Помоги проекту - поделись книгой:
Врангель приказывает Кутепову: все оружие собрать и хранить под усиленными караулами; в каждой дивизии сформировать ударный батальон в 600 штыков, придав ему пулеметную команду и 60 пулеметов. Задачей фон Перлофа было сделать этот «тайный» приказ известным французам.
— Они испугаются! Вы все увидите: они струсят! Они нас боятся! — восклицал Врангель. — Пелле не отказал армии в пайке, а лишь срезал его. Почему? Испугался волнений в лагерях! Озлобленный несправедливостью русский солдат — они знают это! — способен за час разогнать всех их сенегальцев, новозеландцев, австралийцев и прочих — к чертовой матери! Мы должны продержаться до возвращения Шатилова, господа! Я верю: армия с честью выйдет из создавшегося положения...
«От штаба главнокомандующего русской армией.
В ряде статей газеты «Последние новости» (издающейся в Париже г. Милюковым) помещены сведения, якобы полученные из министерства иностранных дел Франции, о сложении ген. Врангелем с себя обязанностей главнокомандующего. В № 312 указано, что генерал Врангель будто бы согласился подчиниться требованию французского правительства о прекращении контакта с его войсками и якобы предложил сам повлиять на войска, дабы убедить подчиниться требованиям французского правительства. Штаб главнокомандующего считает необходимым официально заявить, что эти сообщения являются сплошным вымыслом... Главнокомандующий остается на своем посту и разделит до конца участь армии, которая при содействии братских народов, нужно надеяться, будет спасена...»
«Французское командование в Константинополе заявляет, что въезд в русские военные лагеря запрещен. Все выданные ранее пропуска аннулируются. Возвращение в свои части уволенных в отпуск ранее разрешается в пределах особого списка...»
Врангель долго ругался, получив это известие. Он накричал на дежурного генерала и прогнал адъютанта.
— Мне остается надеяться теперь лишь на смену правительства во Франции! — бросил он пришедшему с докладом фон Перлофу. — Я приму вас через час, генерал. Надо написать им ответ немедля.
— У меня известия о генерале Шатилове.
— Аааа! Наконец-то!.. Ваш агент отнюдь не проявил оперативности, — съязвил он. — Подождите в таком случае. Присядьте. — Врангель, точно оперный певец держа прямой спину, сел на кончик кресла и начал писать, с трудом подбирая слова: «Отбрасывая все личное, я готов в интересах русского дела продолжать совместную с французскими властями работу...», думая над тем, что ответ Пелле он не отправит до тех пор, пока не проанализирует информацию о миссии Шатилова. — Ну-с, говорите, — отложив бумагу, Врангель в упор посмотрел на контрразведчика. — Общий вывод? Он благоприятен?
— Можно сказать — да.
— Слава богу! Шатилов провозился там год.
— Отнюдь: две недели. Вот почтотелеграмма агента. Здесь отчет о поездке, расшифрованный.
— Так читайте, читайте, Христиан Иванович. — Настроение у Врангеля заметно поднималось. — А что о Венделовском?
— Эти сообщения шли по другим каналам, ваше высокопревосходительство. Венделовский ничем не скомпрометировал себя в поездке. Никаких контактов не имел, стремлений уйти от наблюдений тоже. Игорные и прочие дома не посещал, вином не увлекался. Генерал Шатилов остался весьма доволен: Венделовский характеризуется им как исполнительный, хотя и несколько безынициативный подчиненный.
— Ну, инициативу должен был проявлять сам Павел Николаевич. Он у нас привык всю жизнь в исполнителях ходить, отсюда и критика. — Врангель повел холодно блеснувшими глазами и сказал совсем несвойственным ему доверительным тоном: — Послушайте, Христиан Иванович, не сочтите за труд, не удивляйтесь и, если затруднительно, не отвечайте. Как вы живете?
— Не понял, господин главнокомандующий.
— Мы с вами трудимся бок о бок не один год. Вы — преданный делу и мне человек, проверенный в тяжелых испытаниях. Я доверяю вам абсолютно! Как себе! Вы — потрясающий специалист. Но я вас совершенно не знаю. Вы женаты? У вас семья? Как вы живете, нет ли в чем нужды? Особенно сейчас, в условиях, в которых мы оказались... Вы молчите?
— У меня нет семьи, ваше высокопревосходительство, — твердо, со спокойным безразличием сказал разведчик, но кивок головы и дернувшаяся нога выдали его волнение. — Жениться я не успел: служба. Родители расстреляны большевиками в Петрограде, младшие братья сложили голову за веру, царя и отечество.
— Сочувствую вашему горю, поверьте. Крепитесь, солнце еще заблестит над нами. Придет светлый праздник, и мы — закаленные в борьбе! — достойно встретим его! Простите, если затронул кровоточащие раны. Благодарю за службу, генерал!
Врангель хотел было сказать еще что-то ободряющее, чтобы поднять дух разведчика, но по привычке сдержал себя и лишь милостиво кивнул, точно клюнул, выкроив на лице нечто вроде улыбки.
А фон Перлоф, покидая главнокомандующего, думал уже о том, что необходимо сделать немедля, какие распоряжения отдать подчиненным, среди которых было много «заплечных дел мастеров» и очень мало профессионалов... Какая-то тревожная мысль беспокоила фон Перлофа. Генерал шаг за шагом заставил себя вспомнить утро и весь день, все встречи, разговоры, допросы — вплоть до визита к главнокомандующему. Нет, опасность шла откуда-то извне, не от тех, с кем ой встречался сегодня. И вдруг все стало на свои места: он слово в слово вспомнил текст донесения Дузика, касающийся Венделовского. Особенно отчетливо встало перед ним слово БЕЗЫНИЦИАТИВНЫЙ, — оно подсознательно беспокоило его все это время. Безынициативен тот, кто нарочно не хочет проявлять инициативы, всячески подчеркивает это так, чтобы все видели. Да и сама хорошая аттестация, безоговорочно хорошая — это тоже плохо. Либо этот болван поручик ничего не заметил, Венделовский ловко провел его, либо Венделовский купил этого Дузика, даже перевербовал, чего доброго... Нет, проблема врангелевского протеже не закрывалась. Фон Перлоф чувствовал, что обязан вновь пройти по всей цепочке фактов, связанных с поздним появлением Венделовского в Крыму, и перепроверить каждый его шаг.
Глава седьмая. «ВНУТРЕННЯЯ ЛИНИЯ». (Окончание)
Фон Перлоф нюхом опытного контрразведчика чувствовал близкого противника. Он еще не был уверен, что это Венделовский, но убеждал себя, что именно «этот господин» выведет его на всю «сеть», которую резидент умело раскидывал вокруг белой армии, се главного командования и, пожалуй, пошире — вокруг эмиграции. Перлоф понимал, охота будет трудной прежде всего потому, что почти нет у него достойных помощников, способных к анализу и самостоятельным действиям. Можно было, конечно, обратиться к Климовичу и его людям. Перлоф не хотел обращаться к бывшему начальнику департамента полиции, начальнику разведки белой «армии. И не только потому, что хотел свершить все сам, но и потому, что, вовлекая в предстоящую операцию большое количество лично им не проверенных лиц, он боялся утечки оперативных данных, информации и появления «агентов-двойников», «перевертышей», работающих направо и налево. Нет, несмотря на малые силы, Перлоф решил начать операцию лишь при помощи сотрудников своей «Внутренней линии». Да и то так, чтобы никто из них, не знал о размерах всей операции.
Вызванный к генералу Издетский докладывал о событиях, происшедших за сутки. Среди руководства монархической Лиги усиливается раскол, судя по результатам последнего совещания, побеждает пронемецкая ориентация; решено послать представителя в Германию с верноподданическим меморандумом к великому князю Кириллу Владимировичу... В одном из переулков Галаты найден союзнической полицией труп члена советской торговой делегации некоего кооператора Бойко, убитого тремя пулями в упор. Случай приписан ограблению, хотя налицо несомненный факт благородной мести. Стрелявшего он нашел. Человек достойный, может пригодиться.
Второй случай заинтересовал генерала. Известный в Константинополе советский торговец Прокудиш встретился в кафе отеля «Токатлиан» с французским коммерсантом Ролланом Шабролем.
— Как? — поднял брови генерал. — Сидели за одним столом?
— Нет. Прокудиш, проходя, поинтересовался, свободно ли место. Француз засмеялся и ответил, что, к сожалению, ждет дам.
— Они ничего не передали друг другу?
— Нет. Я лично «вел» Прокудиша. Случилось непредвиденное, господин генерал. К Прокудишу внезапно подошел косоплечий рыжеватый офицер в черной кубанской форме, поинтересовался, является ли его собеседник советским представителем, и, получив утвердительный ответ, ударил Прокудиша в лицо. Возникла драка. Офицера задержала английская полиция. Им оказался некий есаул Баранов. Оружия при нем не нашли и отпустили, заявив торговцу, что покушения на его жизнь не было, имело место лишь оскорбление чести, которую каждому человеку следует защищать самому.
— А что француз?
— Когда инцидент был исчерпан, Шаброль исчез.
— И Баранов исчез?
— Так точно.
— Ну, вы бездарь, Издетский! Сколько наших людей было в ресторане?
— Всего трое — со мной, господин генерал.
— Ну, конечно, Прокудиш видел «хвоста». Никаких сомнений! Грубо «вели», ротмистр. «Засветились». А так называемый Баранов — его человек, факт. Но почему в ресторане оказался француз? Случайно ли это? Хм... Он там живет?.. Необходимо по-настоящему организовать внешнее наблюдение за Шабролем, выявить все его контакты. И срочно найти Баранова. И «вести» — ни в коем случае не брать, не спугнуть! Вам все ясно? И докладывать мне ежедневно. А если случится что-либо экстраординарное — немедленно! В любой час! Я начинаю предполагать законспирированную опытную группу. Упаси вас бог, ротмистр, вести теперь это дело как прежде, спустя рукава. Я вам не завидую. И себе, впрочем, тоже.
— В качестве самооправдания позволю себе донести о некоторых успехах, имевших место по разработке линии активного проникновения, возможных связей, пропагандистов, денег и агитационной литературы. Разрешите?
— Прошу, — отозвался фон Перлоф, думая о французе, Прокудише и самозванном есауле. Он, конечно, сразу вспомнил встречу с французом в «Жокей-клубе». Тогда француз не возбудил подозрений. Был излишне развязен, неприятен, пожалуй, нарывался на дерзость, лез напористо на конфликт, но не переигрывал: торговец, такому в Константинополе все можно. И поэтому Перлоф не обратил на него внимания... А вот теперь они столкнулись с Прокудишем. Столкнулись или встретились? А если встретились? Это необходимо проверить.
— Покорнейше докладываю: мною внедрены в среду портовых грузчиков два верных человека из унтер-офицеров, знающих дело сыска. Они прошли акклиматизацию и работают по наблюдению за пароходами, прибывающими из Одессы и Батума. Сегодня должен стать под срочную разгрузку «Франц Фердинанд». На нем ожидается прибытие крупных сумм, которые везут подозрительные личности. Каковы будут распоряжения?
— Передайте данные на них нашим доблестным союзникам, — Перлофа все еще не оставляла мысль о французе и его связях. Он с трудом заставил себя переключиться и добавил, загораясь новой идеей: — Хотя нет! Возьмем сами. Я, правда, сомневаюсь, что эти спекулянты везут деньги в саквояжах и так просто отдадут их вам, но если удастся захватить хоть одного из них — это уже достижение. Возможно, он и приведет нас куда-нибудь... Кстати, Прокудиша с сегодняшнего дня вы будете охранять лично. И чтоб, не дай бог, его опять никто не ударил. Договорились? — Перлоф встал.
— Так точно! — встал и Издетский.
— Садитесь, ротмистр. Остается еще линия: Венделовский — Дузик. По-прежнему весьма темная, но перспективная. Где эта девка-заложница? Кто она? Где вы ее прячете и можно ли с ее помощью перепроверить поручика после поездки? Что их связывает?
— Некая Кэт. Тертая девочка... Я, можно сказать, ее с панели взял. Она проговорилась, что из военной семьи. Я сказал, что служил в Корниловской дивизии.
— В ОСВАГе, ротмистр, в ОСВАГе. Зачем обманывать девочек.
— Но я действительно служил в строю, — обиделся Издетский.
— Да оставьте! Какое значение это имеет?
— В Корниловской дивизии, как оказалось, служил и ее старший брат. Девочка раскололась.
— А кто брат?
— О-ооо! Высокого рода! Его я знал лично. Командовал полком. Я проверял — его тяжело ранило при отступлении. Наверное, умер. Маловероятно — попал в плен.
— Фамилия его, фамилия?!
— Князь Белопольский, господин генерал.
— Виктор Николаевич?
— Так точно.
Фон Перлоф в замешательстве потер высокий с залысинами лоб. Задумался. Сказал тоном, безжалостно унижающим Издетского:
— Выводите Белопольскую из игры. Немедленно! И чтоб не позднее чем через час она была здесь. Я сам займусь ею. Вам, надеюсь, ясно? — И милостивее закончил: — У нас главное — Баранов и француз. И круглосуточное наружное наблюдение за ними, круглосуточное, ротмистр.
Фон Перлоф был дядей Ксении — сводным братом ее матери. И он почувствовал вдруг, что обязан вмешаться в судьбу бедной девушки, заверченной, судя по всему, потоком страшных событий.
«Господину ротмистру Издетскому.
Докладываю, что человек, именующий себя есаулом Барановым, он же Хольц, коренастый, рыжеватый, одно плечо выше другого, лет под 30, вышел в 9.12 из здания посольства в направлении улицы Пера. Часто проверяя, нет ли «хвоста», останавливался у витрин, переходил со стороны на сторону, купил утреннюю газету у турчонка, но читать не стал, засунув в правый карман сложенную вчетверо. В 10.20 нанял извозчика, доехал до Галатского моста, старался затеряться в толпе. В 11.50 обедал в русском ресторане «Уголок». Поспешно выйдя из «Уголка», вскочил на извозчика, поехал на городской базар, где вышел из-под наблюдения в 12.27».
То, что вы неделю не можете найти этого Баранова, убеждает меня в том, что встреча в «Токатлиаие» не была случайной, — сказал фон Перлоф, вытирая платком лицо и невыносимо страдая от жары.
— Мы найдем его! — горячо воскликнул Издетский.
— Нет, ротмистр. Оставьте: его уже нет в Константинополе. Они поняли, он на грани провала, может «засветить» других, и убрали его подальше. А что дает наблюдение за французом?
— Этот все время на виду, ведет роскошную жизнь: лучшие рестораны, высокие знакомства, «Жокей-клуб».
— Знаю, — буднично сказал фон Перлоф. — Вчера мы играли в преферанс. Он и проигрывает легко. А где его контора?
— У него нет конторы. Он представляет какой-то торговый дом или известную фирму, но не афиширует это. Коммерсант и коммерсант!
— А помощники у него есть? Сотрудники? Секретарь? Ах, Издетский! Мне надоело за вас работать. Когда же вы наконец станете контрразведчиком? И что я могу требовать от ваших сотрудников? Неужели мне придется брать в наше дело людей Климовича? Роллан Шаброль — да будет вам известно! — представляет фирму «Клермон и сыновья» — оптовая торговля коврами. Разумеется, он занимается и валютными операциями, довольно широко. Весьма вероятно, связан и с Дезьем бюро, а может, и не только с французской контрразведкой. Будем и дальше держать его в поле зрения, ротмистр. И докладывайте, докладывайте ежедневно. А то я порой забываю, как вы выглядите!..
Глава восьмая. КОНСТАНТИНОПОЛЬ. ПАНСИОН КНЯГИНЬ ТРУБЕЦКОЙ И ЧАВЧАВАДЗЕ
Стараниями фон Псрлофа Ксения Белопольская (она же Кэт из офицерской банды капитана Орлова; она же Вероника Нечаева, медицинская сестра Корниловского полка; она же Анастасия Мартыновна Мещерская) была помещена в небольшой пансион, открытый для аристократических русских беженцев не стесненными в средствах княгинями Трубецкой и Чавчавадзе.
Под пансион была снята некогда богатая, теперь запущенная вилла турецкого генерала, перешедшего на сторону Кемаля-паши. Вилла врезалась в склон холма, а поэтому двор представлял собой три террасы, мощенные крупными каменными плитами, окруженные фиговыми и айвовыми деревьями и проволочной твердости кустами с острыми колючками. Широкие, белого камня лестницы вели к вилле, пересекая террасы. На верхней стояли длинные обеденные столы под твердо-крахмальными льняными скатертями. Тут трижды в день собирались обитатели пансионата — люди разного возраста, по большей части старики и старухи, которых объединяла принадлежность к аристократическим родам.
Особенно разговорчивыми и шумными становились они за обедом, когда начиналось обсуждение политических новостей, при этом вели себя так, словно не было в России войны и революции, существует царствующий дом и самодержец, а все происшедшее с ними за последнее время — случайное и нелепое недоразумение, которому не сегодня завтра будет положен конец.
Монархическое движение раскалывалось. В нем определились три основные группы, не желающие блокироваться друг с другом: крайне правые — «непримиримые» — абсолютисты; умеренные — «народные» — и конституционные монархисты, проповедующие либеральный национализм в духе Столыпина. Словесные баталии, что, не щадя себя, вели Марков-второй, князь Волконский, сенатор Римский-Корсаков. Трепов, Коковцев и другие представители разных направлений монархизма, были ничуть не сильнее тех споров, что проходили в константинопольском пансионе. Особенно бурными были дебаты по поводу престолонаследия. У каждого из претендентов имелись свои горячие и убежденные сторонники.
«... Николай Николаевич?! — восклицали «Кирилловцы». — Он погубит Россию, как в Великую войну погубил армию!» — «А Кирилл Владимирович, ваш хваленый демократ? Едва в петербургской подворотне заиграли «Марсельезу», он вывел свой гвардейский экипаж присягать Думе, погубившей государя», — возражали «николаевцы»... Поднимался общий шум, все яростно кричали разом, забывая правила этикета и хорошего тона: «А ваш?!» — «Но и ваш-то!..» Случалось, начинали топать ногами друг на друга, стучать по столу, били посуду. Бывший сенатор вызвал на дуэль отставного генерала, они стрелялись в двадцати шагах «до первой крови», но оба мазали до тех пор, пока не израсходовали обоймы... Как это случается, появился знаток закона о престолонаследии. Он без устали объяснял всем спорящим: воспрещается лицам, имеющим право на престол, вступать в браки с иноверующими. А поскольку мать Кирилла Владимировича приняла православие, когда великому князю было уже за тридцать, его потомство не имеет права занять трон российский. Следовательно, ближайшие наследники «убиенного императора» — это великие князья Дмитрий Павлович, а за ним и Николай Николаевич. «Николаевцы» стали брать верх — до тех пор, пока не явился второй законник. Толкуя статьи 28-ю и 30-ю закона, он столь же безапелляционно заявлял: «Права на престол за фактическим отсутствием мужского потомства последних двух императоров переходят не к потомкам младших сыновей Александра Второго, а к дочери Александра Третьего Ксении Александровне, великой княгине...»
Они были смешны и жалки, эти старики и старухи, в своей глупой и бессильной непримиримости, в раздорах, неизменно кончающихся устраивающим всех выводом: «Господь не даст погибнуть России» и общей истовой молитвой.
Кэт находилась в пансионе на особом положении «больной», «девушки в расстройстве», и к ней не приставали с вопросами даже наиболее любопытные. Живя особняком, Кэт мучительно страдала: и за всех этих бывших людей, и за свою причастность к ним. Стыдно было перед слугами, перед двумя помощниками повара, молодыми людьми приказчичьего вида и кавалерийской выправки, краснощекими, с одинаковыми нитевидными усиками. Из случайно услышанного разговора Кэт узнала, что молодые люди — врангелевцы, призванные охранять жильцов, но не поверила: скорей всего, офицеры, продающие себя каким-нибудь старухам за крышу над головой и похлебку...
В маленьком дортуаре, где Кэт жила, одуряюще пахло нагретым сандаловым деревом, цветами и ладаном. Раньше, до внезапной смерти, здесь жила вдова не то министра, не то сенатора. Запах чадящих свечей, горелого лампадного масла, всевозможных лекарств казался Кэт неистребимым. Голова болела постоянно. Она плохо спала. Проснувшись среди душной ночи, Кэт какое-то время никак не могла представить, где она находится. И только волшебные превращения последнего месяца помнились отчетливо. Кэт помнила, как она убежала от поручика Дузика, потому что не могла больше видеть его мучений и его беспомощности.
Весь день она бродила по улицам — без мыслей, без цели, с одной лишь надеждой встретить какого-нибудь знакомого человека, который чудесным образом переменит ее жизнь. Она томилась во дворе русского посольства, дважды переходила Новый мост через Босфор, лавируя в густой толпе, стараясь держаться поближе к перилам, чтобы не попасть под непрерывный караван моторов, извозчиков, верблюдов, движущийся в обоих направлениях. С надрывом кричали ослы. Внизу притягательно-зовуще светилась малахитовая гладь Золотого Рога. Кэт остановилась внезапно, чувствуя растущее желание кинуться через перила в теплую, ласковую воду. Она свесилась и вдруг испугалась: представила, как вытаскивают ее мертвую — бело-зеленую, распухшую, изъеденную какими-то рыбами. Людской поток понес ее дальше, незаметно для себя она оказалась сначала на пропахшем чесноком Египетском базаре, затем на зловонной улице Хаджи-паша. Здесь Кэт словно очнулась от забытья: к ней пристал низенький и толстый турок с тыквообразной головой и непомерно длинными усами. Турок бубнил что-то просительное, не отставал, обещающе помахивал кошельком. При мысли о близости с этим животным Кэт от ненависти и отвращения содрогнулась. Она побежала. Турок куда-то исчез, отстал. А может, и не преследовал ее: женщин, готовых продавать себя, на улицах Константинополя было сколько угодно.
Постранствовав по лабиринту улиц и переулков, она наконец нашла свой квартал, а потом и дом мадам Клейн. Здесь она могла вновь почувствовать себя в относительной безопасности.
Кэт поднялась на второй этаж, удивляясь необычной тишине. На условном месте ключа не оказалось — и это озадачило ее. Дверь отворилась от ее слабого прикосновения. Первое, что бросилось в глаза, — пустой стол, на котором лежала ее записка. И запоздало Кэт увидела в углу каморки поджарого, коротко остриженного человека с. запекшимися, дергающимися губами. Приготовив пистолет, казалось, он ждал именно ее. Это был Издетский...
Теперь, два месяца спустя, все стало таким далеким, чужим. Словно она, Анастасия Мартыновна Мещерская, не имела никакого отношения к авантюристке Кэт, сестре милосердия Веронике Нечаевой, а та — к княжне Ксении Белопольской. Словно она прожила уже две жизни и живет третью, полную тихого покоя, лишенную страхов и забот. Часто навещал Кэт фон Перлоф. Был нежен, даже сентиментален, что совершенно не вязалось с его холодной внешностью, ласково поглаживал руки, интересовался, не нуждается ли она в чем-нибудь, готов был удовлетворить любой каприз, обещал медицинский консилиум и скорое выздоровление. О себе не говорил. Замыкался, когда она задавала вопросы, уходил от ответов. Она так и не поняла, чем он занимается. Генерал в штабе Врангеля — вот и все, что она знала о нем...
Два с лишним месяца назад, когда злобный и безжалостный Издетский силой увел ее из дома мадам Клейн и доставил в какой-то темный, сырой и душный подвал, Кэт была на грани сумасшествия — ослабевшая от голода и ночных блужданий, безвольная, равнодушная. Вероятно, ее приняли за кого-то другого, важного и нужного этому экающему негодяю, который пока еще не мучил ее, даже не спрашивал ни о чем, но от прицеливающегося взгляда которого становилось тоскливо и страшно.
Про нее словно забыли. Сколько она просидела так на полу, подтянув колени к подбородку, испытывая все растущую жажду, которая становилась уже невыносимой? Кэт заставила себя подняться и, вытянув руки, двинулась в темноту. И тут же наткнулась на теплую стену и, не отпуская ее, делая короткие шаги, пошла вдоль нее и вскоре остановилась, упершись в угол. Кирпич здесь оказался выкрошившимся и, как ощутила Кэт, слегка влажным. Принявшись медленно ощупывать его, она обнаружила, что сверху, за старой кладкой, по-видимому, сочится откуда-то влага. Неужели подвал, куда ее загнали, был столь глубок? И ее решили похоронить заживо, зная, что она не сможет закричать, позвать на помощь?.. Вдруг луч яркого света ударил в лицо Кэт, и она поднялась, стараясь разглядеть человека, державшего фонарь.
— Извольте... э... следовать за мной, — сказал вошедший, и по знакомому «э-э» Кэт узнала своего тюремщика.
Издетский вывел Кэт из подвала. Они сели в коляску, и он повез ее куда-то. Ехали, впрочем, недолго, минут пятнадцать, не более. Издетский молчал. Из переулка они выбрались на довольно широкую улицу.
Извозчик остановился возле гостиницы. Издетский, взяв Кэт под руку, повел ее внутрь — мимо конторки портье по лестнице, крытой истертой ковровой дорожкой, по узкому, кидающемуся налево и направо коридору, к двери под номером 21. Здесь, потоптавшись, Издетский хмыкнул, произнес свое обычное «э-э» и постучал.
— Прошу! — раздался повелительный голос.
Издетский подтолкнул Кэт. Она увидела стоящего у окна очень высокого человека, показавшегося ей необычайно худым, с маленькой змеиной головкой, с редеющими набриолиненными волосами, зачесанными на пробор. Долговязый обернулся и, сделав предостерегающий жест, шагнул навстречу Кэт.
— Боже! — сказал он. — Вылитая мать!.. Какое порзаительное сходство! — Он приблизился, раскинув руки, но не обнял Кэт, заметив, в каком она виде, и лишь спросил быстро и обеспокоенно: — Что с вами, девочка?
Губы ее шевельнулись...
— Воды, ротмистр! Живо!.. Кресло! Ну!
Издетский с трудом поволок было кресло, но бросил, кинулся за графином и стаканом: он взволновался, увидев генерала в столь необычном состоянии, и, уже понимая, что перегнул с девчонкой, совсем испугался последствий: людей, впавших в немилость начальников, редко просто отстраняют от дел и оставляют в живых.
— Давайте! — приказал генерал, выхватывая у него стакан. — Поддержите голову, наконец. Болван!
Мешая друг другу, они напоили Кэт. Перлоф, подавив брезгливость, ободряюще улыбаясь, гладил ее по волосам, участливо приговаривал, что все будет хорошо, испытания остались позади, все устроится, потому что он рядом и позаботится о ней.
— Я твой дядя, дядя, бедная моя девочка, — заговорил фон Перлоф. — Я — кузен твоей матери, мир ее праху. Ты в безопасности, в полной безопасности. Все осталось позади. Тебе надо отдохнуть, прийти в себя... Ротмистр! — вспомнил он про Издетского. — Какого черта? Да помогите же! Надо уложить ее.
Издетский проворно, в один прыжок оказался возле кресла. Осторожно держа под локоть, стал помогать Кэт подняться. Он бормотал что-то в свое оправдание, но Кэт не разбирала, что он говорит, слышала лишь ненавистное «э-э» и видела рядом мерзкое лицо — узкие губы, дергающуюся щеку, желваки на скулах, коротко стриженный седоватый ежик. Собрав всю силу, Кэт хлестко ударила его по лицу — правой, затем левой рукой...
На следующий день дядя принес Ксении сафьяновый блокнот, который при помощи специального зажима на черном шелковом шнурке укреплялся на поясе. И, как обычно, поинтересовался, не нуждается ли она в чем-нибудь. Ксения написала, что ей ничего не нужно, а потом спросила: не знает ли дядя о судьбе ее братьев, отца и деда? Фон Перлоф скорбно покачал головой. Он не стал говорить о Викторе и обо всем, что узнал от Издетского: зачем волновать девочку, ее брат исчез и следы его затерялись...
Ксения с благодарностью принимала помощь дяди, понимала, что обязана ему жизнью, но не могла никак избавиться от своей настороженности, непреодолимого недоверия — непонятно к чему. Ее нежный дядя точно холод излучал, а его внимательные, немигающие глаза скрывали, казалось, нечто страшное — чью-то тайну, преступление, убийство, быть может... Ксения ужасно уставала после его визитов еще и оттого, что вынуждена была скрывать свои ощущения. Ее не покидала мысль, что она для чего-то нужна дяде. Да и дядя ли он ей?
Прошло два месяца. Цчера Перлоф сообщил Ксении, что придет с известным профессором-психологом, просил подготовиться к визиту. Ксения ждала их с нетерпением, не могла найти себе места, словно этот профессор собирался уличить ее в симуляции или проделать с ней страшные эксперименты.
Поделиться книгой: