Пуля для императора

– Ага, всю жизнь мечтал! – огрызнулся я, подхватывая опрокинутый табурет и запуская им в спину ближайшего китайца.

Бой был кровавым и страшным. В ограниченном пространстве китайские наёмники не могли успешно реализовать численное преимущество. Стрелять в общей толчее было рискованно, слишком велика опасность попасть в своих. Хотя всё равно стреляли…

Потом в ход пошли ножи, кулаки и зубы. Я видел, как отец Виссарион душил китайца, а тот пытался прокусить ему руку. Бывший конвоец, по-медвежьи рыча, схватился с невероятно вёртким противником, который, дико крича, бил во все стороны руками и ногами.

Матвей дважды падал и дважды поднимался, а потом вдруг одним движением поднял дубовый стол и просто накрыл им китайского мастера, словно прибив мухобойкой надоедливое насекомое.

Рядом со мной боролся с двумя противниками сразу могучий купец Митрофанушка, половина его лица была залита кровью, льющейся из ножевой раны над бровью. Моряки, спина к спине, работали кулаками, как поршнями, и уже четверо китайцев валялись у их ног.

Лысый чиновник, скользя, как тень, и появляясь в самых неожиданных местах, бил врага тонким стилетом в спину. Одной левой. Правая, пробитая случайным револьверным выстрелом, висела вдоль тела. С кончиков пальцев быстро капала кровь.

Я успел побоксировать с двумя противниками, хорошо отделав одного, когда меня оттеснили куда-то в угол, где неожиданно инициативу перехватил фон Браунфельс.

Хладнокровный немец отбросил разряженный револьвер. В его руках появилась обычная трость с серебряным набалдашником, которую он использовал как дубинку.

– Фы всерьёз натеетесь остановить меня, сэр Строгофф? Меня?! О, майн готт, я убил сфоего первого противника, когда фы лишь только ступили на землю Британии!

– Неужели? – я легко поднырнул под его удар и дважды впечатал кулаки ему в живот. Немец отлетел к стене, с трудом выравнивая дыхание.

– Английский бокс?

– Рад, что вы о нём слышали.

– Мальчишка…

Я вновь ушёл от двух взмахов и хорошим прямым расквасил негодяю нос.

Он прорычал нечто невразумительное, а в следующий миг моё предплечье обожгла холодная сталь. В трости пряталось тонкое лезвие шпаги.

– Это бесчестно, – возмутился я, но острый клинок замер у моей переносицы.

– Труг мой, – чуть гнусавя, усмехнулся немецкий агент, – фы не поверите, но те же самые слова сказал мне сэр Эдвард Челлендер. Когда я фсадил нож ф его рыхлую тушку…

От первых двух выпадов мне каким-то чудом удалось увернуться. Потом была стена, я невольно зажмурил глаза, и тут грохнул выстрел. Мой противник, не опуская клинка, удивлённо уставился на струйку крови, быстро бегущую у него из груди. Голубые глаза немца начали стекленеть…

– Как это… как фы посмели?..

Грохнул второй выстрел. Немец вздрогнул всем телом, закусил губу, покачнулся и упал на колени. Шпага-трость звонко воткнулась в деревянный пол.

– Он убил моего отца, – тихо пробормотала мисс Челлендер, держа обеими руками дымящийся револьвер. Я успел прыгнуть вперёд, чтобы подхватить её, почти теряющую сознание.

– Фы всё равно не… успеете, потому что он…

Это были последние слова немецкого шпиона, заговорщика и авантюриста Фридриха фон Браунфельса. Негодяй рухнул на бок, поджав колени к животу, и из уголка рта показалась розовая пена. Всё. С этим всё. Он заслужил.

– Майкл, вы живы…

– Вашими молитвами, Энни, – я поставил её на ноги и, невзирая на грохот боя, крепко расцеловал в обе щеки. – Вы спасли мне жизнь, я ваш вечный должник!

– Это намёк или уже предложение?

– Скорее второе, чем первое, – не задумываясь, признал я и, осмотревшись, крикнул: – Матвей!

– Чё? – откуда-то из кучи-малы прогудел старый казак.

– Не одолжите свой кинжал?

Мгновением спустя мы с рыжей англичанкой едва увернулись от воткнувшегося в стену длинного кубанского кинжала с отделанной серебром рукоятью. Мне с трудом удалось его выдернуть и сунуть за пояс.

– Я покину вас ненадолго.

– Куда вы?

– Спасать государя, – не вдаваясь в детали, я вновь прильнул к розовым губкам мисс Челлендер, срывая свежий поцелуй.

Стоило ли тратить время, объясняя ей, что мне необходимо опередить императорский поезд, потому что эта засада не единственная и если отсюда уже подали условный знак, царю Александру грозит другая опасность. Куда страшнее…

– Вы же вернётесь, Мишенька? – едва не плача, спросила Энни, крепко-крепко прижавшись к моей груди.

– Обещаю, – соврал я, не будучи ни в малейшей уверенности, что справлюсь. – Просто подожди меня. И ни во что тут не вмешивайся!

– Обещаю, – так же искренне соврала рыжая англичанка, пряча револьвер за спину и тихо взводя курок. Что ж, это означает лишь то, что мы действительно та ещё парочка…

Минутой позже, лавируя между дерущимися и перешагивая через трупы, я выбрался из страшного трактира. На моих губах ещё горел поцелуй рыжей англичанки, самой отважной и прекрасной девушки на свете. Отвязав чужого коня, я влез в седло и попытался пустить жеребца вскачь. Как же!

Подлая скотина сначала заартачилась, пытаясь бить крупом, но я умею обращаться с такими капризными типами. Натянув удила и завернув голову коня, я крепко врезал ему ладонью по ушам, после чего перепуганное животное мигом предпочло подчиниться.

Ветер бил в лицо, конь нёсся бешеным галопом, северное солнце слепило глаза, а холодный воздух обжигал лёгкие. Восторг и ярость насыщали кровь каким-то пороховым бешенством. Я ни о чём не думал, ничего не боялся, голова была настолько восхитительно лёгкой, а мысли прозрачно-хрустальными, что, казалось, я видел весь мир через каждую пылинку, чувствовал всей кожей любое колебание воздуха, оставленное крыльями мотылька.

Где-то далеко на горизонте мелькали блики, царский поезд ранним утром выдвигался на старую дорогу к Петергофу. Высокие казачьи пики с флажками яркими пятнышками выделялись над сине-зеленой полосой перелеска. Меньше чем через час они будут тут. Надо успеть? Успеем, да-а!

Поднятый над кустами ружейный ствол я заметил слишком поздно. Тело отреагировало быстрее, чем разум, – резко подняв коня на дыбы, я свесился вниз, и предназначенная мне пуля пробила шею бедного животного.

Жеребец пронзительно заржал и, сделав два прыжка вбок, рухнул в траву. Меня выбросило из седла, словно тряпичного Арлекина. Господи, да каким чудом я вообще голову не свернул, кто бы знал…

По счастью, от страшной боли в боку я даже не пытался встать, а дважды перекатился в сторону кустов. Вторая пуля выбила фонтанчик чёрной пыли на том месте, где только что была моя спина. Собственно, только сейчас, окрепнув задним умом, как и все русские, я вдруг понял, что дважды (трижды?) чудом жив, потому что острейший кинжал старого конвойца всё ещё торчал у меня за поясом, и если б я сам на него не напоролся…

Провидение, чудо, шутка Господа, что угодно, поскольку в реальной жизни такого не бывает. Я на четвереньках дополз до спасительных придорожных кустов и уже оттуда осторожно осмотрелся. В меня больше не стреляли. Уже приятно.

Смею предположить, что негодяй был вооружён двуствольным охотничьим ружьём или штуцером немецкого образца. На сто шагов его убойная сила не знала равных, и даже если предположить, что император поедет в открытой коляске, его голова будет отличной мишенью. Я был прав, фон Браундфельс не мог рисковать, устраивая лишь одну засаду, поэтому он спрятал в кустах стрелка.

Какой-нибудь узкоглазый китаец уже успел перезарядить длинноствольное ружьё и ждёт своего часа. Конвой непременно заметит убитую у дороги лошадь, но что, если царь Александр к этому времени уже будет в досягаемости выстрела? Хороший стрелок способен послать пулю и на сто пятьдесят – двести шагов. Неужели те, кто хотят изменить политику России, пусть даже с самыми благими намерениями, воплотят в реальность свои чёрные замыслы?!

– Майкл, ты говоришь и мыслишь, как самый занудный педагог Оксфорда, – сам себе сказал я, с трудом вставая на ноги. – На твоей исторической родине в подобных случаях выражаются иначе – хрен вам в зубы, сволочи!

Прикинув направление, я пригнулся и, скрываясь за кустами не хуже Матвея, бесшумно двинулся вперёд. На этот раз ни одна ветка не хрустнула под ногой, не скрипнул ни один сучок, высокая трава без малейшего звука раздвигалась перед моим сапогом, и даже птицы помогали мне, не прекращая беззаботного пения.

Я шёл, как волк, или, вернее, как цепной пёс, подкрадывающийся сзади к вору, влезшему в чужой дом. Этот китаец тысячу раз пожалеет, что прельстился немецкими или английскими деньгами, ступив на русскую землю. Это мой дом, и я никому не позволю…

– Строгов? – тихо спросили откуда-то слева.

Я резко обернулся, зажав казачий кинжал в правой руке, но было поздно. Буквально в пяти шагах от меня стоял человек, и длинная двустволка недвусмысленно (каламбур) смотрела мне в грудь. Не может быть, он же совсем недавно был с нами на..

– Вижу, вы узнали меня, Михаил Николаевич, – так же тихо, едва ли не шёпотом продолжил незаконнорожденный брат князя Юсупова. – Вы действительно очень симпатичны мне, и в иной ситуации, пожалуй, мы могли бы стать добрыми приятелями.

– Среди моих друзей нет предателей и негодяев, – вспомнив о Иеремии и Сэме, я быстро прикусил язычок, но поздно.

– Что ж… значит, вы не хуже меня знаете, как надо платить долги чести. Поверьте, это не доставляет мне ни малейшего удовлетворения…

– Чем же лично вам так не угодил царь Александр?

– О, я искренне восхищаюсь венценосной особой нашего государя, – устало покачал головой мой недавний знакомец из Зимнего дворца. – Думаю даже, что если я переживу сегодняшний день, то пущу себе пулю в висок при первой дикой пьянке в Берлине или Брюсселе. А может быть, и нет…

Я прикинул расстояние между нами. Мне никогда не доводилось метать ножи, но судя по тому, как это делал Матвей, ничего сложного, верно?

– Опустите кинжал. Поверьте, я достаточно опытный стрелок. Казаки ещё далеко. Даже если хоть кто-то и услышит выстрел, то не поверит самому себе и будет ждать второго, подтверждающего. А его не будет, пока коляска императора не подъедет к убитой лошади. Наш государь по природе своей отважен и любопытен. Так что волей-неволей вы оказали мне хорошую услугу.

Я скрипнул зубами и на полшага двинулся вперёд.

– Не стоит, – аристократически поморщился негодяй. – Не надо дёргаться и изображать из себя героя. Умрите достойно, как подобает истинному британскому джентльмену!

До сих пор не могу себе объяснить, какая божественная сила в тот же миг толкнула меня в плечо, в самый миг грохнувшего выстрела, и пуля разорвала мой грязный кафтан, едва не царапнув рёбра.

– Дьявольщина! – выругался предатель, а я, не замедляя ритма, прокатился ему под ноги, перехватывая горячий ствол ружья в момент второго выстрела. Мой висок обожгло пороховыми газами, но сама пуля ушла куда-то в небеса, к вратам святого Петра-ключника.

Продолжая держать ствол левой рукой, не чувствуя боли, я махнул правой, и длинный острый кинжал заставил моего противника отступить. Тем не менее он вырвал ружьё и замахнулся им на меня, как дубиной. Увернулся я легко, это начинало входить в привычку.

Со стороны дороги раздались тревожные крики конвойных казаков, два выстрела услышали все и подняли тревогу. Теперь я мог быть спокоен за императора. Но не за собственную жизнь…

– А знаете, что самое смешное, Михаил Николаевич? – спросил у меня этот мерзавец, покачивая тяжёлым ружьём. – Если вы убьёте меня, вас отправят на каторгу, ибо вы самоуправно, без суда и следствия, лишили жизни лицо, принадлежащее к уважаемому дворянскому роду Юсуповых. А если я убью вас, то меня назовут героем, спасшим жизнь государя! Как вам такой расклад?

Я собрался было духом ответить и едва не пропустил тяжёлый удар в голову. Ответным взмахом кинжала, скользнувшего по прикладу, стволу и на излёте буквально кончиком задевшего запястье противника, мне удалось сравнять шансы. Он взвыл, из раны хлынула кровь.

– Теперь мы квиты, – успел ответить я, когда взлетевший вверх приклад вдруг опустился вниз и неожиданно ударил меня в колено.

От невероятной боли я рухнул навзничь. Мерзавец прыгнул мне на грудь, сдавив мою шею, словно клещами. Кинжал выпал из руки, небо помутнело, с вмиг вспотевшего запястья что-то холодное скользнуло в ладонь.

– Всё. Хватит. Как же вы достали… Собакам и псам пора знать своё место!

Я ударил, не целясь, и серебряный браслет, повисший на гребне пальцев, чётко впечатал тяжёлую собачью голову в висок бешеного юсуповского отпрыска.

Молодой мерзавец покачнулся. Я собрал все силы в кулак, и второй удар оказался смертельным. Послышался хруст височной кости, хватка противника ослабла. Он тяжело повалился на меня, едва ли не ткнувшись лицом в лицо, и я, поднапрягшись, сумел свалить бездыханное тело в сторону.

Со стороны дороги уже слышались крики казаков, раздавались команды, конское ржание, и, в общем-то, вопрос моего задержания был делом двух-трёх минут.

– Ну и чёрт бы с вами со всеми, – едва шевеля губами, пробормотал я.

Кое-как встал, колено болит, плечо болит, раны сочатся кровью. Подобрал кинжал Матвея (если не верну, убьёт же…) и только-только успел пройти два шага к спасительным кустам, как сзади раздалось грозное:

– Стоять, сукин кот!

Я обернулся. Прямо за моей спиной восседал на горячем донском жеребце молоденький конвоец лет восемнадцати. В его руке грозно покачивалась острая шашка кавказского образца. Я такую у Матвея видел.

– Руки вверх!

Я послушно подчинился. Молодой казачок вдруг сделал круглые глаза.

Он переводил взгляд с уставного златоустовского кинжала на серебряный браслет, потом вдруг резко огляделся по сторонам и, свесившись с седла, быстро шепнул:

– Беги, дурак. Я тебя не видал, ты – меня.

И, привстав на стременах, громко проорал:

– Никого нет, ваше высокобродие-е!

Каюсь, на тот момент я даже не поблагодарил парня.

Просто бросился в кусты и, зажимая бок, шатаясь от боли, побежал куда-то в сторону, как можно дальше от дороги, от проклятого трактира, от всей этой крови и грязи, от предательства и доблести, от чести и бесчестья, потому что я не хочу больше быть Цепным Псом, не хочу себе такой жизни, такой смерти и такой славы…

…Когда я споткнулся и упал, не помню. Также не помню и всего, что было потом, потому что в себя пришёл лишь в знакомом доме покойного генерала Воронцова.

В чистой постели. Абсолютно голым, под одеялом! Как я сюда попал и кто меня раздел, долго гадать не пришлось. На мой лоб легла тяжёлая мозолистая рука папиного денщика.

– Живой, что ль, твоё благородие? Ну вот и ладушки. А то девка твоя изревелась вся, влюбилась, что ль…

– Матвей… Вы живы?

– Да чего со мной сделается-то? Две раны зашили, одну даже трогать не рискнули, так я тайком от врачей пулю зубами выгрыз. А ты-то как, живой?

– Ну… вот как-то… так…

– Чудны дела твои, Господи, – перекрестился старый казак, и я заметил, что его левая рука покоится на перевязи в бинтах. – Как ты понял-то, что энтот хмырь столичный на государя с ружьецом охотиться заляжет?

– Фон Браунфельс сам сказал перед смертью, что кто-то там… намекнул… Не знаю. Я не был уверен. И уж тем более не знал, что предателем может быть русский!

– На то он и предатель, – наставительно покачал бородой Матвей. – Ежели б там китаец, али немец, али ещё какой иностранноподданный был, тогда б с него и спрос иной. А ежели свой, так завсегда предатель.

– Что было там… в трактире… как вы?

– Да побили мы их всех, как кутёнков!

– И этого… вашего, Тарас-эфенди?

– Убег, сучий сын!

– Я почему-то так и думал. Как вы успели уйти и… все живы?