Помоги проекту - поделись книгой:
Профессор-психолог оказался средних лет важным господином, плотно сбитым и обильно украшенным золотом. Отослав генерала и приказав Ксении снять блузку и лиф, он долго и с удовольствием осматривал ее, колол похожими на спицы иголками, заставляя водить глазами за блестящим молоточком, коротко и резко стучал им по колену, осматривал ногти, ступни, заставлял шевелить пальцами — сопел от усердия и своей значительности. Достав золотые часы и посмотрев на циферблат очень внимательно, даже подозрительно, он сказал медленно, тяжело роняя слова, как будто каждое его слово тоже ценилось на вес золота:
— Питание... Сон... Покой... — Он решительно щелкнул крышкой, безапелляционно подводя итог визиту: — Будем лечиться, барышня. — И пригласил генерала.
Фон Перлоф произнес успокаивающие слова, а затем, поцеловав Ксению в лоб, пошел следом за врачом. Она же кинулась к окну над террасой и, спрятавшись за портьерой, услышала их разговор. Собственно, не разговор, ибо говорил профессор:
— Данный случай нельзя считать необычным, подобные случаи описаны, они не считаются тяжелыми, хотя, бывает, не поддаются лечению и имеют в медицине название «мутизм»... Красивая девушка, из семьи, где она неизменно в центре внимания и все ее желания предупреждаются. В то же время сырой петербургский климат, слабая грудь, склонность к капризам и истерии. И, естественно, влияние событий: война, революция. Вероятно, барышня попала в острокритическую ситуацию. Страх, испуг дали взрыв истерии. Налицо психоневрический итог. Органических поражений нет, голосовые связки лишь сомкнулись. Да, так! Именно!
— Но сколько это может продолжаться, профессор? — перебил его фон Перлоф, сдерживая нетерпение.
— Ну, — развел руками профессор, — все мы ходим под богом. Это может продолжаться долго. Может, впрочем, она заговорит уже и завтра. Есть сторонники создания искусственно критической ситуации. Внешний нервный толчок будто бы может заставить закричать, а затем заговорить. Ваш покорный слуга не является поклонником варварских методов лечения.
— Но... — опять попытался вставить фон Перлоф.
— Простите, — строго перебил его профессор. — Еще минуту. Имеют место сеансы гипнотического внушения — курс! — спокойные собеседования, покой, глубокий сон. «Перенос», по Фрейду, отношения к врачу как к желаемому мужчине, когда подсознательное желание больной как бы реализуется...
— Может быть, консилиум, профессор?
— Как вам будет угодно, — обиделся психолог. — Я считаю, мутизм не лечится в обычном понимании. Лучшее лекарство — время...
Голоса смолкли. Ксения, выглянув из-за портьеры, увидела мужчин, спускающихся по лестнице. Услышанное не взволновало ее, она вздохнула с облегчением: жизнь казалась ей райской.
Но прошлое не исчезло. И так же, как жила в сегодняшней Кэт наивная и беспомощная княжна Белопольская, так осталась в ней и участница орловских набегов, способная часами скакать в седле, танцевать, лить и веселиться, без стеснения взирать на выходки пьяных офицеров.
Однажды ночью, вскоре после визита доктора, взломав дверной замок, к ней в комнату проник один из служащих — молодой человек с выправкой кавалериста. Немая не могла позвать на помощь. Он действовал наверняка... Ксения проснулась, когда он присел на край кровати. Но, сорвав одеяло, он получил такой толчок ногой в грудь, что отлетел и ударился о спинку кровати. Еще более удивило его то, что немая не сделала даже попытки вскочить или прикрыть себя. Это ободрило его.
Ксения ждала. Закинув руку за голову, нашаривала на тумбочке тяжелый подсвечник. И в тот момент, когда его голова оказалась у нее на груди, Ксения нанесла короткий и сильный удар. Молодой человек беззвучно скатился на пол. Кровь залила его лицо. В лунном свете она казалась черной. «Неужели убила? — подумала Ксения со страхом. — Вошь, гадина, подлец!.. Опять полиция, тут и дядя не поможет». Торопясь, она кое-как оделась, и, обойдя недвижимо лежавшего, побежала из комнаты вниз, к выходу, прочь из пансионата.
Привратника на обычном месте у ворот почему-то не оказалось, и Кэт, скользнув в калитку, под лампочку, в желтый круг на дорожке, оказалась среди полной темноты... И тотчас кто-то настиг се — возможно, другой — и схватил за локоть, Кэт ударила его ногой в пах, он вскрикнул от боли, — и вновь побежала, охваченная ужасом, не зная куда — в кривые щели-переулки...
Вконец измученная, обессиленная, она остановилась на перекрестке под фонарем, где находилось еще несколько женщин разного возраста, пестрая и крикливая одежда которых не оставляла сомнений в их занятиях. Женщины уходили и возвращались. Они безостановочно прогуливались парами и в одиночку, задирая случайных прохожих, стараясь обратить на себя внимание. В какой-то момент Кэт показалось, что она осталась одна.
Прошел союзнический патруль, цокая подкованными башмаками и громко разговаривая. Затем, качаясь и ругаясь, появился на перекрестке французский матрос. Следующим оказался мальчик, который вез на осле пустые бидоны. Потом прохожие исчезли. Голоса проституток смолкли. Похоже, она действительно осталась одна на перекрестке. И тут, неслышно приблизившись, кто-то внезапно крепко схватил ее за руку. Кэт услышала зловонное дыхание — смесь винного перегара, чеснока и крепкого одеколона — и требовательный голос:
— Ты свободна, курочка? — Человек был высок. Он спросил по-французски. Лица его Кэт не увидела и испугалась. Показалось, лицо изуродованное. — . Возьми меня под руку. — Железными пальцами он ухватил ее за плечо. — Я заплачу, ты не пожалеешь, если будешь ласкова.
Повинуясь его твердой направляющей руке, Кэт двинулась полутемной улицей. «Кто он? — думала она с возрастающим беспокойством. — Почему я пошла? Куда он ведет меня? Почему молчит?» Мучаясь тягостными предчувствиями, она остановилась.
— Идем, идем! — сказал он и захохотал. — Тут недалеко. Извозчик не потребуется. — Вторая его рука быстро и бесцеремонно пробежала по ее лицу, груди, спине, бедру. — А ты еще крепенькая!
Кэт, противясь, снова остановилась.
— Нет уж! — его пальцы еще крепче вцепились ей в локоть. — Договорились, идем! Может, ты не вполне здорова?.. Ха! ха! ха!.. Ты нездорова!.. Так и я не вполне. Мы поладим, моя курочка, не беспокойся. Что ты рвешься? Хочешь бежать? Тебе это не удастся, курва!.. Не следует обижать меня, милая, не следует...
Они подошли к перекрестку. Желтый свет фонаря упал на лицо ее спутника, и Кэт, подняв глаза, содрогнулась: словно компрачикосы изувечили его — лицо спутника походило на страшную маску. Вздувшиеся рубцы стягивали желтую мертвую кожу. Слюдяно блеснули бельмами глаза. Вздернутая шрамом верхняя губа открывала беззубый черный провал рта. Казалось, человек улыбается. Но человеком ли был он — упырь, вурдалак, химера!.. Закричав, Кэт рванулась и, почувствовав свободу, бросилась со всех ног прочь. Она бежала по одной улице, потом по другой — все вниз, вниз, выворачивая ноги на неровной булыжной мостовой, падая и вскакивая, не чувствуя ни боли, ни усталости, ей все слышался топот башмаков за спиной, — пока не упала на что-то мягкое и не провалилась в мгновенно охвативший ее сон.
Рассвет застал Кэт в сарае. Сквозь щели в стене косыми лучами пробивалось солнце. Кэт лежала на охапке невысохшей еще травы — это она пахла одуряюще и ласково: нагретым лугом, водорослями, свежим морским ветром. Рядом стоял ослик, понуро опустив большую голову и глядя на непрошеную гостью с тревожной печалью. Кэт осторожно приподнялась на локте и осмотрелась. В сарае никого не было.
— Ослик, милый ос... — сказала Кэт и замолчала: она говорила! Она снова могла произносить слова. Она могла! — Ослик, ослик! — потрясенно воскликнула она громче. — Боже праведный, я здорова. Благодарю тебя, боже, благодарю! — Кэт встала на колени и начала молиться.
Встав, очистившись и кое-как приведя себя в порядок, Кэт выбралась на улицу, плоско, без теней, высвеченную солнцем. Представила, как странно выглядит она в ранний час, в порванном и запачканном платье, и сразу же приняла три решения: взять извозчика, возвратиться в пансионат и никому (пока!) не признаваться в своем чудесном излечении. Никому, даже дяде.
А в обед краснощекий молодой человек с перевязанной головой, как ни в чем не бывало, прислуживал ей за столом. На лице его стыло вежливо-предупредительное выражение. Однако Кэт чувствовала: он и теперь ей страшен, он не забудет.
В ЦЕНТР ИЗ БЕЛГРАДА ОТ «0135»
ИЗ ЦЕНТРА «БАЯЗЕТУ»
В ЦЕНТР ЧЕРЕЗ «ДОКТОРА» ИЗ ГАЛЛИПОЛИ ОТ «БАЯЗЕТА»
ИЗ ЦЕНТРА «0135»
Глава девятая «ГОЛОЕ ПОЛЕ». (Окончание)
1
Фон Перлоф ехал в Галлиполи с двойным заданием. Нужно было встретиться с Кутеловым и «прощупать» его, передав «секретные», а на деле ничего не значащие распоряжения главнокомандующего. После беседы с Кутеповым он собирался повидать своего агента при штабе корпуса, чтобы перепроверить сведения о Кутепове.
Было очень жаркое утро. Фон Перлоф плохо переносил турецкую влажную жару и, приближаясь к полуразрушенному городку, с тоской и раздражением думал о том, какие адовы муки ждут его в полдень: и физические и нравственные, когда зной станет невыносимым, ноги ватными, а тело покроется липким потом и он вынужден будет один за другим менять носовые платки. Перлоф был крайне брезглив: случалось, дважды в день менял белье, обтирался одеколоном или спиртом, при первой возможности мыл руки, хотя при выходе обязательно надевал перчатки тончайшей лайки.
Как только Перлоф сошел на пристань, плотная, густая духота охватила его. По выжженной солнцем, высвеченной и оттого казавшейся совершенно плоской и белой улице он двинулся к штабу армейского корпуса, высоко и осторожно поднимая ноги в щегольских сапогах и брезгливо опуская их в клубы легкой воздушной пыли, невесомыми облачками вздымающейся вокруг него. Белая пыль поднималась над Галлиполи к густо-синему бездонному небу. Вокруг города спокойно лежала сине-зеленая пустыня моря. Казалось, горячая, душная дрема погубила здесь все живое.
Навстречу, ритмично перебирая копытцами, двигались два библейских ослика. Между ними на жердях в гамаке лежал офицер, в беспамятстве. Вероятно, тифозный или малярийный. Пожилая сестра милосердия с исступленными глазами шла сзади.
Возле запыленного, забитого ящиками и жестянками сарая, на котором бессильно обвисал выгоревший звездный американский флаг, встретился ему огромный, костлявый, плечистый офицер. Заложив руки в карманы штанов цвета хаки и заметно приволакивая правую ногу, он двинулся навстречу генералу, ослепительно улыбаясь.
— Хаю ду ю ду? — сказал он и, протянув длинную, как оглобля, руку, в мгновение ока оторвал от генеральского мундира пуговицу.
Фон Перлоф оторопел.
Американец, продолжая ослепительно улыбаться, оторвал с нагрудного кармана френча свою пуговицу и протянул ее генералу на большой, точно сковородка, ладони.
— Я — ты!.. Ты — я! Мена — карашо! — американец доброжелательно рассмеялся и, вытащив из глубокого кармана штанов несколько орденов и тускло блеснувших медалей, добавил их к пуговице: — Давай, давай! Ты — я! Какао? Клэб? А?.. Лира? Уан, ту? Давай, давай!
Фон Перлоф пожал плечами. Связываться не хотелось: знал, через склад Американской ассоциации помощи поступают в Галлиполийский лагерь одеяла (из которых шьют галифе), бумазейные пижамы, шарфы, молоко, игральные карты и даже бритвенные помазки. Торгаши! Все они торгаши — союзники! А еще говорят, кормим русскую армию, скоты!.. Но американец, похоже, все еще надеялся на совершение сделки. Он цепко схватил повернувшегося было Перлофа за руку — сила его клещей была нечеловеческая — и принялся выкрикивать с упорством и уже явным недовольством:
Клэб! Ту! Ту клэб! Лира! Какао, раша! А? О!
Перлоф четко, презрительно сказал по-английски:
— Я генерал, сударь. Дайте пройти, черт вас побери!
Американец вытянулся и щелкнул каблуками высоких шнурованных сапог. «Good luck»!»[5] — крикнул фамильярно, отдал честь и вроде бы подмигнул, улыбаясь, каналья! И беспокойная мысль мелькнула у Перлофа: «За буханку хлеба здесь любого офицера — на выбор! — в большевика превратить ничего не стоит!»
...Кутепов принимал посланника Врангеля в штабе корпуса, в своем кабинете, приказав никого не пускать, не мешать беседе. Александр Павлович ничуть не изменился и, как всегда, поражал выправкой. Его смуглое лицо тронул загар, густая холеная бородка расчесана надвое, усы с загнутыми вверх концами воинственно топорщились. В то же время Кутепов точно выставлял напоказ то новое, что появилось в нем, — спокойствие, самоуверенность и реальную силу предводителя, вождя армии. Слушая распоряжения главнокомандующего, Кутепов характерным лихим жестом то и дело подкручивал ус, принимал позы, долженствующие изображать величие, занятость, усталость, нетерпение оттого, что ему навязывают сущую безделицу и отрывают от дел подлинных, неотложных. Он картинно подпирал голову, откидывался в кресле, смотрел через окно вдаль, и только его запрятанные подо лбом, медвежьи, с монгольским, раскосом глаза оставались прежними, кутеповскими. В них таилась офицерская привычка к выполнению приказов, данных старшими, к беспрекословному подчинению. Уверовав в это, фон Перлоф успокоился: Кутепов еще не вырвался на самостоятельную дорогу. Однако не следует успокаивать главнокомандующего. Кутепов «на подъеме», его мечта — стать командующим русской армией, оставив Врангелю политические функции. На этом следует поиграть, лавируя между обоими и стараясь выяснить, к кому станет склоняться Александр Павлович — к великому князю Николаю Николаевичу во Франции или к великому князю Кириллу Владимировичу в Германии. До этого дело дойдет: вот-вот появится человек, который предъявит права на русский престол.
Фон Перлоф расспрашивал о положении в городе и лагере. Кутепов отвечал: количество беженцев увеличилось, но он имеет силы справиться с ними, несмотря на агитацию французов и их приказы, на помощь американцев чинам армии, переходящим на положение гражданских лиц. Перлоф заметил, что газеты пишут о росте возвращенческих настроений в частях — в ответ на меры по укреплению дисциплины. Кутепов сказал жестко;
— Все чины корпуса с нетерпением ждут часа, когда приказом будет объявлено движение в Россию. Лучшим ответом на выдумки враждебных писак о палочной дисциплине и прочих мерах стал смех, с которым корпус читает их дерьмовые бредни.
— А письма офицеров? Как вы допустили публикацию их, генерал?
— Они не боевые офицеры! Дрянцо!
— Это уж неважно, простите, Александр Павлович. Письма прозвучали громко, на весь мир.
— Повторяю, они уже не офицеры, генерал, — сказал Кутепов грозно. — Мы метлой вымели их из наших рядов! Скоро у нас торжество — производство в офицеры юнкеров старшего класса. Приглашаю и вас.
— Благодарю, — небрежно отозвался Перлоф. — ...Позвольте вернуться к прежней теме, — сказал он. — Считаю, и дело полковника Щеглова было произведено с излишней поспешностью и гласностью, которой, естественно, не преминули воспользоваться враги армии и левая пресса.
— Тут выхода не было, — по-прежнему жестко и безапелляционно возразил Кутепов. — Щеглов агитировал против главного командования. Я получил ряд рапортов. Это и побудило меня организовать дознание.
— Простите, — вежливо, но сухо и твердо перебил фон Перлоф. — Полковник, известный в русской армии, пере ходит в разряд беженцев, собирается уезжать — бог ему судья! Пускай! Проявите терпимость, на нас нацелены тысячи биноклей Европы! И вдруг становится известным: полковник арестован, внезапно помещен в госпиталь. Действия ваших людей лишены гибкости.
Поделиться книгой: