Осколки

ХЬЮМАН: Всю последнюю неделю они уничтожали еврейские магазины в Берлине.

ГЕЛЬБУРГ: Да-да, об этом я вчера читал.

ХЬЮМАН: Да, вызывает большое опасение. А пожилых мужчин заставляют чистить тротуары зубной щеткой на Курфюрстендам. А это вроде Пятой авеню у нас. И всё боевики в униформе.

ГЕЛЬБУРГ: Мою жену это очень беспокоит.

ХЬЮМАН: Знаю, поэтому и говорю об этом. (Помедлив.) А вас?

ГЕЛЬБУРГ: Ну, конечно, это просто ужасно. А почему вы спрашиваете?

ХЬЮМАН: (улыбнувшись). Не знаю. У меня такое чувство: может она боится, что будет действовать вам на нервы, если заговорит о таких вещах.

ГЕЛЬБУРГ: Почему это? Она что, сказала, что действует мне на нервы?

ХЬЮМАН: Не буквально, а…

ГЕЛЬБУРГ: Не могу себе представить, что она…

ХЬЮМАН: Минуточку, я не утверждаю, что она сказала…

ГЕЛЬБУРГ: Да не действует она мне на нервы, но что я могу изменить? Кстати, она не хочет признавать, что на это можно посмотреть и с другой стороны.

ХЬЮМАН: С какой другой?

ГЕЛЬБУРГ: Это, конечно, не извиняет то, что там происходит, но немецкие евреи иногда тоже, знаете… (Указательным пальцем он задирает нос). Они, конечно, не столь нахальны как польские или русские, но мой приятель в текстильной индустрии… короче, немецких евреев не устраивает просто какое-то хорошее место, это должна быть руководящая должность, не то это оскорбление, и при этом они даже английского не знают.

ХЬЮМАН: Да, но я думаю, многие из них занимали там руководящие посты.

ГЕЛЬБУРГ: Конечно, но изначально они все-таки беженцы, не так ли? И при нашей безработице следовало бы предположить, что они будут несколько более благодарными. Согласно последней статистике — двенадцать миллионов безработных, вероятно, даже больше, но Рузвельт не может это признать после тех невероятных сумм, которые он вбухал в рабочую занятость и в другие мероприятия повышения благосостояния — но, боже сохрани, она не действует мне на нервы.

ХЬЮМАН: Я всего лишь хотел упомянуть об этом. Просто у меня сложилось впечатление…

ГЕЛЬБУРГ: В одном вы можете мне поверить: с волками по-волчьи я не вою. У меня на все свой взгляд, и мне не надо смотреть на вещи глазами других.

ХЬЮМАН: Это ясно. Вы необычный человек. (Ухмыляется.) При этом выглядите республиканцем.

ГЕЛЬБУРГ: Ну и что? Тора требует, чтобы еврей был демократом? Я не стал тем, что я есть на самом деле, потому что всегда был со всеми одного мнения.

ХЬЮМАН: Как это здорово, вы независимы (Он кивает, берет сигару.) Знаете, для меня загадка, как эти немцы, с которыми я познакомился в Хайдельберге… Я там делал свою докторскую…

ГЕЛЬБУРГ: Вы с ними хорошо ладили.

ХЬЮМАН: Это были наиприятнейшие люди из всех, кого я знал.

ГЕЛЬБУРГ: Вот видите.

ХЬЮМАН: У нас было великолепное студенческое хоровое общество, фантастические голоса: субботними вечерами мы пили пиво, потом гуляли по улицам и пели. Люди аплодировали нам из окон.

ГЕЛЬБУРГ: Ах!

ХЬЮМАН: Я просто не могу себе представить, что эти же люди вторглись в Австрию, а теперь по плану Чехословакия, потом Польша. Думаю, там, в Германии, к власти пришли какие-то фанаты, и иногда они доходят до жестокости.

ГЕЛЬБУРГ: Не поймите меня превратно, я с пониманием отношусь к этим беженцам.

ХЬЮМАН: (обрывает его). Вчера я довольно долго разговаривал с Сильвией. Предполагаю, она рассказала вам об этом?

ГЕЛЬБУРГ: (настороженно). Э-э-э… Нет. Она ничего не говорила. И о чем же?

ХЬЮМАН: (озадачен тем, что Сильвия ничего не сказала)… Ну, о ее состоянии… и совсем чуть-чуть о вашей связи.

ГЕЛЬБУРГ: О моей связи?

ХЬЮМАН: … Но совсем немного…

ГЕЛЬБУРГ: И что же она сказала?

ХЬЮМАН: Ну, что вы… очень хорошо понимаете друг друга.

ГЕЛЬБУРГ: О!

ХЬЮМАН: (воодушевлен, заметив легкое напряжение Гельбурга). Я заметил, что она наредкость хорошо информированная женщина. Особенно для наших мест.

ГЕЛЬБУРГ: (гордо кивает в знак согласия, рад, что может сказать о ней что-то положительное). Ну, вообще-то, поэтому мы и вместе. Я всегда говорю — и не преувеличивая — если бы Сильвия была мужчиной, она могла бы стать директором федерального банка. С ней можно говорить, как с мужчиной.

ХЬЮМАН: И еще как.

ГЕЛЬБУРГ: (его изощренная усмешка). Не то чтобы мы все время только и разговариваем, но стоит Сильвии отвернуться, она углубляется либо в книгу, либо в газету. Кому из здешних женщин известно имя депутата в Конгрессе от их округа? Да и мужчины недалеко от них ушли. (Пауза.) Так как там обстоит дело?

ХЬЮМАН: Доктор Шерман подтвердил мой диагноз. Прошу вас сейчас очень внимательно меня выслушать, хорошо?

ГЕЛЬБУРГ: (испуганно). Ну, конечно, поэтому то я и здесь…

ХЬЮМАН: Мы не нашли никаких органических причин ее неспособности передвигаться.

ГЕЛЬБУРГ: Никаких органических причин…

ХЬЮМАН: Мы почти убеждены, что речь идет о психических изменениях.

ГЕЛЬБУРГ: Но она парализована, у нее утрачена чувствительность в ногах.

ХЬЮМАН: Да, мы называет это истерическим параличом. Истерический не означает, что она бьется и вопит.

ГЕЛЬБУРГ: Да, знаю, это значит, что… э-э… (Замолкает.)

ХЬЮМАН: (на мгновение рассердившись). Я вам объясню, что это значит. Это происходит от греческого слова, обозначающего матку, поскольку истерия считается симптомом страха у женщин. Это, конечно, не так, но таково происхождение названия. Получается, что люди, которых преследует страх, или на которых довлеет шок, воображают себе, что они оглохнут или ослепнут… и затем на самом деле не могут слышать или видеть. Во время войны это иногда называли бомбовой контузией.

ГЕЛЬБУРГ: Но… Вы же не думаете, что она… сошла с ума.

ХЬЮМАН: Филипп, мы должны сейчас говорить… Если действительно надо помочь вам, я вынужден буду задать несколько очень личных вопросов. Может, они окажутся для вас слишком интимными. Но я знаю слишком мало о семье Сильвии, а мне надо знать больше.

ГЕЛЬБУРГ: Она говорила, вы лечили еще ее отца…

ХЬЮМАН: Не так уж долго: несколько посещений незадолго до его смерти. Очень приятная семья. Это ужасно, что с ней произошло. Понимаете, что я имею в виду?

ГЕЛЬБУРГ: Вы можете сказать мне все открыто: она что, сумасшедшая?

ХЬЮМАН: А вы, Филипп? Или я? Кто из нас не безумен в той или иной степени? Разница заключается лишь в том, что наше безумие позволяет нам еще ходить и исполнять повседневные обязанности. Но кто знает? Может, такие как мы, — самые безумные из всех?

ГЕЛЬБУРГ: (ухмыляется). Почему это?

ХЬЮМАН: Потому что мы не знаем, что мы не в себе, а другие знают.

ГЕЛЬБУРГ: Ничего не могу сказать по этому поводу.

ХЬЮМАН: Ну, не важно.

ГЕЛЬБУРГ: Во всяком случае не думаю, что я не в себе.

ХЬЮМАН: Этого я и не говорил.

ГЕЛЬБУРГ: (усмехнувшись). Что же вы имели в виду?

ХЬЮМАН: Не просто с вами говорить, не так ли?

ГЕЛЬБУРГ: Отчего же? Если я чего-то не понимаю, то надо спросить.

ХЬЮМАН: Да, конечно.

ГЕЛЬБУРГ: Ну, такой уж я — я не получаю денег за то, чтобы со мной было легко говорить.

ХЬЮМАН: Вы занимаетесь недвижимостью?

ГЕЛЬБУРГ: Руковожу ипотечным отделом в «Бруклин Гаранти».

ХЬЮМАН: Да, точно, она мне рассказывала.

ГЕЛЬБУРГ: Мы крупнейшие кредиторы восточнее Миссисипи.

ХЬЮМАН: Правда? (Старается не сдаваться.) Сейчас я объясню, что собираюсь делать: я намерен по возможности оградить вашу жену ото всей этой психиатрической белиберды. В принципе, я ничего не имею против них, но думаю, иногда дело идет быстрее с некоей долей здорового человеческого разума и просто с сочувствием. Можем мы поговорить напрямую? Tuches offen tisch. Вы ведь понимаете идиш?

ГЕЛЬБУРГ: Да, это значит — спустить штаны.

ХЬЮМАН: Точно. Словом, давайте-ка забудем про безумие и посмотрим на вещи трезво. Это крепкая, здоровая женщина, у которой есть все. И вдруг она не может больше стоять на своих двоих. Почему?

Молчит. Гельбург ерзает.

Не хочу ставить вас в неудобное положение…

ГЕЛЬБУРГ: (рассерженно улыбается). Вы не ставите меня в неудобное положение — что вам надо знать?

ХЬЮМАН: (собирается и выкладывает). В подобных случаях здесь часто присутствует сексуальный компонент. Я полагаю, у вас есть отношения?

ГЕЛЬБУРГ: Отношения? Да, у нас есть отношения.

ХЬЮМАН: (мягко улыбается). Часто?

ГЕЛЬБУРГ: Какое это имеет значение?..

ХЬЮМАН: Сексуальность может иметь значение. Но вы не обязаны отвечать.

ГЕЛЬБУРГ: Да ладно… Ну, по-разному, наверное, два-три раза в неделю.

ХЬЮМАН: (обескуражен). Отлично. Как вы думаете, ее это устраивает?

ГЕЛЬБУРГ: (пожимая плечами, отчужденно). Думаю, да. Конечно.

ХЬЮМАН: Это был дурацкий вопрос. Прошу прощения.

ГЕЛЬБУРГ: (краснеет). А что, она что-то говорила об этом?

ХЬЮМАН: Да нет, это мне уже потом пришло в голову.

ГЕЛЬБУРГ: Я, конечно, не Рудольф Валентино, но все же.

ХЬЮМАН: Рудольф Валентино, вероятно, тоже не был… Как все было перед тем, как это случилось? Как снег на голову или…?

ГЕЛЬБУРГ: (с облегчением переходит на другую тему). Когда начинаешь вспоминать, то спрашиваешь себя: не началось ли это тогда, когда появились фото в газетах. Про нацистов. Я заметил… что она начала… часто отключаться каким-то странным образом. И… даже не знаю… она приходила в ярость от…

ХЬЮМАН: От вас.

ГЕЛЬБУРГ: Ну-у… (кивает) в целом, да. Я лично считаю, подобные фото нельзя публиковать.

ХЬЮМАН: Почему?

ГЕЛЬБУРГ: Она смертельно боится того, что за три тысячи миль отсюда. И к чему это все приведет? И эти антисемиты, которые слоняются по Нью-Йорку, у них тоже будут возникать дурные мысли.

Небольшая пауза.

ХЬЮМАН: Расскажите, как все произошло. Вы ведь собирались в кино…

ГЕЛЬБУРГ: (сделав глубокий вздох). Да. Мы уже собирались спускаться по лестнице и вдруг… (Ему трудно, и он умолкает.)

ХЬЮМАН: Мне очень жаль, но…