Семь смертных грехов. Роман-хроника. Крушение. Книга вторая.

Был яркий солнечный полдень. Белопольский окончательно очнулся от воспоминаний. Стены каменной клети, где он жил вместе с Калентьевым, полыхали жаром. Потолок медленно кренился. «Будьте вы прокляты!» — шептал Андрей. Мысли путались. Лицо горело. На лбу выступил холодный пот. Сердце глухо и медленно било в грудь. Андрей достал револьвер, крутанул барабан.

Он не хотел больше жить. Он принял решение, и ничто не удерживало его. Андрей сунул дуло револьвера в рот, ощущая приятный холод железа, и, инстинктивно закрыв глаза, нажал на спусковую скобу... Выстрела не последовало. Андрей еще раз крутанул барабан и вновь нажал на скобу. Он не услышал сухой щелчок новой осечки: кто-то цепко схватил его за руку н отвел ее в сторону.

Андрей вскочил, взбешенный. Рядом стоял Калентьев.

— Послушайте, капитан! — начал Андрей срывающимся голосом. — Кто дал право?.. Вы входите, не сказавши, не предупредив! Это недостойно! Не принято среди порядочных людей! Да!

— Ты рехнулся, князь? Ты пьян? Что с тобой?

— Не ваше дело! Отдайте револьвер!

— И не подумаю. Если припомните, он принадлежит мне.

— Да-да! Ангел-хранитель! Ты уже спасал меня! — У него начиналась истерика. — И что?! Какие права?! Но пойми — это, в конце концов, пошло и подло! Уйди, пожалуйста! — упав на топчан, Андрей зарыдал.

Калентьев вышел, пожав плечами.

Сон мгновенно сморил Андрея. Сон был, как потеря сознания, короткий, дурной, не излечивающий. Он прошел быстро: Андрей очнулся, точно от толчка, и сел, страшно озираясь. Все так же светило голубое небо, били изо всех щелей палящие солнечные лучи. На желто-зеленой, уже порядком выгоревшей карте Европы неторопливо ползали жирные клопы. Андрей вскочил на топчан и, схватив сапог, ударил им по карте — кровавое пятно осталось в районе Черного моря. Андрей рассмеялся: странная идея пришла ему в голову. Сухой веткой, вырванной из крыши, он касался клопа и осторожно, но настойчиво подталкивал его, гнал на юг, где распласталась на карте бывшая Турция. Подогнав клопа к столице, Андрей точным, резким и мстительным ударом сапога бил по клопам — так, что кровь брызгала в стороны. Скоро весь район от Константинополя до Галлиполи был окрашен кровью...

В ЦЕНТР ЧЕРЕЗ «ДОКТОРА» ИЗ КОНСТАНТИНОПОЛЯ ОТ «БАЯЗЕТА»

«На борту яхты «Лукулл» по поручению Пелле Врангеля посетил адмирал де Бон. Дважды начштаба французского оккупационного корпуса полковник Депре, минуя главкома, пытался распоряжаться армией. В лагерях учреждена должность «командующего» из числа французских офицеров, которому подчинен русский комендант. Командир французского отряда в Галлиполи потребовал сдать оружие. Врангель обратился с угрозами к Шарпи, который отступил. Де Бон предложил Врангелю сложить звание главнокомандующего, дабы успокоить общественное мнение. Врангель отказался, заявив: «Я буду оставаться на своем посту до той поры, пока не удалят меня силой, и буду употреблять все свое влияние для того, чтобы задержать русских от гибельного шага — переселения в Бразилию или возвращения в совдепию».

Врангелю приходится вести борьбу и с русскими общественными организациями. «Из поддерживающих меня общественных и политических организаций и деятелей одни всецело предоставляют себя в наше распоряжение, без всяких оговорок. — заявил он. — Другие хотят разделить со мною власть. Я за власть не цепляюсь. Но, пройдя через горнило бедствий, потоки крови, через Временное правительство, комитеты, всякие «особые совещания», придя к единоличной власти, без которой невозможно вести борьбу, они хотят теперь снова повторить тяжелые ошибки прошлого. Я не могу легкомысленно отнестись к этому факту. Передавать армию в руки каких-то комитетов я не имею нравственного права, и на это я никогда не пойду. Мы должны всемерно охранять то знамя, которое вынесли. Разве может даже идти речь о том, чтобы армия находилась в зависимости от комитетов, выдвинутых совещанием учредиловцев, в рядах которых находятся Милюков, Керенский, Минор и присные, именно те, которые уничтожили, опозорили армию, кто, несмотря на все уроки, до сего времени продолжает вести против нее борьбу...»

Продолжается усиление разногласий Врангель — М. Гире. Старшина дипкорпуса утверждает: французы будут сокращать помощь армии, единственная возможность — рассматривать всех эвакуированных как беженцев, — только при этом условии можно рассчитывать на получение значительных средств, выделяемых на счет общественных организаций. Цель: устранение Врангеля от денег и армии. Широкая кампания защиты армии, оказавшаяся на руку французам, позволила им, дезавуируя общественное мнение, заявить, что довольствие беженцам они вынуждены продлить еще на месяц.

Положение в лагерях отчаянное.

Остров Лемнос. Кубанцы почти без воды. Лагерь посещал Врангель. После парада встречался с губернатором острова Буссо. Тот жаловался на Винникова: кляузничает на всех начальников, назойлив, позорит звание офицера. Винников просил Врангеля убрать Фостикова. Врангель пригрозил снять с Винникова погоны, предать суду Винников покинул остров. Донцы размещены тремя группами. В турецкой деревушке Чилингир, в овчарнях и землянках. Имеются случаи холеры, бегства из лагеря. Лучшие строевые части — в деревушке Санджак-Тепе, в бараках и землянках. Организованы театр, обучение ремеслам, курсы для офицеров, охота. Третья группа — в имении Кабаджа, в десяти километрах от Чаталджи. Около трехсот землянок в лесистой местности. Штаб корпуса на станции Хадем-Киой. Приемная генерала Абрамова — в кофейне. Среди казаков усиливаются возвращенческие настроения.

Штаб Кутепова разрабатывает планы операций, имеющих провокационный характер: движение в славянские страны походным порядком (если союзники с оружием встречают части на перешейке, не исключается и прорыв силой); высадка совместно с английскими войсками на Кавказском побережье (условия: участие англичан в боевых действиях, снабжение продовольствием и всем необходимым по мере продвижения десанта); переброска наиболее боеспособных частей на Дальний Восток, к японцам. Соединение с атаманом Семеновым без японцев маловероятно. Эмиссар последнего полковник А. А. Стахович, прибывший в Константинополь, доложил о положении 15-тысячной армии во главе с генералами Лохвицким и Дидерихсом. Семенов получил от японцев 50 миллионов золотом. Отправка к нему врангелевцев маловероятна ввиду дороговизны проезда.

Представители общественности дискредитируют друг друга перед союзниками. Усилились нападки на Кривошеина, Климовича, продолжающих вести крымскую политику. С неограниченными полномочиями при ведении переговоров должен выехать на Балканы Шатилов. Возможны посещения Венгрии и Чехословакии. В группу сопровождения, вероятно, будет допущен «Приятель». Прошу «почтовые ящики» на Балканах, в Чехословакии.

Обострились и личные отношения Врангеля с Шарпи.

В день полкового праздника конной гвардии конвой главкома устроил демонстративный развод караулов в посольстве и консульстве. Юнкера с оркестром прошли по улице Пера, вызвав тревогу полиции. Врангель получил приказ Пелле разоружить конвой, но отказался. Пелле приказал очистить здание посольства от всех учреждений, за исключением канцелярии по делам беженцев, предписал Врангелю уехать из Константинополя. Врангель захотел попрощаться с войсками в Галлиполи и на Лемносе. Пелле ответил, что не находит возможности удовлетворить просьбу, опасаясь, что подобная акция вызовет нежелательные настроения в войсках, но разрешил обратиться к войскам с письменным посланием, текст которого должен подлежать предварительному просмотру французов. Врангель демонстративно подчинился. Он тянет время, делает противоречивые заявления и угрожает несогласованными действиями: «если французское правительство настаивает на уничтожении русской армии, то единственный выход — перевести всю армию с оружием в руках на побережье Черного моря, чтобы она могла погибнуть с честью». Заявления эти не сопровождаются работой штабов.

Недавнее решение Шарпи о переводе донцов из Чаталджи на Лемнос вызвало инсценированное возмущение. Казаки лопатами и кольями разогнали сенегальских стрелков. Имеются раненые. После распоряжения Врангеля перевод состоялся. Распространяются слуха об аресте его союзниками, о требовании армии идти с оружием в Константинополь защищать Врангеля. Издан успокоительный приказ главкома: «Ныне новые тучи нависли над нами. С неизменной неколебимой верой я обещаю вам с честью выйти из новых испытаний. Все силы ума и воли я отдаю на службу армии... Я призываю вас крепко сплотиться вокруг меня, памятуя, что в нашем единении — наша сила!»

Контакты с «Доктором» временно ограничиваю: меры, принятые Перлофом, внушают опасения, новая связная еще не натурализовалась.

Баязет».

Глава пятая. ПЕРА И ГАЛАТА. «ВНУТРЕННЯЯ ЛИНИЯ»

1

Фон Перлоф раздраженно позвонил в колокольчик. В номер вошел ротмистр Издетский, в штатском.

— Займитесь, ротмистр, — приказал Перлоф. — Поручик валяет дурака, а я тороплюсь. Может, у вас он поумнеет.

Фон Перлоф вышел в смежную комнату, прикрыл дверь, задернул красную бархатную портьеру. Ротмистр приблизился к Дузику, пытливо всматриваясь в его небритое, испуганное лицо, и вдруг коротким ударом в. челюсть кинул его на пол. Падая, Дузик ударился головой об угол стола и потерял сознание. Заняв место в кресле, где только что сидел генерал, ротмистр ждал, пока поручик очнется, и обрезал сигару перламутровым ножичком.

Наконец Дузик поднял голову, обвел непонимающим взглядом гостиничный номер. Из угла его рта сочилась кровь. Он выплюнул выбитый зуб, выругался, спросил:

— Что вы от меня хотите?

— Спрашивать буду я, запомни, — зло ответил Издетский. — А сейчас садись и слушай. Ты — паскуда, поручик. Ты дезертировал из армии в Крыму, стал членом шайки бандита Орлова. На кого ты теперь работаешь? По чьему заданию оказался в Константинополе? Что связывает тебя с... э... с лигой? Какое задание... э... тебе поручили? Убить главнокомандующего? Говори! Ну!

— Я не связан. У меня нет заданий.

— Ты большевик? — у Издетского дергалась щека. — На кого работаешь?

— Да ни на кого. Я — безработный.

— Будешь работать на нас?

— На кого?

— Не спрашивая, на кого, ясно? — ротмистр вновь приблизился, но не ударил — поднял Дузика и толкнул его в кресло. — Хочешь сигару, ты, сифилитик?

Дузик был сломлен и готов ко всему. Издетский, как ни в чем не бывало, водрузил на нос пенсне и дал Дузику прикурить. Он чувствовал радость.

Так Дузик стал сотрудником «Внутренней линии» — врангелевской личной контрразведки, руководимой генералом фон Перлофом. С тех пор прошло несколько недель. Дузик был даже доволен: появились деньги. Поручик подчинялся только Издетскому. Он и не знал никого больше, лишь чувствовал: незримые лица все время сопровождают его, прислушиваются к его разговорам, оценивающе приглядываются и запоминают всех, с кем он сталкивался на улицах, в чайной «Медведь», открывшейся у Галатского моста, куда он ежедневно ходил обедать. Однажды возник на его пути штабс-капитан из «Лиги мстителей», но те же невидимые руки остановили его, отвели, убрали с дороги.

На первых порах заданий у Дузика не было. Видно, проверяли. А неделю назад Издетский поручил Дузику первое дело — познакомиться с неким Венделовским, прикомандированным к штабу главнокомандующего, и войти к нему в доверие. Встреча их была подстроена сотрудниками «Внутренней линии».

На углу улиц Пера и Брусса, в доме сорок открылся под эгидой неведомой американской организации фешенебельный «Русский маяк» — прекрасный вестибюль с колоннами и мраморной лестницей, просторные апартаменты, сад, обеды, как у хлебосольных помещиков, избранная публика. Прислуживают вчерашние офицеры, в бриджах и белых куртках с поясом, и молодые, в ярких платьях, накрашенные кельнерши, представляющие аристократию. Двигаются медленно, высокомерно, под наблюдением метра — бывшего придворного. Клиенты с удовольствием целуют ручки той, что прислуживает. Здесь собираются те, чья сегодняшняя репутация не внушает никаких сомнений. В дни концертов тут появлялся Венделовский. Внешнее наблюдение за ним не выявило ничего заслуживающего внимания: держится скромно, ни женщинами, ни вином не увлекается, любит музыку. Это и настораживало фон Перлофа, который дал распоряжение «подсадить» к нему Дузика. Они «случайно» встретились на концерте, их места оказались рядом. Сегодня здесь пела несравненная Надежда Васильевна Плевицкая, многолетний кумир России. На маленькой эстраде появилась по-крестьянски мощная, черноглазая, широкоскулая женщина. Пианист взял первые аккорды, разминая руку, пробежал по клавишам. Плевицкая в тот же миг чудесно преобразилась: глаза заблестели, лицо стало вдохновенно-красивым. Сцепив кисти рук, она грациозно сделала несколько коротких шагов и запела гибким и сочным меццо-сопрано:

Дунай-речка. Дунай быстрая.

Бережочки сносит.

Размолодснький солдатик

Полковника просит.

Отпусти меня, полковник.

Из полка до дому...

Рад бы я, рад бы отнустити.

Да ты не скоро будешь.

Ты напейся воды холодной

Про службу забудешь...

Собравшиеся истово аплодировали. У многих на глазах показались слезы, которых никто не стеснялся. Плевидкая была частью родины, частью России, для каждого она стала уже частью прекрасной, прожитой давно жизни. «По старой Калужской дороге», «Умер бедняга в больнице», «Ухарь купец»! — послышались умоляющие голоса. — Браво! Просим! Просим!..» Низко поклонившись, Плевицкая запела вновь. Ее долго не отпускали. Дузик, забыв про дело, приведшее его в «Русский маяк», перебрасывался восторженными репликами, с Венделовским. Песни Плевицкой сблизили их. Соседи по столику, представившись друг другу, разговорились. Альберт Николаевич производил приятное впечатление. Его удлиненное лицо, светлые глаза, ровный голос нравились Дузику. Он то и дело заставлял себя вспоминать о задании и с тоской поглядывал на дверь, откуда с минуты на минуту должны были появиться двое, изображающие пьяных, которым надлежало затеять ссору с Венделовским. Ссоре по плану надлежало перерасти на улице в потасовку, во время которой поручику и следовало исполнить роль спасителя. Дузик не знал, что фон Перлоф в последний момент посоветовал ротмистру «переиграть спектакль» — избиению должен был подвергнуться сам Дузик, сотрудникам «Внутренней линии» оставалось лишь установить, как поведет себя их поднадзорный и кинется ли он защищать «большевика».

Люди Издетского почему-то задерживались, и это нервировало Дузика. Он не мог скрыть волнения, что не укрылось от внимания его нового знакомого. Сославшись на то, что после выступления Плевицкой здесь их уже ничего не ждет, он расплатился (за себя) и поднялся. Растерянному поручику ничего не оставалось, как последовать его примеру. Они вышли на улицу Пера. Альберт Николаевич, заметив, что время раннее, предложил сходить на тараканьи бега, испытать счастья, и Дузик согласился, содрогаясь от мысли, что он, вероятно, нарушил инструкции Издетского и его не минует жестокая кара.

Один из наиболее известных и посещаемых в Константинополе кафародромов находился неподалеку, на той же Пера. С трудом пробились они к столу, ярко освещенному мощными лампами.

«Мишель!», «Гони, драгун!», «Ля-ля-ля!». «Давай!», «Не губи, милый!», «У-уууу!» — неслось отовсюду. Ошалевшие от света, жары и шума тараканы, запряженные в проволочные коляски, метались по столу, но, направляемые длинной указкой крупье, сбрасывались каждый раз в желобки. Колокол возвещал о финале заезда. Счастливцы кидались к кассе тотализатора.

Дузик раз за разом проигрывал, но это лишь подзадоривало и взвинчивало его. Он осатанел, забыл, где и почему находится. Потное лицо его горело пятнами, руки беспорядочно двигались, из горла вырывались хриплые звуки. Вендсловский, не стараясь остановить, приглядывался к нему все с большим интересом.

— Все! — наконец сказал жалко Дузик. — Я пуст. Идемте, Альберт Николаевич.

И тут чья-то рука крепко сжала его плечо. Квадратное лицо, возвышающееся над ним, показалось виденным где-то недавно — тупой подбородок, тонкие, точно мышиные хвосты, усики, косящий взгляд, — и тотчас другие руки легко понесли Дузика от стола. Азарт игры мигом слетел с него, ибо он сразу вспомнил приказы ротмистра. Страх перед неминуемой расплатой обуял поручика. Его куда-то быстро тащили двое. Он зыркнул глазами в стороны, но Альберта Николаевича не увидел. Дузик хотел крикнуть — огромная ладонь, пахнущая чесноком, грубо зажала ему рот. Дузик сник, подчинился, понимая, что обречен, что он целиком во власти этих людей.

Его проволокли по вестибюлю, полному людей, некоторые смотрели презрительно, откровенно враждебно, иные — равнодушно, а вслед, передаваемое точно эстафета, неслось: «Большевик! Шпион! Комиссара поймали!..» И Дузик догадался: Издетский изменил ход спектакля, не сочтя нужным предупредить своего актера. Нападению подвергался он, Дузик, а режиссер задавался целью лишь определить, как поведет себя поднадзорный, когда на его глазах станут уничтожать «большевика». Бесчестно! Они не предупредили его. Ярость охватывала Дузика, заглушала даже страх, что владел им постоянно.

Несчастного поручика притащили в полутемный угол под лестницей и бросили на пол.

— Паскуда, сволочь! — угрожающе пробасил один. — Сейчас я с тобой разделаюсь, большевистская морда!

— Кричи же! — приказал другой, с квадратной физиономией. — Какого беса?! Где твой приятель? Зови его!

— И он несильно, но звонко мазнул Дузика по щеке.

— Связались с идиотом, — резюмировал первый. — Хлопот не оберешься. Шеф такого не любит.

— А-ааа, — послышалось сверху. Дузик увидел Венделовского с револьвером в руке. — Оставьте его и вон — быстро! Стрелять мне не хочется.

— Это красный, — оправился от внезапности вмешательства первый, и в его тоне зазвучали угрожающие интонации. — Не вмешивайтесь, господин. Это повредит вам.

— Дайте нам уйти, — примирительно добавил второй.

— Не смею задерживать, — усмехнулся Венделовскнй. — И передайте хозяевам: они ошиблись, их «большевик» — вполне лояльный монархист. Все, милейшие!

— Между прочим, мы офицеры. Никто не давал вам права говорить в подобном тоне, — не выдержал вдруг тот, с усиками.

— И выполняем приказ, — добавил второй.

— Прошу прощения, господа. Как это я не догадался. Конечно, вы офицеры... — Вендсловский сделал вид, что сожалеет о происшедшем, и вдруг резко переменил тон:

— Вероятно, жандармские. Для вас дело привычное двоим избивать безоружного. Не знаю, кому вы служите... Идите прочь, хамы! — он вновь угрожающе качнул пистолетом. — И ни слова больше: буду стрелять.

— Вы покрываете большевика! Вы ответите! — сказали оба вместе. И ретировались.

— Ну-с, поручик! Пойдем и мы, как бы ваши друзья не вернулись вчетвером.

— Спасибо, Альберт Николаевич. Я вам обязан.

— Ну, так просто вы не отделаетесь, Дузик. Вам придется рассказать мне обо всем самым подробнейшим образом. Но тут простое любопытство, поэтому предлагаю поужинать. И не дрожите: я приглашаю...

2

— Итак, подведем итоги, Издетский. Венделовский заступился за него несмотря на кличку «большевик», которой столь неумно наградили его ваши бездарные люди, — сказал Перлоф.

— Но почему бездарные, ваше превосходительство? — возразил нервно ротмистр. — Дузика «вели» лучшие наши агенты. Я готов поручиться.

— Я не поручусь и за себя, — обрезал его фон Перлоф. — И вам за меня ручаться не рекомендую. — Он изобразил на лице нечто вроде улыбки. — Неудачи не должны обескураживать вас, мой дорогой.

— Позволю себе не расценивать акцию как неудачу. Цель достигнута — они познакомились и, смею думать, понравились друг другу. Дузик у меня на коротком поводке. Никуда не денется.

— Напрасно, напрасно, Издетский. Никакой самоуверенности. Давайте проанализируем: я ведь должен сделать из вас разведчика, который прежде мыслит, а потом выхватывает из кобуры револьвер. Задумайтесь — иначе мне придется отказаться от ваших услуг.

— Я обещаю. Постараюсь, ваше превосходительство.

— Хорошо, хорошо, ротмистр. Конец словам! Итак — факты для анализа. Венделовский показал, что нас он не боится. Так человек поступает в двух случаях: когда чист и ему действительно нет причины бояться либо он отлично подготовлен и законспирирован. И самоуверен к тому же... Мне очень не понравилось его первое появление в штабе — в панике отступления.

— Но ведь он привез письмо, не вызывающее сомнений. Главнокомандующий узнал руку сестры, она просила за Венделовского.

— Именно, именно! — воскликнул фон Перлоф. — Все гладко. Все подозрительно. И я бессилен что-то перепроверить. А этот Дузик?! Он малонадежен, туп, — отошлите его, ликвидируйте. Он станет служить каждому, кто его напугает.

— Соблаговолите выслушать, ваше превосходительство. Покорнейше прошу заметить: контакт Венделовского с Дузиком прошел хорошо. Зачем же нам торопиться ликвидировать его? Подождем.

— Да поймите, вы! — фон Перлоф резко встал, посмотрел на ротмистра с презрением и зашагал, чеканя каждое слово: — Я не могу больше противиться главкому. Он доверяет Венделовскому. Более того! Он готовятся послать его с Шатиловым с исключительно секретной миссией. Вы понимаете, что это, ротмистр?..

— Мы пошлем с ним Дузика.

— Что? — фон Перлоф от неожиданности остановился, его чуть рыжеватые брови поползли вверх. — Дузика? Чем вы его удержите, где гарантии, что он не удерет от вас в Европу, черт возьми?! Что его не перекупят?

— Есть одна зацепка, ваше превосходительство. Его пассия по шайке Орлова, некая Кэт...

— Это что — любовь, страсть, денежные расчеты? Что? И кто эта Кэт? Актрисочка? Как ее фамилия?

— Мы выясняем, ваше превосходительство. Она несомненно дворянка, из высших петербургских домов. Трагедия... Возможно, любовь.

— Вы — дитя, Издетский. И у вас кругозор рядового жандарма, — опять рассердился Перлоф. — Боже, с кем приходится работать! Не думаете ли вы, что большевики подсовывают нам еще одного агента? А? Не думаете?! Почему? Идите и разберитесь с дамой. А Дузика надо серьезно готовить к поездке. Серьезно! И никакой самодеятельности! Каждый свой шаг согласовывать со мной.

Глава шестая. БОСФОР. БОРТ ЯХТЫ «ЛУКУЛЛ»

1