Помоги проекту - поделись книгой:
— Я запомнила, — сказала девушка.
— Вы бедствовали, Мадлен. У вас не было денег даже на обратную дорогу. Да и в каком виде появились бы вы перед своими родителями и насмешливыми подругами? И потом — эти нравственные пытки, это оскорбленное самолюбие!.. Ничего удивительного. А тут вдруг ваш земляк Шаброль — он такой внимательный и заботливый, такой предупредительный, интересный! Жаль только, занят коммерческими делами и позволяет себе отдыхать только в субботу и воскресенье... Да! Если у вас возникнет нечто сложное и не терпящее отлагательств, звоните мне. Но только не из отеля. Вот телефон. Звоните с девяти до десяти утра и с одиннадцати до одиннадцати тридцати вечером. Первая фраза, если все чисто: «Ты меня забыл. Я не выдержу, я должна тебя видеть немедленно». Тогда мы встречаемся немедленно здесь. Если ты срочно понадобишься мне, я помешу объявление. У меня обширные связи, тебе ежедневно придется просматривать все французские газеты: в какой выскочит предложение о купле-продаже ковров за подписью Булл, Булье, Болмашев, Болидзе.
— Булл, Булье, Болмашев, Болидзе, — повторила девушка.
— Последнее. Ты, конечно, имеешь пистолет? Я был уверен, — Роллан засмеялся. — Так вот: никаких пистолетов. Отдай немедленно! Нет, нет! И прятать не надо. Во-первых, найдут, во-вторых, он тебе не понадобится. Ты — связная, а не диверсант. Запомни! Инструктаж окончен, Мадлен Леруа.
— Мы едем ко мне на квартиру?
Шаброль засмеялся. Он очень хорошо смеялся — весело, заразительно, с полной отдачей, неизменно вызывая ответные улыбки.
— А конспирация? Ух! — сказал он с издевкой. — Забыла, что ты — моя любовница?! Обязательно примите ванну, мадемуазель. Она — прекрасная, и просто грех ею не воспользоваться: как говорится, за все заплачено. Я разрешаю взять один из моих халатов — лучше всего самый безвкусный, красного шелка — и в таком виде встретить кельнера, которого я вызову, чтобы заказать шикарный обед. Пусть все знают, как француз принимает женщин, тем более что, насколько мне известно, кельнер, который придет, был связан с немцами... Не знаю уж, на кого он нынче работает. Мы отлично пообедаем, ты останешься тут, а я отправлюсь по делам. Время деньги — потехе час. Так, кажется,, говорят эти русские?.. Заодно куплю тебе необходимые туалеты. Обслуга отеля знает: м’сье Шаброль — не скупой человек. Так что за дело, Мадо! В воду! А я иду вызывать своего друга-шпиона.
Когда горбоносый иссиня-черный кельнер-турок вкатил в номер двухэтажный столик на колесиках и мгновенно, из-под полуприкрытых век оглядел гостиную, ему представилась вполне ожидаемая нм картина. На тахте, разбросав по плечам не просохшие еще волосы, небрежно запахнув полы алого халата и выставив голые коленки, развалилась среди подушек девка (которую, как сообщил ему за лиру бой, он сам привел к французу пару часов назад). Француз в белой шелковой рубахе, расстегнутой на волосатой груди, подошел к столу и стал придирчиво следить за сервировкой.
— Простите. Чем я, ничтожный, посмел не угодить господину?
— Не будь здесь дамы, я сказал бы тебе все. В подобающих выражениях, скотина! Это что? — поднял он бутылку коньяка — Шустоф! А что привык пить Шаброль? Роллан пьет только Камю. Ясно, морда?! Иди.
— Ну и в местечко вы меня пригласили, — с неподдельным удивлением сказала Надя-Мадлен.
— А что? — засмеялся Шаброль. — Самое тихое место в Константинополе!..
Громко пел граммофон.
— Разведка всегда жестока, Мадо. Наши враги делают ставку на разведчика-сверхчеловека. Нет под руками такого — на массовость засылаемых во все дыры людей: у них денег хватает. Между ними и нами — пропасть. И цели у нас разные. Мы вынуждены защищаться... Ты отдохни, девочка. Как следует выспись. Здесь ты под охраной Шаброля, здесь тебе ничего не грозит. Я уеду, закрою тебя, а ты не отвечай ни на стук, ни на телефонные звонки. Выспись. Завтра я отвезу тебя на новую квартиру, и ты будешь одна. Готова? — он улыбнулся ей совсем по-отечески.
— Я не знаю, — ответила девушка. — Но я не боюсь.
— Вот и отлично, — сказал Шаброль и остановил граммофон...
Шаброль походил по номеру, постоял у каждого окна, наблюдая за улицей. С сожалением посмотрел на полбутылки коньяка, оставленного вместе с десертом. Поморщился: как только вызовешь кельнера или уборщицу, унесут, все сожрут и выпьют. Бесполезное швыряние деньгами, как того требовало его положение, раздражало Роллана. Выросший в нищете, проведший юношеские студенческие годы в эмиграции, где приходилось ежедневно считать каждый грош, он, если можно так сказать, стал скуповат по необходимости. С этим следовало бороться: скуповатость м’сье Шаброля могла его провалить, вызвать подозрение кого-нибудь из «конкурирующей организации».
Шаброль присел к конторке и принялся зашифровывать записку «Баязету». Ровно выстраивались в столбики четко прописанные ряды цифр:
ОТ «ДОКТОРА» «БАЯЗЕТУ»
«
В преддверье ужина Роллан Шаброль направился я «Жокей-клуб» — самое аристократическое место Константинополя, куда пускали лишь избранных и где француз появлялся, как правило, ежедневно.
У входа в клуб высился гигант негр, такой устрашающей наружности, что к нему боялись приближаться даже пьяные матросы. Ходили слухи, что однажды грозный швейцар поднял в воздух особенно досаждавшего его пьяного и перекинул его на другую сторону улицы с такой силой, что тот пробил головой зеркальную витрину магазина готового платья... В гардеробе гостей встречали слуги в ливреях, белых чулках и лакированных белых туфлях — невозмутимые и молчаливо-надменные. Почтительно, но с достоинством кланялись, принимали пальто. Извиняясь, тоном, не терпящим возражения, просили предъявить карточку «Жокей-клуба». Они, точно дипломаты, говорили, казалось, на всех языках и отлично были обучены всем параграфам протокола. И даже чаевые брали без видимого энтузиазма, словно из милости.
Здесь всегда было малолюдно. Завсегдатаи шутили: членов клуба меньше, чем комнат. В годы всеобщей нестабильности и потрясений, рожденных войнами, «Жокей-клуб» представлялся каждому чуть ли не землей обетованной, где можно было укрыться от всех бурь и невзгод житейских. Кухня клуба поражала даже гурманов. Здесь можно было заказать обед или ужин на самый изысканный вкус.
Наиболее богатые, знатные и чиновные иностранцы, волею судеб оказавшиеся на берегах Черного и Мраморного морей, считали для себя честью стать членами клуба. Кроме безупречной репутации требовалось еще три рекомендации. И лишь русских здесь почти не было.
..Любезно раскланиваясь с встречными и перебрасываясь ничего не значащими фразами на английском и французском языках, Шаброль направился в ресторан. По пути его внимание привлекла компания преферансистов, расположившихся не там, где обычно собирались картежники, а в уголке комнаты, откуда просматривался почти весь ресторанный зал. Роллан поймал себя на этой мысли, но тут же прогнал ее: «Устал, мерещится всякое и в каждом встречном — разведчик». Он хотел было пройти, но задержал шаги: один из игроков был человеком новым в клубе, и в то же время его маленькая головка с безукоризненным пробором, прямая спина, выдававшая в штатском костюме человека военного, будто были знакомы Шабролю, но не в жизни, скорее всего он видел его на страницах газет, на какой-то фотографии или знал по чьим-то рассказам. Роллан вспоминал лихорадочно, а ноги сами несли его к ломберному столику под большой зеленой лампой на высокой ножке. «Кто же этот человек? Кто и зачем привел его сюда?» — думал он, подходя и отвешивая общий поклон.
— Складывается ли ваша игра, господа? — спросил он, обращая свой вопрос главным образом к своему частому сотрапезнику и соотечественнику, тучному французу Гильому Мишле, представителю Красного Креста в Константинополе, почти открыто и безнаказанно занимавшемуся крупными аферами.
— Два часа мои друзья не отпускают меня, изголодавшегося вконец, — капризно пропищал Мишле. — А я, победитель, вынужден сдаваться на милость побежденных, — сострил он, и все сдержанно улыбнулись. — Не замените ли вы меня, м’сье Шаброль? — взмолился Мишле. — Хотя бы на полчаса.
— Если господа не имеют ничего против — мой долг помочь соотечественнику.
— Господа, сжальтесь! — возопил толстяк. — К тому же Шаброль плохой игрок, и вы несомненно поправите свои дела.
— Идите. Пожалуйста. Мы вас отпускаем, — раздались голоса.
И лишь «немец», как мысленно окрестил незнакомца Шаброль, не подал голоса.
— Мы незнакомы. Разрешите представиться — Роллан Шаброль, — и протянул визитную карточку.
«Немец» живо поднялся. Он оказался высоким — на голову выше Шаброля. Щелкнул каблуками и мотнул головой, не протянув руки:
— Фон Граас.
— Очень приятно. — Они сели. — Вы военный?
— В далеком прошлом.
Его ответ и фамилия, явно вымышленная и ничего не сказавшая Шабролю, еще более насторожили его.
— А вы, м’сье Шаброль, не воевали? — раздавая карты, в свою очередь, как бы между прочим, поинтересовался «немец».
— Нет, — спокойно ответил Шаброль. — Никогда. У меня плоскостопие, господин Граас. И считайте поэтому, вам повезло. Если б я воевал, исход сражения под Верденом был бы иным.
— Да, но я — русский, господин Шаброль. Так что мы союзники. Надеюсь, мы вернемся к этой теме.
— К вашим услугам, — весело ответил Шаброль. — Я слышал, на службе у русских царей всегда было много преданных немцев...
После возвращения Гильома Мишле — сытого и благодушного, довольного еще и оттого, что партнер не испортил его игру, — Шаброль направился в ресторанный зал и сел за свой столик, в углу, возле окна.
Тотчас к нему подлетел гарсон с карточкой всевозможных кушаний и напитков, протянул ее, раскрытую на середине, замер в молчаливом поклоне. Молчал и Шаброль, уйдя с головой в изучение меню. Как обычно, м’сье Шаброль? — с дозволенной долей лакейского панибратства спросил гарсон, средних лет, с малопримечательным лицом типичного и опытного слуги. — Разрешите? Получены свежие устрицы. Обратите внимание на дичь. Куропатки наисвежайшие.
— О Морис! Ты — демон, ты — искуситель. В моем возрасте пора заботиться о фигуре. Впрочем, оставь карточку.
— У русских есть прекрасный обычай. Пока м’сье думает, я принесу м’сье рюмку водки «Смирнофф» и икру «для разгона», для хорошего аппетита.
— А свежая ли икра?
— О м’сье! Настоящий «малосоль»! — Оставив карточку, гарсон исчез.
Удостоверившись, что за ним не наблюдают, Роллан Шаброль рассчитанным коротким движением вытащил из карточки кусочек — с ладонь — рисовой бумаги и так же быстро положил туда свою шифровку.
Гарсон принес рюмку водки и черно-серую икру.
Шаброль лихо выпил водку, зачерпнул ложечкой икру. С удовольствием потянул ноздрями воздух, сказал:
— Ну хорошо, хорошо, Морис. Мне надоело листать вашу раблезианскую библию. Принеси что-нибудь по своему вкусу. Только полегче, полегче, пожалуйста. Бутылочку Шабли, куропаточку и десерт. — И рассмеялся:
— Ты просто кудесник, Морис! Я абсолютно не хотел есть. — Смеясь, он взмахнул рукой, тонкий золотой портсигар Шаброля скользнул по столу и упал на пол.
Гарсон поспешно поднял его.
— Узнай, кто тот, с пробором...
Морис прикрыл на миг глаза, показывая, что понял.
— Благодарю, Морис, — громко сказал Шаброль, раскрывая портсигар и доставая сигарету, — и это тебе зачтется при сегодняшней нашей расплате.
Очень признателен вам, м’сье. Вы балуете меня. — Гарсон чиркнул спичкой и дал прикурить Шабролю. — Я бегу. Вы будете мною довольны, м’сье Шаброль.
— Ладно, ладно, Морис, — поморщился Роллан. — Сочтемся на том свете... Ох уж эта восторженная прислуга!
— Последняя фраза предназначалась тем, кто сидел за ломберным столом.
В ЦЕНТР ЧЕРЕЗ «ДОКТОРА» ИЗ КОНСТАНТИНОПОЛЯ ОТ «БАЯЗЕТА»
«
Глава третья. ПОЛУОСТРОВ ГАЛЛИПОЛИ. ЛАГЕРЬ «ГОЛОЕ ПОЛЕ»
1
Пройдя Мраморное море, пароходы «Херсон» и «Саратов» под желтыми карантинными флагами («Забыли спустить, подлецы! За всем надо смотреть самому! Все проверять!») приближались к мелководной Галлиполийской бухте. Пароходы везли лучшие части армии — соединения Первого кутеповского армейского корпуса. Дул набирающий силу норд-ост. Налетал порывами и сек лица холодный дождь. На палубах и мостиках молчали. Цепи пологих гор, серый голый берег, сливающийся со свинцовым небом, рождали ощущение безысходности. Из туманной пелены справа выступали близкие склоны холма, прорезались какие-то развалины, несколько чахлых кипарисов, высокие уцелевшие стены с пустыми глазницами окон, башня и единственный минарет.
— И это город? — разочарованно спросил Кутепов.
— Исторические места, ваше превосходительство! — поспешил высунуться один из квартирьеров, интеллигентного вида полковник Шацкий, которого командующий корпусом не выносил. — В переводе с греческого Галлиполи — город красоты, позволю себе заметить, — добавил он, играя голосом.
— А что вы можете рассказать об этой красоте?
— Именно здесь разъяренный полководец Ксеркс приказал высечь Геллеспонт.
— Его можно понять, а, господа? — перебил Кутепов, оглаживая расчесанную надвое бородку.
Несколько человек из окружения подобострастно хихикнули. Громче всех полковник Шацкий: при всей своей интеллигентности, изысканных манерах и золоченых очках он имел славу классического дурака.
— Разрешите продолжить, ваше превосходительство? — спросил он.
— Разумеется, — буркнул Кутепов. — Развлеките нас историческими экзерсисами, полковник.
— Да-с, господа! — почувствовав внимание, взбодрился полковник. — Тут стояли шатры крестоносцев! И был рынок рабынь! Древняя остановка на пути караванов из Азии в Европу. Расцвет здесь произошел при Риме и потом, во времена могучего Константинополя.
— Что вы все расцвет да расцвет! — опять сердито перебил Кутепов. — От ваших расцветов здесь камня на камне не осталось! Кто может добавить, господа офицеры? — Оглядев своих понурых соратников широко поставленными, монгольскими глазами, Кутепов приказал: — Кто что помнит? Прошу! Коротко. Не размазывая.
На мостике молчали.
— Так я и думал! — констатировал Кутепов. — Продолжайте уж вы, полковник.
Поделиться книгой: