Помоги проекту - поделись книгой:
Его состояние стало понятно старой генеральше. Она лепетала еле слышно:
— Андрюшенька... Успокойся, Андрюшенька!.. Ради всего святого!..
Она вторично спасла его. А сама тихо угасла.
Похоронив старую генеральшу, Андрей Белопольский больше недели не возвращался «домой» — в каморку, что им, по счастью, удалось снять после высадки. Продав найденную в чемодане нитку жемчуга, колечко с небольшим бриллиантом и меховой палантин, Андрей, не находя себе места, бродил по городу. Чувство одиночества, боль от потерь принимали теперь гипертрофированные формы. Он много пил, почернел лицом, оплыл, запыленный мундир болтался на его плечах, как на распялке. Всегда презрительная улыбка превратилась в жалкую, опустошенную, просительную. Повсюду он встречал объявления о розыске родных. Объявления были самые разные — трогательно-наивные, полные трагизма, страшные, как крик. Объявления преследовали Андрея повсюду. Ими пестрели страницы всех тридцати восьми константинопольских газет. Ими были плотно заклеены и стены забора бывшего царского посольства.
...Огромный двор посольства всегда был переполнен беженцами. Суматошная толпа, в которой смешались вчерашние превосходительства и сиятельства, губернаторы и генералы, фрейлины и мелкопоместные дворянки, испуганные путейцы и спесивые генштабисты, крупные помещики и биржевые дельцы, бежавшие из Одессы, из Новороссийска и теперь — из Крыма, олицетворяла, казалось, всю вчерашнюю белую Россию, унесенную из своих поместий, кабинетов, штабов могучим ураганным вихрем... Тут, как казалось им, оставался маленький кусочек их родины, близкий тихий островок среди огромного бурного моря, к которому все они инстинктивно плыли, стараясь найти защиту от вселенских бурь, несчастий, невзгод. Тут назначали друг другу встречи, заключали всевозможные сделки, предлагали свои руки и головы (а иногда — тело и душу!) — мечтали найти работу — и прежде всего, конечно, безуспешно искали своих родных и близких.
Андрей Белопольский приходил сюда чуть не ежедневно, а иногда и по нескольку раз: чувствовал себя своим среди оборванных, нечистых, отчаявшихся, мрачно-циничных или бесшабашно-веселых людей без будущего, тешащих себя иллюзорными мечтами о том, что в один прекрасный день (он уже близок, надо иметь лишь терпение дождаться его!) все переменится чудесным образом, все встанет на свои места и воссияет солнце!.. Андрей подолгу читал объявления: «Всех знающих что-либо о судьбе штаб-ротмистра 37 полка Вифлиемского...»; «Разыскиваю жену Скуйдину, урожденную Себеровекую, эвакуированную из Феодосии...»; «Знающих о местонахождении Евгении и Александры Анахимовских умоляют немедля сообщить...»; «Друзей и сотоварищей по нижнему трюму парохода «Вера» прошу откликнуться по адресу...»; «Петушок, отзовись! Я и мама уезжаем в Бизерту...». Сколько слез, надежд, отчаяния скрывалось за наспех написанными листочками, сколько жизней и смертей стояло за ними!
Обойдя заборы с объявлениями, Андрей некоторое время оставался на посольском дворе, переходя от одной группы людей к другой, всматриваясь в лица и невольно прислушиваясь к разговорам, но никогда не вступая в них, даже в том случае, когда его вызывали на разговор. Делал вид, что не слышит. Тем более что беженцы говорили об одном и том же. Андрею казалось, вещают одни и те же люди, их двое, не более. У них одно лицо широко разверстый рот, выпученные, бесцветные глаза, небритые, серые щеки. И говорят торопливо, перебивая друг друга, не слушая, каждый сам по себе. Их разговоры состояли только из трех тем. Первая — самая приятная и благостная — начиналась обычно словом «помните»: «Помните, господа, развод караулов в Зимнем?». «А вы помните у Донона? Соус кумберленд, устрицы, бутылочка шабли?». «А ранняя весна в Подмосковье? Или сказочно прекрасные белые ночи в Петербурге, лихачи на дутиках, катание на Островах?». «Божественный Невский зимой! Снежок скрипит. А вокруг собольи, бобровые, шиншилловые, обезьяньи, котиковые шубки. Помните? Хлебнешь несравненной рябиновой Шустова, и никакой мороз не страшен!..»
Вторая тема разговоров — поиски виновных в революции, в поражениях на войне, в бегстве под ударами большевиков. Тут уж интонации менялись, происходило решительное размежевание. Что ни оратор — собственная партия, своя философия и политика. В ход пускались все козыри: шли ссылки на историю, Священное писание, пророческие предсказания святых отцов. Виноватыми оказывались все поочередно: от государя императора, проявившего слабоволие; бездарных генералов, проигравших сражения и распустивших солдат; масонов, продавших империю, до слюнявых интеллигентов, которых следовало бы перестрелять скопом и перевешать во главе с Керенским, — тогда бы ничего не случилось и все «спокойно сидели бы в Питерс, Москве и своих поместьях, забот не зная, как их отцы и деды...».
Последней темой были предсказания.
Тут не спорили, тут изощрялись. Тон разговора вновь становился мирным и благожелательным. Слухи выдавались за секретную информацию. Началом каждой сенсации становилось обычно слово «слыхали»: «Слыхали, господа, союзники начинают переброску армии на Балтику? Не пройдет месяца, и Петроград наш. Там — Москва, пройдет еще два-три месяца, и с большевизмом будет решительно покончено». «Слыхали новость? Англия согласилась на военный диктат. Диктатором Кутепова — самый способный и решительный генерал. Он добьется, нас признают во всем мире». «Слыхали, союзники готовят десант на Черном море? Где — разумеется, тайна. Ударят так, большевички и опомниться не успеют, — наши, как в девятнадцатом, на подступах к златопрестольной. Галлиполийская армия готовится к погрузке...» Белопольский скрипел зубами от ярости. С каким удовольствием избил бы он каждого из этих доморощенных стратегов, от которых пахнет могилой. Могилой и помойкой. И все же Андрей продолжал ходить на посольский двор, сохраняя остатки надежды найти своих. Иногда он поднимался в «царские апартаменты», где все было обито красным штофом, а на спинках стульев и диванов нагло выпячивались романовские гербы. Гулкие красные комнаты неудержимо тянули Андрея: напоминали об ушедшей жизни, особняке на Малой Морской, где гостиная тоже была обтянута штофом, темно-вишневым правда... На него косились офицеры охраны. Однажды он услышал, как кто-то громко сказал: «Подозрительный. Один из таких молодцов генерала Романовского здесь хлопнул. Что ходит, высматривает?» Андрей злобно осклабился и так гаркнул: «Какое ваше дело собачье?!» — что офицериков точно ветром сдуло...
Здесь же, в здании посольства, Белопольский встретил своего однополчанина Митьку Дорофеева, с которым никогда не был особенно близок: презирал за трусость. А тут обрадовался, как родному, и расчувствовался неизвестно почему. Митька не преминул воспользоваться этим. Они напились (за счет Андрея, разумеется) в первом же ресторане, продолжали пить и потом, в каких-то кабаках, в публичных домах самого низкого пошиба, и пьянствовали до тех пор, пока не кончились деньги.
И тогда Митька сразу же исчез, оставив Андрея одного, — подонок. Белопольский очнулся, не понимая, где он, как оказался в полутемном пенале. Потолок и стены находились на расстоянии вытянутой руки и давили на него, точно он находился в карцере. Рассеянный свет розовато сочился откуда-то из-за его голых ног, казавшихся матово-желтыми, стеариновыми, как у покойника. Когда глаза привыкли к полумраку, он разглядел кровать, на которой находился, — она занимала все пространство между стенами, — и огромную женщину, что распласталась с ним рядом. Ее дряблое тело возвышалось точно взбитая перина. Женщина спокойно и безмятежно похрапывала, посвистывала тихо, постанывала.
Сквозь, провалы в памяти всплывали какие-то разрозненные детали, какие-то лица, бессмысленные фразы, ничего не значащие слова. Улица, мощенная не то булыжником, не то каменными плитами, круто сбегающая с холма... Какая-то дикая драка, разъяренные матросы, и среди них один — бьющий ногой под дых...
Откуда-то сверху вдруг брызнула на Андрея теплая, едко пахнущая струя. Да, кто-то мочился на него. Он с омерзением оттолкнул женщину и откатился на самый край кровати, к стене. Но и там его нашла нескончаемая струя. Андрей вскочил, закричал хрипло, плохо подчиняющимся голосом:
— Эй, там!.. Вы! Вашу мать! — Будь у него револьвер, он разрядил бы весь барабан в потолок. Но револьвера не было. И бриджей не было. И френча. Выкрикивая ругательства и проклятья, он зашагал к спинке кровати по пружинящему матрацу, наступая на спящую женщину. И как был, в одном белье, выбежал, чтобы наказать обидчика... Если б он знал, что в той пустой клетушке, куда он вбежал разъяренный, желающий сокрушить все на своем пути, жила его сестра!.. Если б он застал ее в ту минуту! Или увидел нечто такое, что смогло напомнить о ней!.. Кто знает, как повернулась бы жизнь их? Но, увы, встреча Белопольских не произошла. Бог, вероятно, хотел, чтобы каждый из них испил свою чашу страданий — порознь и полностью... Андрей и не подумал о сестре: он думал о своей мести.
Вернувшись, Андрей неуверенными и суетливыми движениями стал нашаривать на полу свои вещи. Первым попался сапог, потом — рубаха, фуражка. Постепенно он собрал почти все, и только второй сапог долго не находился — он упал за высокую спинку. Схватив все в охапку, Белопольский толкнулся в дверь. Дверь распахнулась. Солнечный свет снова резко ударил в глаза — Андрей в одном белье оказался на улице, к счастью, в таком месте ее, где подобное появление человека никого не удивляло. На него никто просто не обратил внимания. Заскрипев зубами от гадливости и презрения к самому себе (эта привычка стала все чаще и чаще проявляться у него в моменты отрезвления), Андрей натянул бриджи, а потом — совершенно раздавленный — уселся на теплые уже от солнца плиты узкого тротуара и начал медленно и трудно натягивать сапоги, обливаясь потом и почему-то испытывая приступы тошноты и резкой колющей боли в низу живота.
Тут его и нашел Митька, появившийся невесть откуда, — свежий, напористый, улыбающийся.
— Жив, князька? — спросил он подобострастно. — Недурно мы гульнули! Есть ли планы на дальнейшую жизнь? — нарочно не замечая хмурого вида Белопольского, спросил Митька.
— Ни планов, ни денег, — сухо ответил Андрей. — Придется тебе другого компаньона искать.
— Зачем же?! Мы — боевые соратники, князька! Теперь моя очередь о тебе позаботиться и к денежному делу пристроить.
— К какому же? — вяло поинтересовался Андрей.
— Познакомлю с интересными людьми, расскажут, — загадочно ухмыльнулся Митька. И, уловив презрительную улыбку Андрея, добавил: — Нашего круга люди, князька. А пойдем мы с тобой в баню.
— В баню — это можно. Это хорошо, — повеселел Андрей. — Готов, кажется, кожу с себя содрать!
— И кожу сдерешь — не отмоешься, — многозначительно ухмыльнулся Митька. — Тут особая банька!
— Не говори загадками, скотина! — вспыхнул Андрей.
— Оставь свои манеры, князька. — Митькин голос прозвучал неожиданно твердо, трезво и с некоторой даже угрозой. — Ты не в Петербурге, ваше сиятельство.
— Ладно, веди, не обижайся. Устал я, — примирительно заметил Белопольский.
...Митька, к удивлению Андрея, нанял извозчика, и они, переехав Галатский мост, долго кружили по улицам. Потом шли пешком, и Андрей понял, что приятель его нарочно «водит», стараясь почему-то не дать запомнить дорогу к таинственной бане.
Они оказались в большом банном зале. Зал был почти пуст, лишь несколько человек спало на лавках, в углу четверо играли в карты, да офицер с револьвером и шашкой сидел возле широкой двери, ведущей в другое помещение, похоже — охранял дверь. Странно, в этой бане никто не мылся! Андрей с удивлением посмотрел на Митьку.
— Посиди, князька. Я — минуту! — и он исчез за дверью, не вызвав даже движения со стороны охранявшего ее офицера.
Происходящее все более занимало Андрея. Он двинулся следом за Митькой, приблизился и хотел было открыть дверь, но на пути воздвигся охранник. Лицо его отвердело, челюсть треугольником выдвинулась вперед. Прошу остановиться, — проговорил он с угрозой.
— Говорите: ваше сиятельство, — Андрей издевался и подчеркивал это.
— Я не могу пропустить вас, — охранник был тверд.
Неизвестно, чем кончилась бы их перепалка, — хмель еще бродил в голове Андрея, он был зол, издерган, опустошен, — но тут дверь распахнулась. Быстро вышел... тот полковник, по приказу которого избили Андрея на пароходе, и, отстранив плечом Белопольского, быстро двинулся через банный зал. За ним спешили еще двое. Секунду Андрей глядел им вслед оторопело, думая, что обознался. Но нет, это был именно тот полковник: могучий торс, лысый, блестящий череп. Андрей развернулся, точно лопнувшая пружина.
— А-аа! — крикнул он яростно. — Вы?! Вы толкнули меня, милостивый государь... Что? Не узнаете?
Лысый остановился, посмотрел с прищуром.
— Не имею чести-сс, — сказал равнодушно.
— Мы плыли на одном пароходе! По вашему приказу меня вышвырнули из каюты. Ну!
— Видимо, за дело, — пробасил Лысый на ходу.
— Подлец! — Андрей кинулся следом.
— Белопольский! Стой! — испуганно прокричал сзади Митька.
Андрей выскочил на улицу, и тут с двух сторон на его голову обрушились два страшных удара. Он рухнул, потеряв сознание.
— Нам не подходит, — сказал Лысый Митьке. — Кого вы приводите, Дорофеев?.. Оттащите подальше.
Придя в себя, Андрей вернулся в дом, где он жил вместе с генеральшей. Здесь его уже давно не ждали: клетушка была пересдана, кое-какие оставшиеся вещи покойной бесследно исчезли. Андрей сгоряча съездил по уху хозяину — иссушенному солнцем, точно вяленому, турку. Тот выдержал сильный удар на ногах и схватился за нож. Пришлось Белопольскому ретироваться: не хватало в его положении попасть в полицию!
Без цели и денег бродил он по огромному чужому и жестокому городу. Ночевал, где придется. Хорошо хоть потеплело и ночи не были холодными. Крепло желание убить Лысого. В этой скотине воплотилось все ненавистное Белопольскому: животная, тупая сила, жандармское хамство, ощущение своей власти над другими людьми. Желание становилось навязчивой идеей. Андрей е раз видел, как встречает Лысого, как останавливает его, дает пощечину и предлагает стреляться на любых условиях, как убивает его (Белопольский считался лучшим стрелком в полку и потом, в свите Слащева; он одинаково отлично стрелял из любого оружия, и мысль о том, что он может промахнуться и будет убит или ранен, не приходила ему). Но ни Лысого, ни Митьки Андрей не встречал. Разве это просто — найти человека в таком городе, как Константинополь?!
Однако надо было как-то жить. Позорное чувство голода стало постоянным. Однажды, обратив внимание на афишные призывы, Андрей чуть не стал солдатом Иностранного легиона — Legiones etranges, — пушечным мясом для войны в Тунисе или Марокко. Он направился даже к ближайшему вербовочному пункту. Верзила — французский сержант с бульдожьей челюстью, оглядев его тощую ширококостную фигуру весьма скептически, хотел было сострить или сказать обидное, но что-то, видно, остановило его. Злые серые глаза Андрея или поседевшая голова, быть может. А когда Белопольский представился, назвал себя капитаном и обратился к сержанту на превосходном французском языке, тот внезапно проникся почтительным уважением и, встав, протянул бланк контракта. Контракт заключался на пять лет. Завербованный получал сто франков на руки ежемесячно, и еще сто переводилось в фонд, обладателем которого солдат становился в конце службы. Если оставался в живых, разумеется. Андрей заколебался. Манили деньги. Подписать эту бумажку и смыться? Пусть они ищут, разве найдут? А найдут? Поедет в Африку служить Франции. Подумаешь, еще пять лет войны!.. С другой стороны, Иностранный легион — это дикие нравы, жесточайшая дисциплина, изощренная система наказаний — палки, карцер, подвешивание. Сержант уловил его колебание.
— Не думай шутить с нами, парень, — мрачно предупредил он. — Иностранный легион — не школа для девочек. Почеши как следует затылок и приходи завтра.
— Я без гроша, честное слово.
— La fortuno est une tranche courtisane![3] — сержант попытался выкроить некое подобие улыбки. — До завтра. Надеюсь, не умрешь.
— Надеюсь, — и Андрей вышел с твердым решением никогда больше не возвращаться...
И действительно не вернулся: на следующий день он выиграл две сотни лир на тараканьих бегах. Андрей выигрывал еще несколько раз и зачастил на кафародромы. Но фортуна повернулась к нему спиной. Он вновь обезденежел. И тогда, проклиная себя за слабость, казнясь и мучаясь, он продал последнее, что имел, — платиновую ладанку, повешенную ему на шею генеральшей Кульчицкой. Это была подлость. По отношению к умершей, к памяти ее. Ладанка, сверкнув в руках менялы, исчезла безвозвратно. И деньги, полученные за нее, он проиграл за два заезда. Единственным утешением была нежданная встреча с Митькой Дорофеевым. Андрей, пригрозив, узнал: фамилия лысого полковника Бадейкин, он — бывший жандармский офицер из Вильно, а ныне — доверенное лицо высоких кругов. В настоящее время ведет вербовку монархически настроенных офицеров в лигу, куда он, Митька, и хотел привести Андрея. Ничего больше. Он не виноват в том, что там произошло: это недоразумение. Андрей с удовольствием ударил Дорофеева по щеке, но Митька стерпел и это, смолчал. Боялся Белопольского: за ним всегда ходила слава офицера, которому человека убить — просто, как высморкаться.
На следующее утро Андрей упросил взять его на борт французского пароходика, возившего продовольствие для корпуса Кутепова, и отплыл в Галлиполи.
Город произвел на Белопольского ужасающее впечатление. Но первый офицер, встреченный на пристани, окликнул его. Это оказался старый приятель и сослуживец, капитан Калентьев. Андрею показалась неприятной и ненужной их встреча, и он сделал вид, что не расслышал обращение к нему. И Калентьеву показалось, он обознался, а Белопольский с горечью подумал о том, как он изменился, что даже приятели с трудом узнают его. И действительно, что осталось в сегодняшнем оборванном и голодном бродяге от прежнего блистательного боевого офицера.
Дул норд-ост, нес дождевую пыль. Андрей замерз, на душе было мерзко, тоскливо. Хотелось спать, но, пересилив себя, он пошел по городу в надежде найти Лысого и быстро решить дело, ради которого нелегкая принесла его сюда. Улица, поднимающаяся от каменистого морского берега, привела Белопольского к двухэтажному зданию с деревянным верхом и черепичной крышей, где, как он догадался по флагу, часовым и снующим офицерам, размещался штаб Кутеповского корпуса. Почему-то явственно представилось: сейчас выйдет Лысый... Андрей, подняв ворот шинели и надвинув поглубже фуражку, присел поодаль на камень, не спуская взгляда с дверей, калитки в заборе и одновременно — с трехоконного эркера, выступающего на втором этаже. Приходили и уходили офицеры, носились посыльные. Подъехал старенький, чадящий автомобиль, из которого солидно и торжественно вылез генерал-майор Штейфон. Белопольский сразу узнал его, а часовые взяли «на караул». Андрей просидел более часа, Лысый не показывался, да и глупо было надеяться, что он — тут как тут, словно черт, выскочит из коробочки. Андрея колотила дрожь — не то от холода, не то от волнения. Необходимость согреться вновь погнала его по городу, по кривым турецким улочкам без названий и переулкам с нависшими над разбитой мостовой деревянными мансардами, точно наспех сшитыми из тонких досок. Он миновал несколько грязных кофеен и мелочных лавчонок, думая, что ничего еще не ел и не хочется будто, — и вышел на бойкую торговую улицу. Здесь казалось довольно людно. Сновали тяжело груженные ослики. Слышалась турецкая речь, преобладали красные фески. Улица вела к рынку. Толпа густела. Мелькали в ней пестрые сенегальцы, с красными помпонами на синих беретах французские моряки, русские солдатики, несущие на продажу дрова, юркие перекупщики, говорящие шепотом.
Согревшись чуть-чуть, Белопольский пришел к управлению русского коменданта города. Ведомство генерала Штейфона размещалось в бывшей турецкой крепости, в «белой башне», где когда-то содержались пленные запорожские казаки. В нижнем этаже — гарнизонная гауптвахта и караульное помещение, наверху — комендатура. Полоскался по ветру русский флаг. Томился часовой. Все, как положено. «Завоевали Галлиполи, — подумал Белопольский. — Взяли штурмом такой город!» Он покрутился вокруг комендатуры с полчаса, пока не закоченел, но, конечно, и тут не увидел Лысого. Незаметно серело, день кончался, я Андрей решил, что пора наконец подумать и о ночлеге, крыше над головой и хоть куске хлеба, который каким-либо образом предстояло добыть. Он опять побрел по улицам, разглядывая все, что могло послужить хоть каким-нибудь пристанищем. Но в Галлиполи, казалось, каждая щель была уже занята людьми. В полуразрушенной мечети размещалось целое военное училище. Сараи, пакгаузы, склады и караван-сарай на базарной площади были забиты солдатами и офицерами технических полков. Брошенные полуразрушенные дома кое-как переоборудованы под общежития — окна заложены камнями, щели заткнуты морскими водорослями, вместо дверей — одеяла или мешковина. Развалины кишели людьми. На одном из «домов», состоящем всего из двух стен, словно в насмешку было написано белой краской: «Вилла «Надежда», мест для курящих 53, для некурящих 112...» Да, и в городских развалинах не находилось места для князя Белопольского! Долгие блуждания привели его на берег моря. Он набрел на пещеру, в которой рыбаки прятали сети, забрался туда и, найдя себе местечко среди десятка таких же, как он, бездомных, блаженно вытянулся на чуть влажных, пахнущих морем сетях.
Несколько дней Белопольский выслеживал Лысого. У него даже появилась на миг мысль, что Митька обманул его, но он решительно отогнал ее: Дорофеев был испуган, их встреча оказалась внезапной, он не посмел бы соврать — Лысый в Галлиполи.
Чтобы не ослабеть окончательно, Андрей продал последнее, что имел, — револьвер. Теперь сама месть Лысому становилась проблематичной: он был безоружным перед сильным и опасным противником, но Андрей, сохраняя прежний свой план, упрямо продолжал поиски.
И на шестой день увидел его. Полковник Бадейкин в сопровождении двух корниловских офицеров выезжал из города на штейфоновском автомобиле. Андрей, сдержав крик, устремился за ним. Автомобиль направился в сторону военного лагеря. Андрей зашагал следом...
Автомобиль коменданта сломался в долине, и Андрей догнал его. Подойдя, он окликнул Бадейкина и, когда тот недоуменно обернулся, узнал Белопольского. Лысый несомненно узнал его и вроде бы удивился или даже испугался. Андрей дважды хлестко ударил его по щекам, назвал хамом, подлецом, трусом и опричником.
Полковник выхватил пистолет. Андрей сказал, что он безоружен, но жандармам ведь пристало расправляться с безоружными или уничтожать неугодных чужими руками — пусть Бадейкин стреляет.
— Кто вы? — спросил Андрея один из корниловцев.
— Я капитан и князь Белопольский.
— Как вы можете доказать это? Кто подтвердит? — сказали оба офицера.
— Капитан Калентьев. Он здесь, при штабе.
Лысый, дотоле молчавший и относившийся ко всему с видимым (показным, конечно) безразличием, сказал весомо и убежденно:
— Я не знаю этого господина. Но тут пахнет провокацией.
— Постойте, господа! — вскричал один из корниловцев. — У нас в дивизии был князь Белопольский. Перед «Крымской бутылкой» он командовал полком. Выдающийся офицер!
— Это мой брат, — сказал Андрей.
— А что вы хотите, господин капитан? — спросил корниловец.
— Я гонялся по Константинополю за этой... за этим человеком, чтобы убить его. Он оскорбил меня и должен ответить. Я согласен драться — на любых условиях! — пылко воскликнул Андрей.
У нас в Галлиполи разрешены и возрождены дуэли. Генерал Кутепов, правда, не очень поощряет, но и не запрещает их. Однако, согласно утвержденному им кодексу дуэлей здесь, в Галлиполи...
— Прежде я должен во всем разобраться, — непреклонно вставил полковник. — Он большевистский агент.
— Трус! — крикнул Андрей.
— Господа, господа! — требовательно сказал корниловец. — Удержите себя от взаимных оскорблений...
По приезде в лагерь Белопольский ознакомился с приказом Кутепова, утвержденным Врангелем: «Признавая воспитательное значение поединков, — отмечалось в приказе, — укрепляющих в офицерах сознание высокого достоинства носимого ими звания, для поддержания воинской дисциплины и укрепления моральных основ, приказываю всем судам чести для генералов и офицеров прибегать к поединкам во всех случаях, когда это окажется необходимо...» Прибыл вызванный им капитан Калентьев. Блистательный офицер, который и в окопах войны, во времена наступлений и отступлений добровольчества, всегда сохранял и выправку, и форму, был неизменно гладко, до синевы выбрит и надушен, поблек несколько, но и теперь мог служить примером для других. Выслушав историю отношений Андрея с Бадейкиным, он согласился быть секундантом. Право выбора оружия оставалось за бывшим жандармом. Бадейкин выбрал... винтовки, но предложил не очень жесткие условия: сто метров и до первой крови. Дуэль на винтовках уже входила в моду среди русских офицеров в Галлиполи. Андрей выдвинул свои условия: пятьдесят метров и по три патрона. Бадейкин согласился и, видно учтя ранение и сложение Белопольского, предложил после обмена выстрелами штыковой бой. Одного не учли дуэлянты, назначая встречу на раннее утро. Погода переменилась. Стих норд-ост, резко потеплело. Солнце, встающее из-за Мраморного моря, быстро прогревало воздух, высвечивало сиреневые склоны гор. Над долиной поднимался густой туман. Фигуры Белопольского и Бадейкина, разведенных секундантами по местам, казались размытыми.
Андрей отверг предложение о мире. Бросили жребий — Андрею выпало сделать свой выстрел первым. Он вскинул винтовку и нажал скобу. Пуля попала Бадейкину в левое плечо. Он достал носовой платок, засунул его под френч и стал целиться. Бадейкин, откровенно издеваясь, целился долго и тщательно.
«Надо было оговорить и ограничить время, — мелькнула мысль у Андрея, и в ту же секунду раздался выстрел и пуля, цвикнув правее уха, ушла в степь. — В голову целил, скотина». Андрей выстрелил вторично. Полковник упал, но тут же вскочил и, прихрамывая, заходил по кругу, разминаясь, видно. «Сейчас он положит меня. — Андрей переступил с ноги на ногу, поворачиваясь боком к противнику и инстинктивно ощупывая клапан левого нагрудного кармана френча, точно прикрывая рукой сердце. — Черт с ним! Скорее бы!»
Бухнул второй выстрел. И снова Бадейкин промазал. Может быть, солнечный луч ослепил его.
Вперед вышел Калентьев.
— Господа! — провозгласил он. — Не достаточно ли? Разойдитесь с миром. Просим вас!
— Я убью его! — азартно крикнул Белопольский. — Отойди, Калентьев!
Они обменялись выстрелами, и оба промазали. Секунданты снова предложили окончить дело миром, и противники вновь отказались. Андрей казался невменяемым — таким он становился всегда в бою. Бадейкин несколько ослабел от потери крови (особо кровоточила сквозная рана в предплечье), но выглядел бодрым и самоуверенным («Меня и бомбы социалистов не взяли!»).
Противники сошлись в штыковом бою. Полковник рассчитывал на свою массу, на силу удара, Андрей — на изворотливость и особые фехтовальные приемы, которым его научил еще во времена «ледяного похода» поручик Яваров, — они не раз ходили в атаки рядом, в одной цепи, плечом к плечу.
Белопольский, покружив вокруг жандарма и отбив несколько ударов, сделал ложный выпад, нанес удар затылком приклада в грудь и, скользнув под ружье противника, всадил ему трехгранный штык в сердце. Бадейкин, ойкнув, осел, как копна. Все было кончено.
Когда о случившемся доложили Кутепову, он приказал вызвать Белопольского и Калентьева, чтобы допросить с пристрастием. Командир корпуса был недоволен происшедшим: смерть полковника Бадейкина, не являвшегося офицером вверенных ему частей, прибывшего в Галлиполи с непонятной миссией от генерала Климовича, могла доставить ему неприятности. Наверняка донесут Врангелю: не охранили, не оберегли. Как это неприятно, как некстати... С другой стороны, Бадейкин был послан в военные лагеря без согласования с командованием корпуса; он не счел нужным даже представиться, имел лишь какие-то дела со Штейфоном. Поделом этим политиканам! В другой раз станут осмотрительней. У нас боевые офицеры, господа! И они не привыкли, чтоб какие-то судейские оскорбляли их без повода. Пусть учтут все, окопавшиеся в Константинополе, пытающиеся оттуда управлять им и русской армией... Нет, все правильно. Все очень даже кстати — решил Кутепов. А когда он узнал, что капитан — родной брат Виктора Николаевича Белопольского, его сослуживца, командира полка, которого он всегда уважал, Кутепов, окончательно сменив гнев на милость, распорядился о прикомандировании к штабу корпуса капитана князя Белопольского Андрея Николаевича на должность офицера для поручений, с окладом согласно штатному расписанию...
Так Андрей вновь вернулся в армию — «нести свой крест» вместе со всеми, хотя и оклад его, и должность очень скоро стали фикцией, ибо союзники русской армии — французы — стали отказывать ей в помощи...
Глеб Калентьев оказался в столь трудное время верным другом и добрым товарищем. Он не только поручился за Белопольского перед командиром корпуса, но разделил с ним, как говорится, и стол и кров. Он поделился с Андреем маленькой каморкой, куда они втиснули сооруженное из плоских камней еще одно ложе.
Азиатская весна скоротечна. Уже в конце февраля пришло стойкое тепло. А с ним — клопы, подлинная клопиная эпидемия, не сравнимая ни с чем, даже с атаками вшей на фронте. Тошнотворный запах преследовал Андрея. А он-то думал, что испытал все! Андрей ощущал: его ждет срыв, и он будет страшен. Апатия овладела им.
Со злобным удовольствием узнал Андрей о борьбе Врангеля со Слащевым, с удовольствием впитывал слухи, позорящие и Кутепова. Упорно говорили, что генерал вместе со своим братом-офицером будто бы увез из России на пароходе «Крым» 16 тысяч пудов табака, продал их в Константинополе за 50 тысяч лир, на которые открыл ресторан и кинотеатр... Врангель, Слащев, Кутепов — это был закат командования. Оставшись без родины, без армии, оно теряло честь.
Возрождение иллюзий и надежд у галлиполийцев, и у Белопольского в их числе, принес конец февраля и первые дни марта. Союзническая и эмигрантская пресса ежедневно сообщала самые радужные и будоражащие известия из Советской России: «Под руководством генерала Брусилова (вот, наконец, подлинная причина его «измены»!) произошел государственный переворот. Ленин бежал. Антонов во главе армии восставших крестьян идет к Москве, где образовалось новое правительство...» Известия о Кронштадтском мятеже еще более усилили эти настроения. Городок бурлил.
После шести вечера, свободный от дежурств по штабу, Андрей, приведя себя в порядок (и это желание на короткий период возродилось в нем), отправлялся на площадку к маяку, ставшую вместе с набережной излюбленным местом гуляний русской галлиполийской публики. «Невским проспектом Туретчины» окрестил эти места какой-то мрачный остряк.
Особенно оживлялся город в воскресенье, когда приходили транспорты, привозили продовольствие войскам, газеты, почту. Однако и в будние вечера набережная была полна праздной публики. Где, в каком далеке осталось позорное бегство из Крыма, тифозные трюмы, голодная и холодная зима! Под теплыми и ласковыми лучами солнца зазеленела серая, неприветливая земля Галлиполийского полуострова. Бурно полез плющ, задрапировывая развалины и мрачные фасады. И, словно первые подснежники, появились в толпе беженцев умытые, просветленные и красивые женские лица. Белопольский с любопытством вглядывался в эти лица, отыскивая следы всех тех невзгод и страданий, которые перенесли и продолжали переносить жены и дочери офицеров, полностью разделившие судьбу своих близких... Боже! Как и во что они были одеты! Но если смотреть только на лица, действительно вспоминалось прошлое, представлялся петербургский Каменноостровский проспект, поездки на Острова.
По галлиполийской набережной прогуливались беженцы, стараясь показной беспечностью прикрыть растерянность и опустошенность. Мартовские надежды целиком были связаны с мятежом в Кронштадте, с самыми фантастическими слухами. Но даже осторожные и во всем сомневающиеся люди не могли не признать: восстание моряков «под сердцем» большевистского Петрограда означало очень многое! Назывались с восторгом имена героев: царский генерал Козловский, командир линейного корабля «Севастополь» Вильнен. Штаб Кутеповского корпуса тоже был во власти слухов, которые по достоверности мало чем отличались от тех, что муссировались возле маяка и на набережной.
В разгар событий пришло известие: из Кронштадта вышел миноносец с депутацией восставших к Врангелю. Считанные дни остались до торжественной встречи в Константинополе. В штабе корпуса говорили о готовящемся приказе главнокомандующего русскому флоту — покинуть немедля Бизерту и идти в Галлиполи и на остров Лемнос для приема войск. Напряжение в городе и в лагерях достигло, казалось, предела.
И вдруг наступила тишина. Газеты словно по команде замолчали. Андрей понял: плохой признак. 20 марта Калентьев принес известие — два дня назад большевики штурмом по льду захватили неприступную крепость. Кронштадт пал. Еще через два дня газета «Общее дело» подтвердила это сообщение. Надежды, расцветшие яркими огнями в черном ночном галлиполийском небе, погасли. Андрей, не очень-то и веривший в силу мятежа, чувствовал себя в очередной раз обманутым и переживал новое разочарование.
В среде военной и гражданской эмиграции усиливались раздоры. Союзники с опаской следили за тем, что происходит в лагерях. Участились стычки с французскими патрулями. Один из солдат технического полка по неустановленной причине напал на врача. Около тридцати офицеров решили с оружием в руках пробиваться в славянские страны. Они тайно покинули лагерь, но уже в местечке Булаир — недалеко ушли! — их атаковали греческие жандармы. Офицеры приняли бой и рассеяли греков. Те, однако, сообщили по телефону в Галлиполи своему префекту. Тот — Кутепову. И пока офицеры праздновали победу в местном кабачке, патрульный отряд, посланный командующим корпуса, арестовал всех. Ведется следствие. Бедняг ждет военно-полевой суд и строгое наказание.
Французский генерал Шарпи вновь отдал приказ: русским частям сдать оружие. Кутепов, ознакомившись с этим приказом, заявил во всеуслышание: пусть приходят и отнимают силой. Французы твердо заявили о непосильности расходов по содержанию русской армии. Кутепов провел ряд смотров и парадов. Французы забеспокоились — не хотят ли русские атаковать Константинополь? Кутепов заявил: это очередные занятия на тот случай, если армии придется идти в Сербию походным порядком. Французы сократили паек, устроили маневры пехоты и флота. К Галлиполи подошла эскадра — два броненосца, три крейсера, несколько миноносцев и транспортных судов. Французский комендант, отвечая на недоуменный вопрос Кутепова, заявил нагло: «Завтра будет высажен десант, который начнет операцию с целью овладения городом». Кутепов не дрогнул. Он был абсолютно чужд дипломатии. «По странному совпадению завтра назначены и маневры всех частей моего корпуса по овладению перешейком», — сказал он.
Ночью эскадра ушла от Галлиполи...
Врангель метался по Константинополю, чувствуя полное бессилие и понимая, что Кутепов выходит из-под его контроля. Русские колонии и военные лагеря переполнялись слухами: французы вот-вот откажут в помощи армии и беженцам, интересы их подлой политики требуют этого, и им ничего не стоит предать своих вчерашних союзников. Русские эмигранты уже чувствовали себя брошенными на произвол судьбы, обманутыми.
Поделиться книгой: