгений Минковский. Сабина Шпильрейн из Ростова-на-Дону оказалась первой пациенткой Юнга, прошедшей у него терапевтический анализ. Сегодня ее история хорошо известна российскому психоаналитическому сообществу, чего нельзя сказать о пребывании в Швейцарии и работе в клинике Минковского. В отличие от Сабины, бывшей в Бургхольцли на положении пациентки, Минковский работал здесь психиатром. Родившись в Санкт-Петербурге, Минковский затем изучал медицину в университете в Мюнхене, а позже здесь же математику и философию. В 1914 году, по причине разразившейся Первой мировой войны, он был вынужден покинуть Мюнхен и перебраться в Цюрих, где стал ассистентом Блейлера в клинике. Минковский прибыл в Бургхольцли вскорости после того, как Юнг оставил там свой пост и занялся частной практикой, а также преподаванием в цюрихском университете. На Минковского сильное воздействие оказали Блейлер и Анри Бергсон, что нашло отражение в его первой книге о шизофрении[2]. В дальнейших работах Минковский сконцентрировал свое внимание на структурах сознания (временный характер, периодичность, каузальность и материальность) и продемонстрировал как из расстройств в этих структурах можно вычленить отдельные симптомы и умственные содержания, испытываемые пациентом.

Алхимия Дискурса дает возможность нового прочтения ранних исследований Юнга в экспериментальной психопатологии, в особенности, в отношении к самой роли, которую язык играет в субъективном начале, в генезисе психической структуры, в формировании сновидений равно как и в психопатологии.

Я хочу в завершение поблагодарить своего российского коллегу Валерия Зеленского, редакторские и организаторские старания которого сделали возможным появление моей работы на русском языке. Я также благодарен издательству PER SE за оперативное осуществление выхода тиража книги.

Поль Кюглер East Aurora, New York14 ноября 2003

Предисловие Эндрю Сэмуэлса

Я с удовольствием пишу предисловие к переработанному изданию этой крайне важной книги. Написав на нее рецензию в 1983 году для журнала (Journal of Analytical Psychology), я в дальнейшем с интересом следил за ее судьбой. По истечении двадцати лет оригинальность и своевременность данной работы заслуживают столь же высокой оценки. Поль Кюглер играл и продолжает играть ключевую роль в возрождении интереса к юнговской психологии и в привлечении к ней внимания широкой публики.

Между обоими изданиями существует самая тесная связь, они вносят большой вклад в оживление аналитической психологии, в налаживание связи между миром академической науки и миром психоанализа. Заслуга Кюглера заключается в том, что он обратился к ранним научным работам Юнга с целью продемонстрировать их значимость в наши дни. Тест словесных ассоциаций, объявленный Фрейдом в качестве важного вклада при подведении научной базы под психоанализ, выявил существование фонетических и смысловых ассоциаций. Фонетические ассоциации можно было даже считать более «глубокими» по сравнению со смысловыми связями, поскольку они усиливались по мере возрастания уровня бессознательного. Иными словами, фонетические ассоциации, представляющиеся поверхностными, оказывались в психологии «золотым песком». Возможно, что они, согласно утверждению Кюглера, совсем не случайны – «Содержит ли наш язык автономные группы ассоциаций, соединенные фонетически и укорененные в архетипическом образе?»

В наше время идея, в соответствии с которой глубина располагается на поверхности (а также в звуках) переживаемой жизни, кажется нам несколько менее парадоксальной или странной. Однако это наблюдение все же требует доказательств перед лицом традиционной романтической оппозиции, которая не может отказаться от стремления помещать глубину (и, соответственно, все ценное в жизни) в «глубине глубин».

Кюглер пересмотрел свою провидческую работу, чтобы учесть многочисленные перемены, происшедшие в интеллектуальном климате и в клинической обстановке со времени опубликования первого издания. В те времена он не мог знать о важной роли, которую будут играть язык, нарратив и текст во многих исследовательских сферах – не только в лингвистике, литературной критике и философии, но и в психотерапии, где связь с «историей» признается в наше время повсеместно.

Не мог он и предполагать, какое значение приобретет его расширенное определение термина «образ» после того, как он распространит его на понятие «акустический образ». Образы могут переживаться как непосредственно (в понимании Юнга), так и свидетельствовать о невозможности их прямого (непредумышленного) переживания в сфере культуры. Социальный и культурный конструктивизм, закат вечных ценностей во многих сферах жизни, релятивистский характер постмодернисткого дискурса заставили сосредоточить внимание на образе, с его парадоксальным сочетанием вышеупомянутых качеств непосредственности, равно как и невозможности своего непосредственного переживания. Самость не только разделена и множественна, она даже звучит по-разному, в зависимости от контекста и выстроенных предпочтений. Произносимые человеком звуки будут иметь различное звучание, в зависимости от того, кто их будет слушать. Как я отмечал в своей рецензии, архетипический образ позволяет включать в одну фонетическую схему много смыслов, давая нам возможность говорить о «фонетизации образа». Кюглер – достаточно прозорливо мыслящий автор, отчасти по необходимости опирающийся на звучание, так что его обращение к анализу акустического фактора оказывает существенное влияние на философские размышления и клинические рассуждения. В этом отношении он осуществляет алхимический эксперимент, в процессе которого базовое исходное вещество (звуки) может рассматриваться в качестве материала способного к трансформации в нечто, представляющее собой более значительный интерес (не будем преуменьшать актуальность случая). Представьте себе беседу. Между собеседниками возникли определенные отношения. Имеет место общение, в котором присутствует психологическая динамика. Все это не вызывает удивления. Однако разговор имеет и свое собственное звучание, ритм, рисунок, осуществляется интенсивное и быстрое взаимное влияние, основанное на слуховом восприятии.

Ранее я уже упоминал о существовании проблемы передачи более широкому кругу лиц новых данных, появляющихся в пост-юнгианской психологии. В этом отношении работа Кюглера ознаменовала собой прорыв, выстраивая связь между юнгианской мыслью и структурализмом во многих областях, от антропологии до лингвистики, физики и лакановского психоанализа. Столь часто наблюдаемой в академических кругах тенденции, направленной на игнорирование и маргинализацию Юнга, можно противопоставить только научную работу, выполненную на таком же уровне. Кюглер нигде не преувеличивает его значение. Он не утверждает, что Юнг изобрел колесо. Но также не сетует на плагиат и не пытается игнорировать значимость юнговской мысли. Такой вполне уравновешенный и при этом достаточно убедительный подход представляется мне единственно правильным путем, по которому следует идти. Возможно, что Кюглер, подобно многим аналитикам-юнгианцам его поколения, устал от пренебрежительного отношения к Юнгу, характерного для антиюнговского направления, однако он продолжает изящно вести борьбу исключительно на интеллектуальном и концептуальном уровнях. Это следует считать одним из важных достоинств данной книги.

Мне хочется высказать свое мнение о возможном круге читателей этого нового, пересмотренного издания. Во-первых, это клиницисты всех направлений, а не только юнгианцы; они, подобно мне, при встрече с изложенными идеями будут вынуждены сами пересмотреть концепцию клинических взаимодействий. Более того, им придется обучиться более оперативному клиническому мышлению, связанному с эфемерной природой звука. Это будет очень хорошо, поскольку многие клинические статьи страдают многословным теоретизированием, имеющим – как представляется, по крайней мере – своей целью произвести определенное впечатление на коллег. Как я писал в своей рецензии, «клиницисты-практики, считающие, что они работают в рамках гуманистической традиции, должны помнить, что говорит не только пациент, но и тот язык, который действует через него».

Вторая группа читателей включает ученых, занимающихся психоаналитическими исследованиями (сюда относятся и юнгианские и постюнгианские исследования). Последние, не забывая о клинических корнях большинства изучаемых тем, рассматривают психологические идеи на интеллектуальном уровне. Книга Кюглера уже была на гребне моды; предполагается, что сохранится интерес и к ее второму изданию. К третьей группе читателей относятся философы и историки идей, связанных, главным образом, с психоанализом. Сюда же войдут философы-лингвисты и философы-аналитики, равно как философы и историки идей, относящихся к указанным областям. Способность Кюглера устанавливать связи и замечать тенденции повышает вероятность того, что люди третьей группы тоже войдут в круг читателей данной книги.

В заключение хочется выразить надежду на то, что эта новая редакция важнейшего текста в цикле постюнгианских разработок раскроет его ценность и новому поколению читателей.

Эндрю Сэмуэлс.

Введение в пересмотренное издание

С момента выхода в свет первого издания Алхимии дискурса прошло двадцать лет. Публикация книги в 1982 году произошла в тот период, когда юнгианская психология начала выходить за пределы двух доминирующих областей своего распространения: (1) Цюрихской школы, с ее классическим юнговским подходом, и (2) Лондонской школы психоанализа (SAP), в которой перемешаны идеи Юнга и Мелани Клейн. Это было время распространения теории в данной области. Джеймс Хиллман находился в эпицентре развития своих идей, относящихся к архетипической психологии, а Э. Сэмуэлс как раз приступал к созданию плюралистического подхода, отражающего разнообразие теорий в постюнгинский период. Через пересмотр ранних исследований Юнга, связанных со словесными ассоциациями, книга Алхимия дискурса поместила аналитическую психологию в рамки более широкого контекста психоаналитических и академических проблем. В то время как философия и критическая мысль в различных теориях XX века внесли большой вклад в наше понимание той роли, которую играет язык в духовной жизни человека, юнгианцы мало писали на эту тему после периода исследований, проведенных в Бургхольцли. Книга Алхимия дискурса позволила поновому понять взаимоотношения между образом, звуком и психическим и способствовала оживлению интереса к языку и его роли в психическом развитии. Со времени ее первой публикации аналитиками-юнгианцами было издано еще три книги о языке: Слова и яйца (Рассел Локхарт, 1983), Метафора и смысл в психотерапии (Эллен И. Сигельман, 1990) и Зондирование души: искусство слушать (Мэри Линн Киттельсон, 1996).

Книга строится вокруг следующих шести взаимосвязанных тем: (1) функция психических образов в начале развития субъективности, (2) создание разделенного субъекта (представительное эго / эмпирическая самость), (3) первичность образа в бессознательном, (4) функция языка в формировании сновидений, симптомов и психической жизни, (5) динамика взаимодействия между фонетикой и воображением, и, наконец, (6) роль, которую играет язык в процессе толкования (интерпретации).

Первая глава была значительно расширена по сравнению с первым изданием; в нее были включены разделы о роли психических образов в развитии структуры эго/самость, способной к саморефлексии и обретению языка. Приближаясь к теории Лакана о зеркальной стадии, однако в значительной степени отличаясь от нее, я исследую возникновение динамики между звуком и образом, фонетикой и воображением. Ранние эксперименты Юнга со словесными ассоциациями подтвердили существование в личности бессознательных комплексов, неизвестных психических факторов, лежащих за пределами сознания, но оказывающих значительное влияние на формирование сновидений, симптомов и лингвистических ассоциаций. Помимо наличия «автономных групп ассоциаций», эксперименты показали также, что чем более бессознательной делается личность, тем более значительной становится тенденция к сдвигу ассоциаций от семантических к фонетическим. В данной главе исследуется возможность распространения этих наблюдений на язык в целом. Содержатся ли в языке группы ассоциаций, соединенные фонетически и укорененные в архетипических образах?

Во второй главе, носящей название «Первичность структуры: краткая генеалогия» был отмечен теоретический отход Юнга от либидо к психической энергии и последующий переход к теории архетипов в рамках более широкого интеллектуального климата 20-го века. Традиционный подход к изучению этого теоретического смещения состоял в его исследовании на фоне истории психоанализа и личностной динамики в момент разрыва Юнга с Фрейдом. В этой главе вновь исследуется пересмотренная теория Юнга в рамках широкого культурного контекста, включающего теоретические тонкости гуманитарных и естественных наук. В то же самое время, когда Юнг формулировал свою новую теорию глубинной психологии, основанную на первичности психических структур (1910–1921), сходные смещения происходили и в столь удаленных друг от друга областях, как атомная физика и лингвистика. Несколькими десятилетиями позже параллельные теоретические изменения возникают в антропологии и французском психоанализе.

Центральный фокус третьей главы сконцентрирован на том парадигмальном изменении, которое произошло в лингвистике благодаря сдвигу идей Соссюра от логики и этимологии к внутренним структурам языка. Для того, чтобы продемонстрировать значимость лингвистических структур, Соссюр предлагает сравнить систему языка с шахматной игрой. Исторические изменения материальной субстанции элементов не влияют на их «смысл». Скорее, смысл элемента определяется той ролью, которую этот элемент играет и тем, как он структурно связан с другими элементами. В этой главе вводятся лингвистические законы Соссюра и пересматривается клинический и экспериментальный материал, обсуждаемый ранее с точки зрения структурной лингвистики.

В четвертой главе, носящей название «Язык и бессознательное», представлена краткая история места, которое язык занимает в эволюции или глубинной психологии. В известном рассказе Фрейда о пациенте, одержимом страхом перед крысами (Ratten), описывается случай, когда пациент, одержимый навязчивым неврозом, начинает ассоциировать различные явления и понятия со сходными фонетическими созвучиями. Он беспокоится об оплате карточных долгов отца (Raten), ярого картежника (Spiel-Ratte). Он никак не может забыть о долгах, сделанных в юности его сестрой по имени Рита, не может принять решение, следует ли ему жениться (hei-raten) в ратуше (Rat-haus). В звучании слов, тревоживших этого человека, Фрейд обнаружил тот же феномен ассоциаций, который был замечен Юнгом в проводившихся им экспериментах со словесными ассоциациями: «приверженность букве в бессознательном» (Лакан).

В 1950 году, занимаясь модифицированной Леви-Строссом фрейдовской топографической модели человеческого разума, Лакан вводит новую трехчастную модель психики, составленную из воображаемого, символического и реального. Реальное относится к объекту-как-таковому, тогда как воображаемое соответствует имаго объекта. С другой стороны, символическое имеет чисто структурную функцию, сходную с функцией грамматики в языке или с правилами игры в шахматы. Трехчастная модель Лакана имеет некоторое фамильное сходство с выявленным Юнгом ранее различием между реальным родителем, имаго родителя и архетипом родителя. Однако имеется и существенное отличие в использовании понятия имаго. Позаимствовав термин у Юнга, Лакан дает ему совершенно иное определение (Лакан, 1968; Лапланш и Понталис, 1973). Там, где Фрейд определяет психические образы как ментальные представления влечений, Лакан переосмысливает психические образы (имаго) как бессознательные представления реального. Однако такое представление не является точным отражением объекта как такового, в результате чего возникает недопонимание. Неспособность имаго адекватно представлять самость и объект обуславливает недоверие Лакана к имаго. С такой точки зрения воображаемое представляет собой мир иллюзий.

У Юнга мы видим совершенно иной подход к психическим образам. Он полагает, что имаго принадлежит синтетическая функция, аналогичная силе воображения Канта (Еinbildungskraft). В Критике чистого разума Кант революционизировал современную философию, показав, что чистый разум может познать объект исключительно через конечные пределы, установленные силой воображения. Юнг распространил критику Канта на психологию, позиционировав воображение как предпосылку, необходимую для психического знания. Ментальный опыт полностью зависит от конечности человеческого воображения. Юнг определяет имаго как источник нашего ощущения реальности, а не как копию или представление некоторой более примитивной реальности (т. е. реального). «Психика ежедневно создает реальность. Фантазия – это единственное выражение, которым я могу обозначить такую деятельность… Это, несомненно, творческая деятельность» (Юнг, 1921/1971). Внутренний и внешний миры сходятся в психических образах, предоставляя человеку живую связь с обоими мирами. Область психических имаго называется в психологии Юнга имагинальным, тогда как Лакан называет эту область воображаемым. Их существенное различие состоит в том, что имагинальное формируется продуктивной и репродуктивной силой воображения (imagining), тогда как воображаемое формируется репродуктивным представлением (imaging) (Кюглер, 1997).

Пятая глава, «Фонетическое воображение», базируется на ранних исследованиях Юнга, Фрейда, Лакана и Тасс-Тинеманна; в ней показано, что бессознательные фантазии и мифические образы существуют в языке, объединенные в кластеры погруженные в группы (сlusters) фонетически близких слов. Работая с мифическим образом Диониса, мы рассматриваем относящиеся к нему греческие определения и замечаем, что они все соединены в похожие фонетические паттерны (patterns). Для того, чтобы установить, в какой степени эти определения распространены за пределами греческого языка, рассматриваются другие индоевропейские языки. Сравнительный анализ латыни, немецкого и французского языков показывает, что аналогичные смысловые объединения, имеющие фонетическое сходство, появляются и в этих языках, причем часто они связаны с определенными этимологическими фонемами.

В заключительной главе все перечисленные темы рассматриваются в их переплетении: динамическое взаимодействие между словом, образом и аналогом, рассматривается также парадоксальная природа обретения языка. Процесс обретения языка отделяет ребенка от объектного мира, позволяя младенцу создавать систему фонетических образцов, способных служить заменой реальным объектам. Язык позволяет говорящему воспроизводить переживание объекта (например, «мать») в отсутствии этого объекта. Возможность такого феномена обусловлена парадоксальным статусом слова: представление об объекте реализуется во время его отсутствия. В последней главе этот парадоксальный феномен рассматривается в связи с формированием симптома, динамикой переноса, терапевтической интерпретацией и алхимическим процессом.

По прошествии двадцати лет темы, затронутые в данной работе, не утратили своей актуальности. Они по-прежнему оживляют клинические и академические дискуссии, все глубже вовлекая нас в тайны взаимоотношений между субъективностью, языком, образом и бессознательными измерениями человеческой психики.

Поль Кюглер, 10 июня 2002,Ист Орора, штат Нью Йорк.

Глава I

Архетипический подход к языку

В данной книге рассматривается роль, которую язык играет в психологической жизни. Говорение подобно дыханию. Мы осуществляем его каждодневно, и наша речь составляет существенную часть нашей жизни. И, тем не менее, большую часть времени мы не осознаем процесс разговора и то значение, которое имеет для нас речь. Маленький ребенок начинает говорить, воображать и эмоционально реагировать в первые два года своей жизни. Обычно это происходит совершенно естественно, без каких-либо специфических усилий. В этот период младенец вступает в обширную психологическую область, в которой слова, аффекты и психические образы переплетаются и формируют его личностную сущность. При разговоре мы обычно не осознаем роль, принадлежащую языку как в выстраивании нашего послания, так и в формировании нашей личности. Наивно предполагается, что язык прозрачен для мира, однако если какое-то слово затрагивает существующий комплекс, то констеллируется сильный аффект, активизируются образы, хранящиеся в памяти, и отыгрываются старые модели поведения. Сновидения, симптомы и комплексы вплетены в едва различимую языковую ткань, воздействующую на нас, но мы редко осознаем это измерение нашей психики. В терапевтическом анализе лечение комплексов пациента осуществляется посредством лечения разговором. Однако не только пациенты не осознают ту роль, которую играет язык в их личности, но и сам терапевт порой не имеет представления о тех тонких влияниях, которые его слова оказывают на пациента.

Появление разделенного субъекта: Эго/Самость

Немногие события играют в психологической жизни ребенка такую же важную роль, как овладение им языком. В возрасте от шести до девятнадцати месяцев младенец приобретает способность психического представления и умение выделять и узнавать свой собственный образ как отличный от других. Например, младенец, который ранее никак не реагировал, видя себя в зеркале, внезапно начинает улыбаться своему зеркальному отражению. Это событие, совершенно нормальное в жизни младенца, свидетельствует о появлении способности узнавать свое отображение.[1] Процесс разглядывания и узнавания своего образа как отличающегося от других дифференцирует психический образ ребенка и его физическое тело. До наступления зеркальной стадии у ребенка отсутствует способность отличать субъект от объекта, репрезентативное от биологического. Желание и его объект неразличимы. Например, если ребенок ощущает голод, то это не голод ребенка, ибо младенец не может воспринимать «себя» отдельно от своего желания. Однако с наступлением зеркальной стадии единство переживаний расщепляется, и ребенок приобретает способность отличать психический образ от биологического переживания. Дифференциация биологического младенца и психического образа, с которым младенец себя идентифицирует, является всего лишь преддверием значительно более глубокой дифференциации психики, которая наступит в процессе обретения языка. В дальнейшем процесс обретения языка заменяет пластический образ тела лингвистическим образом, местоимением первого лица. [2] Визуальный образ заменяется акустическим, например, на английском языке словом «I» («Я»). С обретением языка наступает онтологический разрыв между словом и телом, между описанием и событием. В течение зеркальной стадии становится возможным появление человеческого субъекта, когда неврологическое развитие позволит младенцу отличать объекты, а человеческий субъект реализуется, когда ребенок приобретает способность к репрезентации.

Появление способности отождествляться с саморепрезентацией является действием, на котором основывается вся субъективность; в этот момент рождается человеческая рефлексия. Открытие младенцем своего образа и идентификация с ним разделяет личность на бессознательное и сознательное, на репрезентативное эго и эмпирическую самость. Конституирование психического чувства непохожести (otherness) следует из осознания того, что отрефлектированное представление действительно «принадлежит» тому же самому ребенку, рассматривающему и переживающему этот образ как другой (other). Октавио Пас следующим образом описывает переживание субъектом своей непохожести: «Непохожесть», прежде всего, представляет собой симультанное восприятие нашего различия, при том, что мы остаемся тем, кем являемся, не удаляясь от места своего пребывания, тогда как наша истинная сущность находится в другом месте» (Пас, 1975, стр. 245) [3].

При рассматривании младенцем своего собственного образа как отличного от других одновременно (симультанно) реализуется субъективность младенца, осуществляющего это действие. Восприятие рефлексии себя (selfreflection) является визуальным переживанием психического образа и «реального», разделенным только временем, необходимым для возврата отраженного света к глазу ребенка. В акте отражения смешиваются в единое событие оба гетерогенных объекта: образ и реальный субъект, «Я» и другой, вымышленное и биографическое. Это бесконечно быстрое колебание между образом и реальным приводит к появлению разделенного субъекта, состоящего из репрезентативного эго и экзистенциальной самости в атмосфере присущей данному субъекту рефлексии. Чрезвычайная экономичность такого простого события, как ребенок, рассматривающий свое отражение в другом, сигнализирует о рождении субъективности и появлении разделенного субъекта: эго/самость. [4] Драматическая роль, исполняемая ребенком на зеркальной стадии, заключается в непрерывном продуцировании собственной самости. Это рефлексия, которая создает самость само-рефлексии, творя ее через драму непрерывно повторяющегося обозрения последней.

Зеркальная стадия представляет собой базовую метафору как для рефлектирующего сознания, так и для демонстрации взаимозависимости образа и реальности как таковой. Не может существовать отражение без реального ребенка, и не может существовать сознание реального ребенка без его имаго. Реальное и имагинальное взаимно сопредельны (coterminus): каждое включает в себя другое (coimplicates). Осознание того, что человеческая субъективность строится с помощью рефлексивного выстраивания репрезентаций, позволяет, в свою очередь осознать то, что мы постоянно находимся в пространстве языка, создавая метафоры своей личности, а также собственного понимания себя. Человек как субъект есть нечто, сконструированное с помощью метафор во всех измерениях нашей психики; он не входит в мир без сложного лингвистического сопровождения. Без способности самости представлять себя либо в виде образа, либо слова, – что позволяет взглянуть на себя со стороны, – невозможно было бы выстроить личность, обладающую способностью представления и восприятия своего отражения. [5]

Фонетический образ: Представление образа в его отсутствии

Обретение младенцем речи влечет за собой ряд важных последствий. Во-первых, приобретая способность называть и переживать, ребенок приобретает способность создавать символы посредством замены пережитого опыта неким текстом. В процессе символического представления ребенок обретает способность осознавать событие, дистанцируясь от его непосредственного переживания. Это становится возможным благодаря парадоксальному статусу слова, дающему возможность представить событие в его отсутствии. Язык позволяет нам вызывать воспоминание о каком-либо объекте или событии в его отсутствии.

Этот процесс создает область представительства, которая служит связующим звеном между представлением и переживанием. Эта текстуальная область связывает не только объективный мир, но и переживание самости путем языкового представления личности через местоимение первого лица единственного числа («Я»). Без такой способности самопредставления и самоосознания человек не мог бы узнавать имаго своего эго в переживаемом сновидении или символизировать его в изложении сновидения. Способность эго видеть «себя», свой образ на расстоянии является результатом первичного отчуждения, происходящего на зеркальной стадии.

Такое первичное отчуждение между биологическим младенцем и его образом ведет ко второму следствию обретения языка: к появлению внутреннего сознания своей Непохожести. Благодаря способности представлять себя в виде отдельного существа, личность разделяется на переживающую самость и на текстуальную самость. Текстуальная самость является побочным продуктом способности символического изложения. На пути ассимиляции самого языка и развития способности ассимилировать через язык говорящий все в большей степени идентифицирует себя с текстуальной самостью, с местоимением первого лица «Я», которое является всего лишь образом, вспомогательным средством в области языка для более значимой переживающей самости, исключаемой из области репрезентации. [6]

Такое исключение переживающей самости из области репрезентации приводит к третьему следствию обретения языка – к появлению переживаний бессознательного порядка. В то время, как посредничество необходимо для сознания и самоосознания, ценой, которую необходимо заплатить за текстуальное посредничество, является создание определенного непреодолимого расстояния между текстом и изначально пережитым опытом. Область непреднамеренного опыта является областью бессознательного.

Важность вступления младенца в коллективно зафиксированную лингвистическую матрицу заключается в том, что он получает доступ в систему символического представительства, организованную еще до появления любого индивидуального эго. По мере того, как ребенок знакомится с коллективно разработанными значениями в лингвистической матрице, он становится значимой единицей в психологической матрице общественных отношений. Через процесс развития способности к репрезентации, сначала на уровне психических образов, затем на уровне самого языка, самость в известном смысле отделяется от себя и в процессе отделения приобретает способность к отражению себя. Появляется субъект, разделенный на репрезентативное эго и на переживаемую самость, и младенец приобретает способность говорить с миром через систему коллективно созданных символов. [7]

Психолингвистические исследования в Бургхольцли

Интерес Юнга к языку и его связям с психопатологией и формированием фантазий можно обнаружить уже в его ранних клинических исследованиях словесных ассоциаций, проводившихся в Бургхольцли. В начале XX века клиника Бургхольцли являлась одним из крупнейших психиатрических центров Европы. Термин шизофрения был введен Юджином Блейлером, руководителем этого медицинского центра, одним из ведущих исследователей в области психических заболеваний. Под руководством Блейлера и в сотрудничестве с Францем Риклиным Юнг организовал лабораторию психопатологии, где занимался исследованием связи между словесными ассоциациями, нарушениями внимания, сновидениями и психопатологией. [8] Проводя экспериментальные исследования, Юнг установил, что ошибочные ассоциации в ответ на ключевые слова имели большое значение для понимания бессознательных фантазий, беспокоивших пациентов. В экспериментах со словесными ассоциациями Юнг смог подробно проследить за тем, каким образом симптом проникал в речь пациента; Юнг фиксировал путаницу в словесных ассоциациях, нарушения памяти и телесных функций. В какой-то момент при подборе словесных ассоциаций пациент мог внезапно забыть слово, «взорваться» в аффекте, у него могли произойти нарушения в ритме дыхания или сердцебиения, могло измениться электро-гальваническое сопротивление кожи (ЭЭГ). Такие нарушения свидетельствовали о том, что ключевое слово активизировало некий неизвестный психический феномен, беспокоящий сознание, вносящий помехи в подбор словесных ассоциаций и в телесные функции. В проводившихся ранее экспериментах со словесными ассоциациями, в частности, в экспериментах Крепелина и Ашаффенбурга в Гейдельберге, эти явления остались незамеченными. Как полагали Юнг и Риклин, их эксперименты со словесными ассоциациями подтверждали открытия Фрейда, изложенные им в «Психопатологии обыденной жизни», и свидетельствовали о существовании в личности неизвестных психических факторов, – иначе говоря, комплексов, – лежащих вне пределов сознания и оказывающих значительное влияние на формирование сновидений, симптомов и лингвистических ассоциаций. [9] Комплекс Юнг определял как автономную группу ассоциаций, связанных общим чувственным тоном, в основе которого лежит тот или иной психический образ. [10]

Звук и образ в бессознательном

Исследования Юнга оказали значительное влияние на результаты экспериментов со словесными ассоциациями Крепелина и Ашаффенбурга. Чтобы проверить влияние усталости и стимуляции мускулов на словесные ассоциации, Ашаффенбург, предварительно вызвав состояние усталости у своих пациентов, проводил с ними ассоциативные тесты. При этом было замечено, что в ассоциациях испытуемых с ростом усталости заметно уменьшалось количество смысловых ассоциаций и возрастало количество фонетических ассоциаций. Чем более уставал испытуемый, тем меньшее влияние на ассоциации оказывал смысл ключевого слова, тем большую роль играло сходство звучания. Например, семантической ассоциацией для слова bloom (цвести) будет flower (цветок), тогда как фонетической ассоциацией будут слова bloomers (цветущие растения) или blood (кровь). Ранее Ашаффенбург предполагал, что убывание смысловых ассоциаций с ростом усталости и тенденция к увеличению звуковых ассоциаций являлись результатом двигательного возбуждения и усталости. [11] Однако систематические исследования, которые Юнг и Риклин провели в Цюрихе, привели к иным выводам, касающимся причин фонетических ассоциаций. [12] Проведенные в Бургхольцли исследования показали, что сдвиг от смысловых ассоциаций в сторону звуковых был обусловлен не столько физической усталостью, сколько недостаточным вниманием. Юнг пишет:

Когда пациенту предлагают подобрать ассоциации к многим словам, например, к двумстам, то даже не испытывая физической усталости, он найдет, что этот процесс внушает скуку и с течением времени будет выполнять задание с меньшим вниманием, чем вначале. По этой причине мы отделили первые сто ассоциаций от второй сотни; тут-то и обнаружилось, что когда задание начинает надоедать, заметно убывает количество внутренних (смысловых) ассоциаций и наблюдается пропорциональный рост числа внешних (звуковых ассоциаций). Это наблюдение привело нас к мысли, что причина перехода к звуковым ассоциациям кроется не столько в физической усталости, которая обычно не отмечается при скуке, сколько просто в недостаточном внимании… Помимо того, нами был установлен рост доли звуковых ассоциаций у лиц, способность которых к концентрации внимания была снижена под воздействием недавно пережитого ими аффекта или под влиянием психических расстройств… Поэтому можно сказать, что со снижением внимания пациента возрастает количество звуковых ассоциаций. (Курсив Юнга) [13]

Эксперименты со словесными ассоциациями показали, что в нормальных условиях фонетические ассоциации отсутствуют. Однако «чем больше рассеивается внимание, тем все в большей степени на реакцию влияют звуки, пока, в конечном итоге, не остается исключительно звуковая ассоциация» (курсив мой). [14] Пытаясь далее проверить предположение Ашаффенбурга, согласно которому физическая усталость и моторное возбуждение ведут к сдвигу от смысловой ассоциации к фонетической, Юнг провел с одним из пациентов ряд экспериментов непосредственно после его пробуждения. Описывая эксперимент, Юнг сообщает:

Утомленный мыслительной работой, осуществлявшейся им ночью, пациент находился в сонном состоянии, его было трудно полностью разбудить. Его реакции были проверены, пока он еще находился в постели и пробудился только частично. Предварительно он был проинформирован о предстоящем эксперименте. Эксперимент проводился дважды с интервалом около недели…. Имели место многочисленные звуковые (фонетические) реакции, особенно рифмованные…. В этих экспериментах усталость была полностью исключена: проблема заключалась только в снижении активного внимания при переходе от сна к бодрствованию. Как известно, во время сна внимание полностью отсутствует. Если бы нам удалось вызвать реакцию у спящего человека (находящегося не под гипнозом), то единственным результатом могли бы быть звуковые реакции. (Курсив мой) [15]

Юнг предполагает, что «процесс подсознательных ассоциаций протекает в силу сходства образа и звука» (Курсив Юнга). [16] Признавая значимость психических образов и звуковых ассоциаций в формировании сновидений и бессознательных фантазий, Юнг демонстрирует нам примечательный инсайт в отношениях между воображением и фонетикой: образом и звуком. Проведенные в Бургхольцли экспериментальные исследования словесных ассоциаций позволили сделать два важных вывода, относящихся к теории психолингвистики: (1) речь человека находится под влиянием автономных групп чувственно окрашенных ассоциаций, в центре которых располагается психический образ, и (2) на бессознательные процессы формирования ассоциаций влияют фонетические факторы. Наши психические комплексы структурируют не только сновидения и симптомы, но и нашу речь. Процесс утренней записи сновидения включает перевод психического образа в словесную структуру, фонетическую запись. Через слова наши фантазии переводятся из образа в звук.

Можно ли эти выводы, относящиеся к речевым навыкам отдельных людей, отнести к языку в целом? Содержит ли наш язык автономные группы ассоциаций, связанных фонетически и укорененных в архетипическом образе? Для получения ответа на этот вопрос обратимся к рассмотрению той роли, которую язык играет в формировании сновидений.

Сновидения и язык

В работе Толкование сновидений Фрейд описывает следующее сновидение одной из своих пациенток:

Она спускалась с высоты, пробираясь среди странных частоколов или заборов… В руке она держала большую ветку, похожую на дерево, усеянную красными цветами. Представлялось, что это вишня в цвету; но цветы имели сходство с пышными камелиями…. Когда она спустилась, нижние цветы почти увяли…. В саду стоял молодой человек (незнакомец); она подошла к нему, чтобы спросить, как можно пересадить такую ветку в свой сад. Он обнял ее, и тогда она спросила, что он себе думает, не считает ли он, что ее можно обнимать подобным образом. Он ответил, что это дозволено. [17]

Фрейд описывает сон как биографический. Розовые цветы на ветке и увядшие цветы истолковываются как символическое указание на ее сексуальную невинность и страх перед насилием. Фрейд объясняет, что цветущая ветвь (тут следует вспомнить выражения «девичьи цветы», «the Maiden» s Blossoms» из стихотворения Гете «Предательство девицы») символизирует как сексуальную невинность, так и ее противоположность. Этот сон, выражающий ее радость оттого, что ей удалось пройти по жизни, сохранив сексуальную невинность, позволяет увидеть в некоторых его моментах (например, в увядающих цветах) противоположный ряд идей – страх перед пробуждающейся в ней сексуальностью. По Фрейду, значимость толкования заключается в бессознательной ассоциации между насилием и цветами, красными и увядшими. [18]

В 1914 году Фрейд добавил к шестой главе, озаглавленной «Толкование сновидений», короткий раздел, носящий название «Проблема символизма в сновидениях нормальных людей». В нем он анализирует следующий отрывок из сновидения, который иллюстрирует бессознательную тенденцию ассоциировать утрату девственности с образами цветов. Сон был рассказан женщиной, сдержанной на вид, которая было помолвлена с женихом, но отложила на неопределенный срок церемонию бракосочетания.

Я ставлю в центре стола цветы ко дню рождения [19]

На вопрос Фрейда, что это были за цветы, она ответила: «дорогие цветы; за них пришлось много заплатить…. ландыши, фиалки, гвоздики». [20] Затем женщине предложили дать ассоциации к слову фиалки (violets). «В сновидении использовалось случайное сходство между словами violet и violate (насиловать)… чтобы на языке цветов выразить мысли сновидицы, касающиеся насилия…. Это прекрасный пример словесных мостов, по которым проходят пути, ведущие в бессознательное». [21] Фрейд узнает не только ассоциации страхов сновидца перед насилием, связанные с образами цветов, но и наличие тенденции бессознательного конструировать образы в соответствии с фонетическими структурами.

Признавая наличие в бессознательном смысловых ассоциаций между словами violation и flowers, Фрейд считает сходство между звучанием слов violate и violet чисто случайным, то есть произвольным. Фрейд повторно высказывает мнение о произвольном характере связи между звуковыми ассоциациями слов Totem и Taboo, отмечая, что дети «никогда не готовы признать бессмысленным сходство между двумя словами; они настаивают на том, что если два названия имеют сходное звучание, то это означает существование между ними некоей глубинной близости». [22] В процессе проведения нами дальнейшего анализа связи между психическим образом и звучанием мы подвергнем сомнению суждение Фрейда, согласно которому фонетическое сходство между словами не несет на себе смысловой нагрузки и не имеет иной «глубинной точки согласия», помимо выполнения роли «ключевого слова» или «узловой точки».

Роль фонетики в формировании сновидений

Как показали эксперименты с ассоциативным тестированием, проведенные в Бургхольцли, в создании симптомов и сновидений важная роль принадлежит фонетике. Особенно заметно эта роль выступает в сновидении одной студентки, которое описал Теодор Тасс-Тинеманн.

Со своим другом она отправилась на молодежный бал. Друг принес ей гвоздику. Она была очень довольна, пребывала в прекрасном настроении. На ней было прекрасное белое вечернее платье. Вместе они весело вошли в танцевальный зал. Они привлекали всеобщее внимание, но к своему ужасу она заметила, что из гвоздики каплями стекает кровь. Цветы кровоточили. В ужасе она вышла из зала. Проснулась с сильным сердцебиением. (Курсив мой)[23]

В этом сновидении осознанная девственность женщины («красивое белое вечернее платье») вновь находит свое выражение через образ цветов. Сначала предположение Фрейда, согласно которому образ цветов символически связан с насилием, может показаться странным, однако при ближайшем рассмотрении сопряженных с этим понятием слов мы обнаруживаем, что такие ассоциации близки нам, например, утрата девственности называется «дефлорацией»; в латыни слово deflorationem означает «срывание цветов». Не вызывает удивления фраза Шекспира: «Бледный девичий цветок закровоточил». [24] Можно было бы сказать, что это сказано чисто фигурально, но в этом-то и заключается суть. Язык всегда используется для буквальных (дословных) и фигуральных описаний. В то время, как на уровне осознаваемой нами объективной реальности слова «цветы» и «женские гениталии» имеют совершенно различное значение, рассмотрев скрытый архетипический смысл обеих идей, мы обнаружим в языке скрытую ассоциацию между словами «цветы» и «насилие» над «женскими гениталиями». Во-первых, с помощью архетипического образа, соединяющего оба смысла на фонетическом уровне, мы обнаружим, что одно значение, «насилие», связано с другим значением, «цветок». По этой причине звуковой рисунок, обозначающий понятие «цветок», не стоит обособленно; это не изолированный образ, он соединяется с другими словами посредством фонетических ассоциаций. Он принадлежит комплексу ассоциаций, который фонетически относится к одному и тому же вымышленному образу. Как показали эксперименты со словесными ассоциациями, язык бессознательного представляет собой систему множественных перекрестных связей: одно слово представляет только малую часть сложного ассоциативного комплекса; поэтому он никогда не может быть правильно понят, если слово будет взято в отдельности; это может произойти только в группе слов, составляющих целостный лингвистический комплекс.

Лингвистический комплекс

Если на бессознательные ассоциации влияет сходство образа и звука, то как мы можем объяснить связь между семантикой фонетически сходных слов? Традиционно лингвистика пыталась понять это явление с помощью причинных объяснений, например, сближая два слова или проводя историческую реконструкцию на основе этимологии. Вместо этого мы пытается прийти к феноменологическому пониманию связи между различными значениями слов, обусловленной аналогией их звучания. Пытаясь решить сложную лингвистическую проблему множественного смысла фонетической схемы, Тасс-Тинеманн пишет: «В каждом значении всегда содержится «одна» центральная идея. При наличии пяти различных значений… они в пяти вариантах отражают один общий центр, который, в большинстве случаев, является понятием, обладающим эмоциональным зарядом». [25] С помощью экспериментов со словесными ассоциациями Юнг и Риклин пришли к сходным выводам о центральном элементе, ответственном за формирование бессознательной автономной группы ассоциаций. Тесты показали, что комплекс ассоциаций скрепляется конкретным «эмоциональным тоном», группой чувственно окрашенных ассоциаций, в центре которых лежит архетипический образ. [26]

Как показали проведенные в Бургхольцли исследования, бессознательный ассоциативный процесс протекает благодаря наличию сходства между образом и звуком. Возможно ли, что при реализации в языке различных аспектов одного и того же архетипического образа, они стремятся к созданию сходных звуковых рисунков и к формированию комплекса фонетически близких слов? Если это так, то на фонетическом уровне существует психологическая связь между определенными словами, сходными по своему звучанию; однако, эта связь осуществляется не через дословный лексический смысл, и не через синтаксические связи или общее происхождение, а через лежащий в их основе архетипический образ.

Имея в виду эту схему бессознательных ассоциаций, мы попытаемся обнаружить архетипический образ, лежащий в основе рассматриваемого лингвистического комплекса. В вышеописанном сновидении, изложенном Тасс-Тинеманном, ассоциации в нем перемещались от гвоздики (сarnation) к крови (blood). [27] Странный комплекс ассоциаций становится менее таинственным, если мы рассмотрим другие английские слова, связанные фонетически со словом «carnation». Это такие слова, как «carnal» (плотский), «reincarnation» (реинкарнация) и «carnage» (кровавая баня). Но каким образом можно свести воедино все эти слова? Как у реальных объектов, у них мало общего, за исключением сходного звучания; однако если их подвести к лежащему в их основе архетипическому образу, то мы поймем, что между ними существует и смысловая связь. «Carnation» (гвоздика) – это цветок; «reincarnation» – это перевоплощение души; в слове «carnage» подразумевается пролитие крови; а прилагательное «carnal» означает плотский, сексуальный. Смысловые аспекты этого фонетического комплекса ассоциаций вращаются вокруг образа возрождения, связанного с цветами, сексуальностью, дефлорацией и пролитием крови.

Идея дефлорации часто воспринимается в связи с фантазиями, относящимися к насилию. Связь, подразумеваемая между насилием и утратой девственности, становится еще более явной благодаря употреблению слов, связанных фонетически с понятием «violence» (насилие), какими являются слова «violent», «violate» и «violet» (как указывалось при описании второго сновидения). Фонетические ассоциации этих слов вновь соответствуют архетипическому образу, объединяющему их по смыслу. «Violate» означает «насиловать», «violent» включает в себя понятие проявления физической или эмоциональной силы; «violet» (фиалка) – цветок синевато – пурпурного цвета. От совершенно иного корня нами опять был сформирован комплекс ассоциаций, центрированный вокруг фантазий, связанных с дефлорацией, цветами и насилием.

Такое усиление лингвистического комплекса примет еще более конкретную форму, если мы обратимся к немецкому, французскому и венгерскому языкам. Немецкое «Blut» означает «кровь»; существительное множественного числа «Blueten» означает цветы (на ветвях деревьев); а глагол «bluten» означает «кровоточить». Французское «viol» значит «насилие»; «violette» – фиалка; а «violer» значит «насиловать». Тот же комплекс ассоциаций существует в не-индоевропейских языках. Например, венгерское «ver» значит «кровь», «veres» – «кровавый», а «verag» – «цветок». [28]

Очевидная фонетическая связь, существующая в каждом из приведенных лингвистических комплексов, совсем не означает, что слова, формирующие комплекс, имеют общее происхождение. Между немецкими словами «Blut» и «blueten» или английскими «blood» и «bloom» отсутствует этимологическая связь. В Оксфордском словаре английского языка отмечается: «вызывает сомнение связь слова «blood» c глагольным корнем «blo», и родственными ему словами «blow», «bloom», сходными по форме, но едва ли близкими по смыслу». [29] Связь между ними может явиться результатом сближающегося развития. Однако важную роль играет не их общее происхождение, их этимология, а скорее их принадлежность к «одному лингвистическому комплексу фонетически связанных между собой слов». [30]

Различные смысловые понятия вышеприведенных словесных комплексов на немецком, французском, венгерском и английском языках, соотносимые благодаря сходству звучания, формируют основные элементы бессознательных смысловых цепочек, которые обнаруживаются только в тех случаях, когда процесс ассоциаций смещается от смысловой общности к общности фонетической. В нормальных условиях человек подбирает смысловые словесные ассоциации. Однако чем в большей степени он погружается в бессознательное, тем более явственно выступает тенденция подбора фонетических ассоциаций. Именно «это лингвистическое явление открывает личности доступ к архетипическим смысловым рисункам слов, поэтически сближающихся в языке благодаря аналогичному их звучанию». [31]

Перевод психических образов в фонетические комплексы

Мы увидели, что различные значения слов (например, «цветок», «сексуальный», «новое рождение» и «пролитие крови»), которые связаны с одинаковым звуковым рисунком корня («carn»), соотносятся через лежащую в их основе архетипическую структуру не лексически, синтаксически и, во многих случаях, даже не этимологически. «На бессознательном уровне смысловые отношения между компонентами фонетически ассоциированных слов осуществляются через архетипический образ». Этот комплекс значений, соединенных по принципу фонетического созвучия, составляет центральный элемент и обнаружен во многих культурах мира. Возможно, что его наиболее известной формой является греческий миф о Деметре и Персефоне. В «Гимне Деметре» мы находим комплекс рассмотренных нами ассоциаций тонко вплетенным в фантазию о дефлорации в «насилии над Персефоной». [32] Персефона, дочь Деметры, отправилась в отдаленную Низийскую равнину, где она стала играть с дочерьми Океана и срывать розы, фиалки и другие цветы. Гея завлекла Персефону еще дальше, показав ей невиданный ранее, странный и удивительный цветок (нарцисс). Восхищенная его красотой, она тянется к нему обеими руками, желая сорвать его. И тут внезапно раскалывается земля и из разлома появляется Аид, хватает Персефону, усаживает ее в свою колесницу и отвозит в подземный мир, где вступает с ней в брак.

В своей работе «Символы трансформации» Юнг приводит несколько развернутых примеров этимологического анализа различных архетипических тем [33] и завершает их описание следующими словами: «Рассматривая этимологию, мы должны учитывать не только миграцию к корневому слову, но и автохтонное оживание некоторых первобытных образов». [34] Работая над данной темой, Юнг заметил наличие в языке следующей тенденции: в словах, значение которых относится к одному и тому же архетипическому образу, наблюдается сходный, этимологически определенный, фонетический рисунок.

Фонетическая связь между G. «Mar», французским «mere» и рядом слов, обозначающих «море» (лат. «mare», G. «meer», фр. «mer») весьма примечательна. Быть может, это указывает на великий первобытный образ матери, которая некогда являлась нашим единственным миром, а позднее стала символом всего мира? [35] При дальнейшем расширении терминов, ассоциируемых с Прометеем, Юнг приходит к заключению, что диахроническая связь между фонетическим рисунком слов «праманта» и «Прометей» основана не на лингвистической трансмиссии, а представляет собой «архетипическую параллель»:

Линия от «праманты» к «Прометею» проходит не через слово, а, скорее, через идею или образ, и тогда Прометей может иметь то же самое значение, что и «праманта». Но только это будет архетипическая параллель, а не лингвистическая трансмиссия. [36]

Получая ответ на вопрос о том, по какой причине такое большое количество различных значений примыкает к одному фонетическому рисунку, можно понять символические измерения языка. Некоторые лингвисты полагали, что звуковой рисунок представляет собой фонетическое описание соответствующих смысловых аспектов: звук описывает смысл. Это справедливо в случае звукоподражания, и ранее некоторые лингвисты разработали даже лингвистическую теорию, основанную на данном явлении. Однако мы сфокусировали свое внимание на совершенно ином языковом явлении. Мы пытаемся психологически понять значимость «инвариантных комплексов тех значений, которые остаются неизменными при трансформациях их фонетических носителей». [37] Именно инвариантное соотношение семантических аспектов остается постоянным в каждом фонетическом комплексе и подразумевается по умолчанию в бодрствующем состоянии. Однако, чем более рассеивается внимание говорящего, тем более увеличивается число звуковых ассоциаций и тем более явным становится архетипическая совокупность значений. Глубинные внутренние значения немедленно передаются во внешние поверхностные звуковые ассоциации. Чтобы обнаружить архетипический смысл в глубине языка, нам необходимо переместить внимание с семантического аспекта на инвариантность фонетического рисунка. Возможно, что мечтатели, поэты и сумасшедшие имеют такое опасное ощущение глубины воображения по той причине, что их лингвистическая чувствительность в большей степени направлена на инвариантные архетипические структуры звука и образа.

Примечания к главе I

[1] Lacan J. Ecrits: A Selection, trans. Alan Sheridan. N.Y.: W.W. Norton, 1977; Kugler, P. Jacques Lacan: Postmodern Depth Psychology and the Birth of the SelfReflexive Subject // The Book of the Self / Ed. Polly Young-Eisendrath and James Hall, N.Y.: New York University Press, 1987.

[2] Lacan J. The Mirror-phase as Formative of the Function of the I, trans. J. Roussel // New Left Review. 1968. Vol. 51.

[3] Paz O. The Bow and the Lyre, trans. R. Simms. N.Y.: McGrawHill, 1975. P. 245.

[4] Derrida J. A Derrida Reader: Between the Blinds. Psyche: Inventions of the Other / Ed. Peggy Kamuf. Columbia Univ. Press, 1991.

[5] Winnicott D.W. Mirror-Role of Mother and Family in Child Development // Playing and Reality. Harmondsworth, Eng.: Penguin Books, 1971. P.138.

[6] Там же. P. 138.

[7] Kugler P. The Subject of Dreams // Journal of the Association for the Study of Dreams. 1993. June. Vol. 3. № 2.

[8] Там же.

[9] Lacan, 1977.