Помоги проекту - поделись книгой:
Его мучали кошмары. Кто-то огромный и волосатый гонялся за ним по узким улочкам, поднимающимся на крутые холмы, и. настигнув, душил, наступив пудовым коленом на грудь... Дузик задыхался, крутился, стараясь освободиться, кричал... И вдруг проснулся. Резко сел, полный недобрых предчувствий. Лампа, прогорев, погасла. Комната была темна, и лишь дальний угол зеленовато-голубым, холодным светом озаряла заходящая луна. Возле окна слышались приглушенные голоса. Рама, скрипнув со стоном, растворилась. Резко обозначились две Фигуры.
— Ни черта не видно, — прошептал один. — Его нет.
Дузик сполз с кровати и затаился: если за окном стоял Петровых, ясно, зачем они пожаловали. Один осторожно перелезал через подоконник.
— Зажги лампу! — приказали с галереи.
— А если он вооружен?
— Не бойся: я выстрелю раньше.
Находившийся в комнате завозился со спичками, которые не зажигались. Дузик, чувствуя трагичность своего положения — он все еще сидел на полу, — тщетно искал выхода. Ему и оборониться было нечем.
— Вон он! — воскликнул тот, с галереи.
Словно пружина подбросила Дузика. Он вскочил и, перевернув кровать, кинулся вниз. Сзади запоздало и негромко хлопнул револьверный выстрел. Пансион мадам Клейн отозвался немедленно: повсюду стали раздаваться взволнованные голоса — зажигали свет, в коридоре появились полуодетые «девочки» и несколько их испуганных клиентов, опасающихся быть замешанными в «мокрую» историю. Притаившись среди мешков с углем, корыт и ведер на кухне, Дузик увидел, как по высвеченной луной улице быстро уходили двое — высокий и маленький. Это были Петровых и его денщик Василий. Значит, страхи Дузика оказались не напрасными. Монархисты из лиги все же выследили его. Да, пришло время бежать из Константинополя...
Едва рассвело, Дузик пошел в порт. С час он слонялся между грязными пакгаузами, потом, смешавшись с толпой людей, идущих наниматься на разгрузку судов, вышел на пирс. Здесь подошел к нему коротко стриженный седой человек и, зло растягивая рот, представился:
— Ротмистр Издетский. Штаб Верховного командования. Прошу следовать за мной.
За ним скалоподобно возвышались трое, с угрюмыми, плоскими, точно сковородки, лицами и глазами-щелочками. «Казаки? Или из калмыков? — подумал Дузик, понимая, что сопротивление бесполезно. — Что им всем от меня надо? Этот... Типичный осваговец, контрразведчик: ежик, пенсне — сволочь, сразу видно».
— Я слушаю вас, господин ротмистр, — сказал он, но дрогнувший голос выдал его страх.
— Но не здесь же, — возразил Издетский.
— А где? Куда вы хотите меня вести? По какому праву, наконец?! — крикнул Дузик. — Я человек! Не раб! Не клейменый!
Толпа равнодушно текла мимо. Никто не обратил внимания на истерические крики Дузика. Поручик оробел. Двое скалоподобных стали по бокам Дузика, третий сзади, и группа двинулась вслед за ротмистром...
Глава вторая. КОНСТАНТИНОПОЛЬ. «ЖОКЕЙ-КЛУБ»
Человек, которого в деловых кругах Константинополя знали уж с год как завсегдатая привилегированного «Жокей-клуба», французского коммерсанта м’сье Роллана Шаброля («Торгует чем попало, удачлив, каналья, поэтому и богат, живет в свое удовольствие»), высокий, сухой, неопределенного возраста, быстро и уверенно шел галереями Большого базара — Капалы чаршу. На типично галльском оливковом лице — презрительная улыбка, коротко стриженные смоляные волосы набриолинены и сверкают, в правой руке массивная трость с затейливым набалдашником слоновой кости в серебре. Роллан Шаброль смотрел поверх голов, и люди расступались перед ним, давали дорогу, знакомые кланялись первыми.
Константинопольский базар, обнесенный стенами, окружающими более четырех тысяч лавок и магазинов, был точно город со своими кварталами, улицами почти из ста торговых рядов, не имеющих ни названий, ни номеров, закоулками и тупиками, где покупалось и продавалось все. Как утверждали знатоки — от дредноута, острова в Мраморном море и рабыни до халвы, ювелирных изделий, старых вещей и семечек. Город этот жил по своим законам. Впрочем, толкотня, царившая здесь, в душном лабиринте, можно сказать, почти круглосуточно, лишь непосвященным казалась беспорядочной и бессмысленной: полумиллионная толпа (газеты утверждали: рынок ежедневно посещает более четырехсот тысяч человек) жила и двигалась по неписаным законам. И продавцы, и покупатели вели себя по тем же законам.
И даже праздношатающиеся бродяги и нищие не являлись тут простыми статистами: они играли немаловажную роль в этом огромном пестром спектакле.
Крытая, полутемная — свет лишь через узкие отверстия в крышах — галерея, разделенная невысокими колоннами, поддерживающими многочисленные арки, делала плавные повороты. Слева тянулись лавки менял, оперирующих валютой всех государств и дающих взаймы под залог, и солидных купцов, торгующих тканями, — образцы их товаров были развешаны на специальных крючках, — разложены на прилавках и в глубоких нишах. Справа на нескончаемо длинной скамье, поджав под себя ноги, сидели, подстелив коврики и стеганые ватные одеяльца, продавцы победней. Они предлагали фески, платки, рубахи — всякую матерчатую мелочь. Их богатство умещалось на квадратном метре стены над их головой. У колонн — лепешечники в широченных штанах и фесках, кафетджи, продающие кофе, мальчики, разносящие воду; рассевшиеся на невысокой решетке, отдыхающие хамалы. А по галерее-улице потоком двигается толпа.
Роллан Шаброль чувствует себя здесь как в собственном торговом доме. Дойдя до переписчика бумаг в красной феске и черном халате, восседающего перед раскрытым Кораном, Шаброль почтительно приветствует его, прикладывая ладони к груди и склонив голову, а затем, каким-то скользящим движением повернув налево, мгновенно исчезает...
Шум человеческой, реки, текущей по галерее, едва слышался тут, в задней, складской части лавки. Тюки материи на стеллажах глушили все звуки. На полу — ковры. На коврах, среди горы подушек, Роллан Шаброль пил кофе, скрестив ноги по-турецки. Его спутник — коренастый рыжеватый молодой человек, похожий на немца, — лежал, опершись на локоть, рядом. Он никак не мог устроиться, принять удобную позу, пытался сесть, снова ложился и, наконец, рассмеялся:
— Не могу постичь турецкую грамматику — ноги отваливаются!
Они говорили по-французски.
— Ни вздохнуть ни охнуть! Все разведки мира в Константинополе! Французы, англичане, греки, врангелевцы. Я уж не говорю про турок-султановцев. Но что? Я торгую. Торговать трудно, воевать легче.
— Я думаю. Но главное — «Баязет» и связь. Мы должны его прикрывать, на нем по-прежнему оперативные дела. Наши же задачи старые: эмиграция, партии, особо монархисты — их лидеры. Здесь, на чужбине, партии начнут делиться, лидеры — плодиться. Разберитесь, кто с кем работает — четко. Своевременно сообщать обо всех контактах, перемещениях, узнавать и перепроверять сведения о том, кто субсидирует: деньги пахнут. Врангель переехал на «Лукулл». Дано задание: изучить охрану и возможность проникновения на борт, установить суточный ритм жизни всех обитателей и команды, где стоит на берегу авто, откуда вести наблюдение. Врангель — главнокомандующий, но с каждым месяцем сепаратистские настроения в его семейке будут возрастать — Кутепов, Слащев, казаки. Не за горами день, когда французы перестанут содержать врангелевские войска.
— И тогда-то барон кинет их в новую авантюру.
— А мы с тобой?! Для этого и сидим в Константинополе. У рядовых эмигрантов нет денег, нет иллюзий. Надо работать среди них, ищите надежных. Ищите людей, на которых можно опереться. Ищите повсюду! — Роллан говорил нетерпеливо, истинно по-парижски перекатывая во рту звук «р» и сознательно повторяя слова и целые фразы, словно для того, чтобы собеседник выделил и накрепко запомнил наиболее важное. — Еще одно. На Пера есть сыскная контора, французская. Необходимы справки о м’сьс Роллане Шаброле. Это весьма полезно: промахи вылезут. — Шаброль усмехнулся. — Следите за собой прежде, чем за вами начнут следить другие. А что у тебя?
— Получена шифровка. Центр считает, пора выводить Венделовского.
— Рано. У него за спиной Перлоф.
— Передано сообщение, которое может помочь ему Касается матери Врангеля. Представь, пока мы доколачивали барона в Крыму, баронесса Мария Дмитриевна спокойно проживала в Петрограде и даже работала, получала паек, жалованье, ежедневно расписывалась в служебной книге, лежащей в швейцарской. Все, как полагается. Ничего? А?
— Хорошо, — кивнул Шаброль, и большие черные, чуть навыкате глаза его, сверкнув, засмеялись. — Она что же? Возглавила монархическую группу?
— Отнюдь. Она оставалась просто мамой Врангеля. Продавала вещи, ходила в чайную за кипятком, обедала в столовой, стирала, дрова таскала, даже дежурила у ворот. Жизнь ее осложнилась после того, как сын Петя стал главкомом, — повсюду появились воззвания, плакаты, карикатуры. Мадам пришлось менять квартиру. По новым документам она стала вдовой Веранелли, художницей. Похоже, Врангель не очень-то и беспокоился о ее безопасности. Он не только стратег, он и сын неважнецкий. Все это продолжалось до тех пор, пока за дело не взялся — кто? — Перлоф!
— За все берется. Опасная фигура Что же он?
— Вошел в контакт с савинковцами. Они переслали ей письмо Перлофа: «Доверьтесь подателю записки вполне». Податель добавил: «Завтра без багажа... оденьтесь теплее» придется три-четыре часа ехать по морю, встретимся на Тучковой набережной». Баронесса согласилась. Посыльный встретил ее, они отправились на Балтийский вокзал, сели в теплушку и добрались до Мартышкино. Под Ораниенбаумом, помнишь? Ночью финн-контрабандист и два его подручных вытащили из амбара лодку. Спустили на воду, поставили парус, взяли направление на Толбухинский маяк. Путешествие — надо признать! — было нелегким. Пошел снег. Светили прожектора из Кронштадта.
— Ну и? — как говорят в Одессе.
— Наш парень, что «вел» савинковцев в Петрограде, с риском для жизни тоже переправился в шугу, отпихивая шестом льдины, чтобы обезопасить мадам Врангель. Он — друг Венделовского.
— Так, так... — Шаброль возбужденно потер лоб, забормотал: — Интересно, перспективно, опасно. Не надо торопиться, надо все узнать — точненько. Пощупать савинковца, а уж потом решать с Венделовским. Пока по этой линии ничего не предпринимать. Хотя «Баязету» стало трудно, ох как трудно! Штаб главкома расформирован, в Константинополе удержаться невозможно, а в Галлиполи жизнь — врагу не пожелаю... И все же будем ждать. Над Венделовским не каплет. А что у тебя с этими... банщиками?
— Название придумали — «Лига меча и креста». Реальную власть там забирает бывший виленский жандармский полковник Бадейкин, в подручные к нему пробивается поручик Петровых, из контрразведки. Разворачивают борьбу за монархию, против масонов. К таким они и Врангеля причисляют.
— Пусть и борются. Мы мешать не будем, — широко улыбнулся Шаброль, и белоснежные крупные зубы его перламутрово блеснули. — Эту линию продолжайте. Пусть банщики созревают. Посмотрим, к кому они за деньгами побегут, когда свои кончатся. — Посмотрев на часы, он мгновенно посерьезнел, сказал сухо: — Надо разбегаться — засиделись. Кажется, все обсудили.
— Это сейчас кажется.
— Ну, если — не дай аллах! — что-нибудь экстраординарное, встречаемся здесь же, в это же время. Если меня нет — бери авто или извозчика и лети в «Пера Палас», посматривая по сторонам: не тащишь ли за собой «хвоста».
— Учили яйца курицу!
— Это не звучит по-французски, «Мишель». Давай, на дорогу. — Роллан Шаброль разлил коньяк, и они чокнулись. — Я все время думаю: во сколько я обхожусь стране, которая оплачивает каждый мой шаг?
— Брось, Роллан! Мы с тобой как два хорошо вычищенных и заряженных пистолета, всегда готовые к действию против врагов.
— Иди, иди! И позови Сулеймана. Счастливо!
— Будь здоров! — рыжий, сделав несколько приседаний, чтобы размять ноги, вышел. Одно плечо у него было ниже другого.
И тотчас из-за двери, прикрытой пестрым паласом, показался хозяин лавчонки — маленький и толстенький турок в феске. Шаброль милостиво улыбнулся, сказал:
— Ты можешь поздравить меня, Сулейман. Только что я совершил выгодную сделку. И получу за нее пару-другую английских фунтов.
— * Господин изволит шутить? Я рад! Я очень рад, слава аллаху. — После каждого восклицания он кланялся все ниже: — Поздравляю вас!
— И чтобы отметить победу, я решил принять твое предложение, Сулейман. Я покупаю всю партию твоих текинских и мешхедских ковров, если ты сбросишь десять тысяч лир хотя бы — сейчас это ничтожные деньги, Сулейман, ты знаешь.
— О, вы великий коммерсант, господин! Я — ничтожный! — преклоняюсь перед вами. Семь тысяч — и все ковры ваши, господин. В благословенной Франции их разорвут на кусочки!
— До Франции их надо довезти. Сулейман. Это далеко. И в морях опасно. Ты сбросишь восемь тысяч, и мы ударим по рукам. Я правильно сказал это по-турецки?
— О, аллах! Слова «по рукам» звучат для меня, бедного купца, как музыка. Я согласен, согласен, господин! Хвала аллаху! Когда я вновь увижу моего господина, свет очей моих?
— Я предупрежу тебя накануне.
— Пусть над вами будет мир, покой и благоденствие...
Через час, покатавшись на открытом автомобиле по самым людным улицам Константинополя, Роллан Шаброль подъехал к отелю «Токатлиан». Здесь он снимал номер-люкс, имеющий все, персональный, небольшой правда, садик.
Шаброль небрежно пожал руки нескольким знакомым, встреченным в холле, обильно украшенном мохнатыми пальмами в кадках, и быстрой походкой направился к стойке портье. В отеле он слыл преуспевающим коммерсантом, жуирующим, озабоченным не торговыми операциями, а приятным времяпрепровождением, деликатесной едой и поисками всевозможных похождений.
— Как дела, друг мой? — обратился он к портье, могучего сложения парню с пудовыми кулаками и квадратной челюстью. — Есть ли новости? Новые красотки?
— Ничего интересного, м'сье Шаброль, — с трудом составляя французские слова, ответил портье, протягивая постояльцу большой, витиеватой резьбы ключ.
— Плохо, друг мой, плохо! Ты совсем не оправдываешь моих надежд. Здорово бы я выглядел, если бы надеялся только на тебя. — Шаброль сказал это чуть недовольно. Но тут же лицо его подобрело, появилась обычная насмешливая улыбка. — Впрочем, через час-полтора меня будет спрашивать одна куколка. Проследи, чтобы ее не перехватили.
— Не беспокойтесь, мосье. Она назовет себя?
— Назовет? — Шаброль весело рассмеялся. — Она русская! А эти русские фамилии — разве я могу их запомнить?! И пусть бой проводит ее.
— Все будет в порядке, мосье Шаброль.
— Ты ужасно произносишь «мосье», мой друг. У меня лопаются барабанные перепонки. — Он похлопал портье по плечу и стал подниматься по широкой лестнице, застланной ярко-алым ковром...
В дверь постучали — торопливо, требовательно, достаточно громко, но не уговоренным способом — два длинных, два коротких, — а обычно, несколько раз подряд.
— Хэлло?! — беспечно воскликнул Шаброль, падая на диван, — Заходите, тут не глубоко.
Бой пропустил в номер девушку.
Шаброль кинул ему лиру. Мальчишка коротким взмахом руки, точно обезьяна, схватил ее и исчез. Шаброль смотрел на гостью. Девушка была невысокая и хрупкая. Суконное платье с закрытым воротом, негустая вуалька, лайковые перчатки, высокие башмаки со шнуровкой — скромно, со вкусом. «Из бывших, — мелькнула мысль. — Честолюбивому французу вполне подходит такая любовница. Но почему она не постучала так, как было условлено?»
Шаброль молчал. Молчала и пришедшая. А ведь первый вопрос должна была задать она.
— Что же вы стоите, мадам? — спросил он. — Прошу.
— Я постою.
— В таком случае, что вам угодно?
— Я пришла узнать, не нужен ли вам секретарь?
— А кто послал вас? У вас рекомендации?
— Это неважно. — Ответы она давала правильные.
— Вы русская?
— И это неважно: я говорю по-французски и изучала фарси.
Девушка глубоко вздохнула и, присев на краешек глубокого кресла, подняла вуаль и сняла шляпку. Она улыбалась. У нее было милое девичье лицо, большие серые глаза, в которых еще не прошел испуг, и маленькие ямочки на бледных щеках.
— Меня зовут Надя... Надежда Андреевна Бекер.
— Превосходно, Надин. Я стану так звать вас?
Она кивнула и, приложив палец к губам, вопросительно посмотрела на него. Он ответил ей понимающим кивком, сказал игриво:
— Разрешите, я покажу свое гнездышко? Надеюсь, оно понравится вам.
Шаброль провел девушку в дальнюю комнату — она была огромная, выложенная голубыми изразцами, с белой ванной и небольшой чашей бассейна, наполненного удивительно яркой, зеленой водой. Шаброль принес из сада два удобных плетеных кресла, открыл оба крана — хлынули мощные струи, сказал буднично:
— С приездом, Нади. Как добрались?
— Все в порядке.
— И сразу ко мне? Встреч, контактов не было?
— Да. Сразу к вам. Не было.
— Хорошо. Расскажите о себе — самое основное.
— Мне двадцать три. Дочь преподавателя классической гимназии. Окончила два курса историко-филологического факультета Новороссийского университета в Одессе. И школу медсестер военного времени. На фронт империалистической не попала. Но в гражданской участвовала. Сначала бойцом Черноморского революционного отряда моряков, потом в штабе Юго-Западного фронта — шифровальщицей, потом на Лубянке. И вот Константинополь. Может быть, у вас есть еще вопросы?
— Пока нет — Шаброль улыбнулся и стал прежним, преуспевающим коммерсантом. — Вы мне подходите.
Девушка молчала.
— Связь всегда наиважнейший фактор, учтите. И должна быть двусторонней. В Центр — информация, из Центра — инструкция. На связи, как правило, разведчики и проваливаются. Вы это знаете. Вы будете связной. Но не сейчас, не сегодня во всяком случае.
Девушка продолжала молча смотреть на Шаброля.
— Мне нравится ваше молчание, Надин. Умение не задавать вопросов — немаловажное качество разведчика. Хорошая школа. Здесь, в Константинополе, сосуществуют, пожалуй, все разведки мира — Дезьем бюро, Интеллидженс сервис. Это и легко и трудно — попробуй потягайся. — И вдруг оборвал себя: — Об этом мы еще поговорим, когда я стану вводить вас в обстановку. А пока у вас совсем иная жизнь. По легенде вы, Надин, моя любовница. Я снимаю вам квартирку, вы изучаете город — улицы, кварталы, офисы, транспорт. Вы должны ходить по Пера и Галате, по Стамбулу и Скутари с закрытыми глазами, как в Новороссийске. Кстати, придется поработать и над вашим французским. Пока он несколько литературен и вяловат. Больше говорите на улицах. И слушайте. Мы изменим прическу, туалет — внешность. Вы — француженка. Вот документы: Мадлен Леруа, девица. Надежда Бекер исчезает. Появилась Мадлен Леруа. И подведем итоги. Итак! Вы, как мышка, сидите у себя дома, я навещаю вас по субботам и воскресеньям, в десять утра. Остальные дни ваши. Вы изучаете столицу бывшей Оттоманской империи. Никаких знакомств! Никаких случайных контактов — нигде! На первый случай и легенда у вас простая. Вы из Нанта, из семьи преподавателя гимназии, работали в Париже — обычная мидинетка — вам ясно, что это? Отлично! И вдруг пылкая любовь, на которую способна только такая замкнутая и романтическая девушка, как вы. Он — морской офицер, самый красивый, благородный и храбрый из всех молодых людей, которых встречала Мадлен. К тому же он любит ее и обещает жениться. Она становится его любовницей — это так естественно: отпуск после ранения. Он служит, ну, скажем, на крейсере «Вальдек-Руссо». И фамилия у него звучная... Фушье.
— Де Фушье, — подсказала девушка.
— Прекрасно! — подхватил Шаброль. — Вполне мог быть родственником какого-нибудь адмирала! Но когда от него перестали приходить письма, Мадлен была вне себя. Она крепилась полгода, потом отправилась сюда, в Константинополь, чтобы разыскать любимого или узнать всю правду о нем: она уверилась в том, что он ранен в борьбе с большевиками, а вероятнее всего, убит. Мадлен добралась с трудом и долгими мучениями до этого ужасного Константинополя и получила не менее трагическое сообщение: на «Вальдеке-Руссо» лейтенант де Фушье никогда не служил. Подлый человек обманул ее! И вот она — совсем одна, в чужом городе, без средств к существованию.
— Я запомнила, — сказала она. — О де Фушье мне самой узнавать?
— Ни в коем случае! Девушка никогда не решится идти в штаб оккупационной армии или лезть по трапу на крейсер. Вы немедленно «засветите» себя, Мадлен. При необходимости вы, конечно, будете ссылаться на некоего майора, человека пожилого, положительного, вашего случайного попутчика, который проявил себя с самой лучшей стороны и взял эти хлопоты на себя. К вашему горю, вы ничем не могли отблагодарить этого замечательного человека: майора Буанисьи отослали по срочным делам в Африку.
Поделиться книгой: