Осколки

ГЕЛЬБУРГ: Вдруг ноги ее обмякли. Я не смог ее удержать. Сильвия… стала как тряпичная кукла, и я вынужден был внести ее в дом. Она все время просила прощения. (Плачет). Не могу говорить об этом.

ХЬЮМАН: Ну, хорошо.

ГЕЛЬБУРГ: Она всегда была такая разумная. (Опять почти плачет.) Я не знаю, что мне делать: она — моя жизнь.

ХЬЮМАН: Я сделаю все возможное, Филипп. Она прекрасная женщина. — Давайте, поговорим о другом. В чем заключается ваша работа?

ГЕЛЬБУРГ: В основном я… это недвижимость.

ХЬЮМАН: Определяете, можно ли выделить ипотеку?

ГЕЛЬБУРГ: Да, а также в каком объеме и на каких условиях.

ХЬЮМАН: На сколько затронул вас экономический кризис?

ГЕЛЬБУРГ: Никакого сравнения с тридцать вторым — тридцать шестым годами. Скажем так: тогда у нас следовали одна распродажа с молотка за другой. Но дело устояло.

ХЬЮМАН: И вы руководите отделением.

ГЕЛЬБУРГ: Надо мной только мистер Кейз. Стентон Уилли Кейз. Он председатель и президент. Вы, наверное, не интересуетесь регатой.

ХЬЮМАН: А что?

ГЕЛЬБУРГ: Два года назад его яхта выиграла кубок Америки. Дважды. «Аврора».

ХЬЮМАН: А, да. Кажется, я читал об этом…

ГЕЛЬБУРГ: Он уже дважды приглашал меня к себе на борт.

ХЬЮМАН: Правда?

ГЕЛЬБУРГ: (усмехнувшись). Единственный еврей, нога которого коснулась его палубы.

ХЬЮМАН: Надо же.

ГЕЛЬБУРГ: Я вообще единственный еврей, когда-либо работавший в «Бруклин Гаранти».

ХЬЮМАН: Вот как!

ГЕЛЬБУРГ: А фирма существует уже с 1890 года. Я начал в ней сразу после окончания торговой школы и постепенно пробился. Они прекрасно ко мне относились, это выдающаяся фирма.

Долгая пауза. Хьюман внимательно рассматривает Гельбурга, сидящего в горделивой позе и черпающего уверенность в себе в воспоминаниях о своем успехе. Потом Гельбург медленно поворачивается к нему.

А почему это должно быть что-то психическое?

ХЬЮМАН: Это неосознанно, как, например… Ну, возьмите хоть себя: вы одеты во все черное. Можно узнать, почему?

ГЕЛЬБУРГ: Я хожу в черном со времен «High School».

ХЬЮМАН: В общем, никаких особых причин.

ГЕЛЬБУРГ: (пожимает плечами). Просто мне нравится, и больше ничего.

ХЬЮМАН: Вот и у вашей жены тоже: она не знает, почему так делает, но что-то, глубоко сидящее внутри, толкает ее к этому. А вы думаете иначе?

ГЕЛЬБУРГ: Не знаю.

ХЬЮМАН: Вы полагаете, она знает, что делает?

ГЕЛЬБУРГ: В общем, я люблю черное по деловым соображениям.

ХЬЮМАН: Укрепляет ваш авторитет?

ГЕЛЬБУРГ: Не то чтобы авторитет, просто мне хотелось выглядеть постарше. Знаете, мне было пятнадцать, когда я закончил школу и в двадцать уже поступил на фирму. И я всегда знал, что делаю.

ХЬЮМАН: Вы считаете, это она специально?

ГЕЛЬБУРГ: Короче — она парализована, и это невозможно организовать себе самому, не так ли?

ХЬЮМАН: Думаю, да. Видите ли, Филипп, я недостаточно знаю вашу жену. Если все же у вас появится мысль, отчего она могла бы учинить такое…

ГЕЛЬБУРГ: Но я же вам уже сказал — не знаю.

ХЬЮМАН: Короче, вам ничего в голову не приходит.

ГЕЛЬБУРГ: Нет.

ХЬЮМАН: Знаете, что странно? Когда говоришь с ней, она не производит впечатление несчастной.

ГЕЛЬБУРГ: Точно! Именно это я и имею в виду. Она как бы… доже не знаю, словно она наслаждается этим. Некоторым образом.

ХЬЮМАН: И как вы себе это объясняете?

ГЕЛЬБУРГ: Она постоянно просит прощения, в том числе и за то, что делает мою жизнь труднее. Вы знаете, что я теперь должен и готовить, и стирать себе, и все такое прочее… Я даже за продуктами хожу, за мясом… и постель стелю…

Обрывает, потому что ему что-то становится ясно. Хьюман молчит. Долгая пауза.

Думаете… это направлено против меня?

ХЬЮМАН: Не знаю. А вы как думаете?

ГЕЛЬБУРГ: (какое-то время смотрит перед собой, хочет встать, очевидно, глубоко затронутый). Лучше я сейчас пойду домой. (Охвачен своими мыслями). Мне бы хотелось кое-что спросить вас, но, право, я не знаю…

ХЬЮМАН: Почему? — Выкладывайте!

ГЕЛЬБУРГ: Родители мои — выходцы из России… Словом, там была одна женщина, о которой говорили… что она… ну… одержима неким… вроде как духом умершего…

ХЬЮМАН: … Грешным духом…

ГЕЛЬБУРГ: Вот-вот. Поэтому она лишилась рассудка и вообще… — Вы верите во все это? Они вынуждены были позвать рабби, и тот изгнал духа из ее тела. Верите вы во все это?

ХЬЮМАН: Верю ли я? — Нет. А вы?

ГЕЛЬБУРГ: Да нет. Просто вспомнилось.

ХЬЮМАН: Я даже не знаю, что должен был бы из нее изгонять.

ГЕЛЬБУРГ: Скажите откровенно: она поправится?

ХЬЮМАН: Нам надо будет еще поговорить об этом после того, как я завтра утром побываю у нее. Одно я должен еще сказать. Я подхожу к болезням очень нетрадиционно, и прежде всего, если в этом задействована психика. Мы заболеваем вдвоем, втроем, вчетвером — не в одиночку. Понимаете? Я хочу попросить вас об одном одолжении…

ГЕЛЬБУРГ: О каком?

ХЬЮМАН: И вы не обидитесь?

ГЕЛЬБУРГ: (зажато). А почему я должен обижаться?

ХЬЮМАН: Пожалуйста, давайте ей побольше любви. (Он пристально смотрит на Гельбурга). Сможете? Сейчас это очень важно.

ГЕЛЬБУРГ: Да?

ХЬЮМАН: Постарайтесь не сердиться.

Гельбург поворачивается и выходит. Хьюман возвращается к письменному столу, делает записи. Входит Маргарет.

МАРГАРЕТ: Отвратительный тип.

Хьюман пишет, не поднимая головы.

Знаешь, этот человек — диктатор. Я как раз вспомнила, что была на похоронах его бабушки. Он стоял перед моргом и командовал, кому на какой машине ехать: «Вы сядете с тем, а вы с этим». И все подчинялись, словно он был самый главный.

ХЬЮМАН: Ты узнала, где что идет?

МАРГАРЕТ: В «Беверли» — Джинджер Роджерс и Фред Астор. В «Риальто» — Джим Кегни, но это опять про гангстеров.

ХЬЮМАН: Постепенно у меня возникает неприятное ощущение от всей этой истории. Я не очень-то силен в психиатрии и не уверен, должен ли и дальше заниматься этим.

МАРГАРЕТ: Почему бы и нет? Она очень красивая женщина.

ХЬЮМАН: (столь же саркастично, как и она). Ну и что? Это что, причина ей отказать? (Смеется, берет ее за руку). Но нечто меня все-таки завораживает: абсолютно здорова и все же парализована. Все-таки, я бы попробовал. В конце концов, я не собираюсь открывать… перевалочный пункт и отправлять все сложные случаи специалистам. Эта женщина больна, и я хочу ей помочь.

МАРГАРЕТ: Но если в ближайшее время ты не разберешься, то передашь ее специалистам, обещаешь?

ХЬЮМАН: Конечно. (Потом увлеченно, с воодушевлением.) У меня такое предчувствие: тут есть что-то, что я понимаю. — Давай пойдем посмотрим Кегни.

МАРГАРЕТ: Ой! Не Фреда Астора?

ХЬЮМАН: Да-да. Я это и имел в виду. Иди сюда.

МАРГАРЕТ: (после того, как он обнял ее). Нам надо уже идти…

ХЬЮМАН: Маргарет, ты же лучше всех.

МАРГАРЕТ: Ну и что мне с того?

ХЬЮМАН: Если тебе это так уж неприятно, то я передам это кому-нибудь еще.

МАРГАРЕТ: Ты все равно это не сделаешь. Я знаю.

Он задирает ей юбку.

Перестань, Харри, нам надо уже идти.

Она освобождается, он целует ее грудь.

ХЬЮМАН: Сказать тебе, чтобы мне хотелось с тобой сделать?

МАРГАРЕТ: Скажи. Но только хорошее.

ХЬЮМАН: Мы найдем себе остров, разденемся и поскачем на таком белом коне…

МАРГАРЕТ: Вместе.

ХЬЮМАН: Ты сидишь впереди.

МАРГАРЕТ: Естественно.

ХЬЮМАН: А потом пойдем плавать.

МАРГАРЕТ: Это замечательно, Харри.

ХЬЮМАН: Потом я вызову акулу, она подплывет близко-близко, так что мы только-только успеем выбраться из воды, и так обрадуемся, что спаслись, что бросимся в песок и…

МАРГАРЕТ: (закрывает ему рот). Иногда ты просто великолепен. (Целует его.)