К.: Совсем не так. Еще не так скоро.

М.: А сколько?

К.: Около двух лет.

В тот день на ланче у Фортнума К. сообщил мне также, что ему известна дата его смерти, которую он никому не откроет. Я предположила, что ему осталось два-три года, несмотря на то, что он выглядел моложавым, бодрым, без возраста в тот день — казалось, цифра в десять лет правдоподобнее. Он совсем не выглядел стариком, а скорее, бессмертным духом. Он был, как и всегда, наблюдателен, разглядывая с прежним живым интересом людей в ресторане.

Осенью в Броквуде К. стал обучать Скотта Форбза некоторым своим упражнениям по йоге. Он был строгим учителем. Скотт находил его гибкость удивительной. Правда, К. отказался от стойки на голове, что раньше проделывал долгие годы. К. записал на пленку разговор со Скоттом, в котором показал, чего ожидает от учителя в одной из своих школ. Он начал разговор, спросив Скотта, знает ли группа учителей, несущих ответственность за школу, пусть интеллектуально, о чем он говорит. Скотт ответил, что они несут ответственность перед «другим», когда он там. Затем К. поинтересовался что происходит внутри самого Скотта; что он чувствует относительно К.? Каково его отношение к учению К. и всей работе, проводимой в Америке, в Индии и в Броквуде. Почему он, Скотт, находится в Броквуде? Зависим ли он от К.? А что если К. завтра умрет? Соприкоснувшись с К., «с дуновением, с дыханием, чувством, умрет ли дело после смерти К. или цветок продолжит расти, размножится?.. Или будет расцветать без посторонней помощи? Не будет зависеть от обстоятельств? Ничто не испортит его, раз он уже там. Учение может пройти через различные обстоятельства, но всегда будет присутствовать». Скотт ответил, что учение еще не окрепло.

«Не надо пользоваться словом «еще», — наставлял его К., — «еще» связано со временем. Позволите ли вы ему окрепнуть, стать сильным, пустить глубокие корни, расцвести? Или все зависит от обстоятельств?» Они продолжили разговор:

С.: Нет, сэр, будет сделано все...

К.: Нет, нет и нет, сэр. Не вы делаете что-нибудь. Оно само, зерно само, словно в утробе, вам не нужно ничего делать. Оно растет. Оно там. Оно должно расти. Оно должно процветать — более точное слово... Знает ли Скотт, что семя там? Не препятствует ли Скотт его расцвету своей излишней активностью, организованностью вместо того, чтобы дать ему достаточно воздуха для расцвета? Что обычно происходит, так это то, что организации приглаживают саму вещь... Нужно быть уверенным, что зерно там, а не выдумано мыслью. Если зерно сильное, тогда с ним действительно ничего не нужно делать... Тогда внутри вас не будет противоречий. У учеников может быть конфликт, а не у вас. Они могут высказывать свое мнение. У вас его быть не может... Нужно прислушиваться к ученикам, понимать, что они говорят, как слушают друг друга и не реагировать на это, из прошлого Скотта, но слушать их очень, очень осторожно... Можете ли вы освободиться от своих взглядов, что очень нелегко... Вот для чего требуется вся энергия... Обусловленность вашим американским образованием, вашим американским обучением, так называемой культурой... Обсуждайте обусловленность, взвешивайте, советуйтесь друг с другом. Не говорите: «Я должен избавиться от условленности» — так никогда делать нельзя... Зная об обусловленности, не позволяйте ей реагировать, вмешиваться. Думаю, требуется преднамеренное действие, поскольку вы намереваетесь руководить Броквудом. В вас есть энергия и есть устремленность. Сохраняйте ее. Не позволяйте ей постепенно увядать из-за такого бремени».

К. беспокоило, что организация и дело школ могут поглотить учение Это не были организации, которые бы сплачивали фонды. «Объединяющим фактором должен стать разум», — сказал он Мери и Скотту, — быть действительно свободным — такая свобода и есть разум. Всем нам свойственен разум. Вот что нас объединяет, а совсем не организация. Если вы поймете, что важно освободить каждого, а свобода в свою очередь предполагает любовь, понимание, внимание, сотрудничество, сострадание, — тогда именно разум объединит всех нас». К. попросил Мери записать: «Независимость без свободы бессмысленна. Обладая свободой, вы не нуждаетесь в независимости».

21 сентября К. спросил на совещании преподавательского состава: «Как вы мгновенно, не тратя времени, заставляете учеников понимать, что собственный интерес — корень конфликта? Не только понимать, но и немедленно изменить?» Он продолжал, что из сотен учеников старейшей школы Риши Вэли ни один не претерпел изменения. Оставшись наедине с К. после совещания, Мери спросила, какой смысл иметь учеников, если ни один из них за все эти годы не изменился? Если, несмотря на все его влияние, ни один студент не прошел через трансформацию; как могут остальные, которые, очевидно, тоже не изменились, изменить учеников? «Если вам это не удалось, то разве вероятно, чтобы мы смогли?», — спросила она. «Не знаю», — ответил К. шутливо, явно не желая обсуждать этот вопрос.

Школа в Броквуде продолжает процветать после смерти К. Она значительно меньше школ в Индии с контингентом в 60 человек, где мальчиков и девочек поровну, представляющих 20 национальностей в возрасте от 14 до 20 лет; она имеет специальный стипендиальный фонд. Ряд учеников учится в Открытом университете, живя и работая в Броквуде.

Кит Кричлоу снова в октябре побывал в Броквуде, показав детальный проект и образцы двух по-разному окрашенных кирпичей ручной работы, которые он хотел использовать для изготовления ручной работы черепичной крыши. Все это получило всеобщее одобрение. В видеозаписи К. недавно высказал свое мнение о том, каким хочет видеть Центр:

«Это будет религиозный центр, где люди не будут чувствовать заранее приготовленной, воображаемой, своего рода «святой» атмосферы. То будет религиозный центр, правда, не в ортодоксальном смысле слова, центр, в котором есть пламя, а не зола от него. Пламя — живое; бывая в центре, вы будете забирать свет, пламя с собой, или сможете зажечь свою свечу, быть самым исключительным человеческим существом, не раздробленным, а подлинно целостным, без тени печали, боли и т д. Вот что значит религиозный центр».

К. высказал мысль также и о комнате тишины: «Вот источник К. Простите, я совсем не имею в виду себя лично. Вот источник правды; он светит, живя там». К. сказал Кричлоу, что не хочет, чтобы здание выглядело «претенциозным» или как деревенская гостиница. «Разве быть как следует одетым означает чистоту?» — спросил он. Кричлоу ответил, что если здание «уважительно к людям, люди будут уважительно относиться к зданию. Именно чувства взаимного уважения удалось полностью добиться в завершенном здании Центра, открывшемся в декабре 1987 года. Здание показывает, чего могут добиться посвятившие себя работе умельцы, вдохновленные проектом, в котором их пригласили принять участие. Входя в здание, сразу же попадаешь в удивительный мир Кришнамурти.

МИР ТВОРЧЕСТВА

К. не разрешил Мери Зимбалист поехать с ним зимой в Индию, поскольку в прошлый раз, год назад, она там болела. Она спрашивала себя, увидит ли когда-нибудь снова К., он стал таким слабым. «Когда соберусь умирать, тут же сообщу по телефону», — приободрил ее он, — я не умру внезапно. Я в хорошем состоянии, мое сердце и все остальное в порядке. Все будет решено кем-то другим. Не могу об этом говорить. Мне нельзя, понимаешь? Все обстоит гораздо серьезней. Есть вещи, которых ты не знаешь. Огромные вещи, но я не могу рассказать. Трудно найти мозг, подобный этому; он будет поддерживаться до тех пор, пока жизнеспособно тело; пока некто не скажет: «Достаточно».

Когда 19 октября Марк Эдвардс делал фотографии К. за четыре дня до отлета его в Индию, он нашел, что К. выглядит замечательно. Тем не менее, в течение недели, проведенной в Нью-Дели, он почти не спал и ничего не ел; вот почему по приезду его в Раджхат 2 ноября доктор Пачуре, ожидавший его, нашел его ужасно слабым. С того дня врач не покидал К. до самой смерти, делая ежедневные записи о состоянии его здоровья.

Находясь в Раджхате, К. выполнил одну из своих главных задач в Индии — найти новую главу (как называли его там — «ректора») Раджхатской школы. Им стал доктор Р. Кришна, племянник Радхи Бурньера, профессор физики в Индийском университете Бенареса, который согласился, с одобрения вице-канцлера, оставить свой пост и приступить к выполнению новых обязанностей в феврале.

Вместо того, чтобы каждый день писать письма Мери Зимбалист, как он делал раньше в Индии, когда ее не было рядом, К. начитывал длинные письма практически ежедневно на кассеты, которые отправлял ей по почте. Причиной тому была трясущаяся рука. 9 ноября он сообщил Мери из Раджхата, что его кровяное давление резко понизилось, ноги «ходят ходуном» и он с трудом ходит; накануне он упал на ступени, потому что не смог их перешагнуть. Доктор Пачуре давал ему некоторые упражнения, массировал его ноги, надеясь что скоро они окрепнут. Он не мог больше есть вместе с другими, ел он в постели. Люди все время приходили в его комнату, чтобы с ним повидаться; там же проходили дискуссии. Пупул Джаякар, Нандини Мехта, Радхика Херцбергер, Сунанда и Пама Патвардхан — все они находились в Раджхате. К 11 числу с ногами стало лучше, и он весь окреп. Он говорил о красоте реки, когда около 6.15 встало солнце. Он читал «Линкольна» Гора Видала, находя книгу «действительно изумительной».

Несмотря на слабость, К. выступил с двумя публичными беседами в Радхжате, принял участие в ряде дискуссий с индийскими попечителями и некоторыми буддистскими учеными, включая Яганната Упадхьяя. Индийское правительство выделило деньги Г. Аравиндану, известному режиссеру, для создания полнометражного фильма — о жизни К. под названием «Видящий, идущий один». К съемкам приступили год назад и заключительные кадры сняли в Раджхате во время последнего визита К.

Когда К. в конце ноября поехал в Риши Вэлли, его слабость проявилась, по словам доктора Пачуре, в дневных прогулках, когда он «склонялся вправо так, что мог упасть». К тому же он все время чувствовал холод, возможно, из-за потери веса. Он жаловался Мери, что ночью его не согревают ни одеяла, ни грелка, температура падала до 48 по Фаренгейту даже по утрам. Он ел один в своей комнате, как и в Раджхате, и намеревался так же есть в Мадрасе. Но, казалось, он не представлял как он болен, поскольку 4 декабря сообщил Мери, что собирается 20 января выехать из Мадраса в Бомбей, а оттуда в Лондон 12 февраля; проведя 4 дня в Броквуде, он хотел вылететь в Лос-Анджелес, чтобы увидеться с ней 17 февраля (в день, когда ему было суждено умереть). 11 числа он сказал, что чувствует себя значительно сильнее; ноги стали «чуть тверже».

В середине декабря учителя со всех школ Кришнамурти собрались в Риши Вэлли на конференцию. Скотт Форбз, один из тех, кто прибыл из Англии, был до боли поражен ухудшением физического состояния К. Он позже напишет:

«Люди в Риши Вэлли были озабочены его слабостью; все ученики и преподаватели относились к нему очень мягко и бережно. В воздухе витало чувство дурного предзнаменования. Об этом не говорили открыто, по крайней мере со мной, — но непрозрачно намекали, что не ожидали возвращения Кришнамурти в Риши Вэлли. Должно быть, Кришнамурти готовил к этому людей, потому что они постепенно приняли как должное что он, вероятно, больше никогда не приедет в Индию.

Радхика выступала в роли хозяйки, ведя конференцию, и стараясь так же хорошо заботиться о Кришнаджи, как и выполнять обязанности в школе. Несколько раз я отмечал про себя, что она отлично справлялась со всем, держа в руках очень, очень трудную ситуацию настолько хорошо, как это только было возможно».

Ко всеобщему удивлению, К. принял участие в учительской конференции, трижды выступив и «установив все на иную основу с сияющей глубиной», как выразился один из английских учителей. В последнем случае К. спросили, есть ли разум, который не рожден знанием, и, следовательно, свободный от личного интереса. К. провел различие между умом и мозгом, назвав последний физическим механизмом, главным образом, вместилищем мысли. Ум — это совершенно иное, не имеющее отношения к мысли в сфере времени. Он спросил: «Разве в добродетель вовлечено время?» Он высказал мысль, что, вопреки человеческому опыту, добро никак не соотносится со злом, ни как реакция на него, ни как противоположность. Он поднял на конференции ряд дискутируемых вопросов, таких как учебный план, в чем, по К. была основная цель школ, — как сформировать новый мозг и что означает расцвести в добродетели.

В Риши Вэлли К. разговаривал и с детьми. Он подчеркивал, как когда-то говорил нам в 1924 году в Пержине, что нет ничего хуже, чем вырасти посредственным. Можно достичь высоких государственных постов и остаться посредственным. Это вопрос бытия, а не достижения.

Между Радхикой Херцбергер и Скоттом состоялась небольшая дискуссия о небольшом учебном центре, который предстояло построить в Риши Вэлли на средства Фридриха Гроэ. Небольшие центры предлагалось построить в Раджхате и в Уттар Каши в Гималаях, неподалеку от Дерадуна, на участке земли, преподнесенном в дар индийскому фонду и труднодоступному зимой. Все здания финансировались Фридрихом.

Во время вышеупомянутых дискуссий на подоконнике в спальне К. обычно сидела птичка-удод с длинным клювом и высоким хохолком, ударяя клювом в стекло, словно желая войти. Это случалось и во время других визитов. К. никогда не кормил птицу; и казалось, у нее не было причин проникать в комнату; однако, почти все время она была там. К. разговаривал с птицей, говорил, что ей нравится звук его голоса. Она была, как обычно, на своем месте, ударяя в стекло во время последнего вопроса К. Ее очень отчетливо слышно в записях на кассете.

19 декабря, за два дня до отъезда в Мадрас, К. сообщал Мери в своем ежедневном звуковом письме:

«Я сильно худею, быстро устаю. К середине января ты узнаешь, поеду ли я в Бомбей или полечу сингапурской воздушной линией из Мадраса в Сингапур, из Сингапура в Лос-Анджелес. Меня это привлекает — не приземляться в Лондонском Хитроу, чтобы потом пять дней спустя садиться в самолет снова до Лос-Анджелеса... посмотрим как выйдет. Я неплохо себя чувствую — ни сердечной, ни головной боли; состояние мозга хорошее, мозг работает отлично, печень и все остальное в порядке, но я, похоже, не в состоянии набрать вес. Я худею, поэтому будет мудро добраться до Сингапура, а оттуда прямо через Тихий Океан... Ты узнаешь, ведь я каждый день пишу тебе, разговариваю с тобой. Чем меньше я путешествую, тем лучше; меня сейчас все утомляет».

В записи есть заминка, когда К., очевидно, разговаривал с удодом: «Входи сюда. Я здесь. Входи же. Входи, старушка, я с этой стороны. Входи и садись. (Простите, я разговариваю с птицами) У тебя острые глазки, правда?»

К 21 числу, как он сообщил Мери, К. отменил выступление в Бомбее, приняв решение лететь в Лос-Анджелес через Сингапур. «Нельзя терять вес, — продолжал он, — я потерял немало; если так пойдет и дальше, это настолько меня ослабит, что я не смогу ходить. Так не годится».

Теперь он просил Скотта Форбза поехать с ним в Охай вместо возвращения в Европу с другими учителями. Он обменял свои и доктора Пачуре билеты, чтобы лететь Сингапур-эрлайнз, и купил один билет для Скотта. К счастью, у Скотта оказалась америкен-экспресс-кард, с помощью которой все можно было уладить. К. не мог вынести холод Европы. Он собирался покинуть Мадрас прямо с мадрасских бесед, и совещания индийских попечителей.

Доктор Пачуре организовал для К. консультацию у известного врача, как только они прибыли в Мадрас. Теперь К. весил около 97 фунтов и температурил. Врач, подозревая злокачественную опухоль, хотел взять анализы, но К. отказался предпринимать что-либо, способное помешать ему во время бесед. В результате он выступил с тремя вместо четырех бесед, выступая вечерами в саду Висанта Вихар, и попросил Скотта сдвинуть день вместо 17 на 10 января. (Он буквально мчался в Охай, чтобы передать себя в руки доктора Дойтча, — записал доктор Пачуре). Несмотря на болезнь, К. продолжал ежедневные прогулки во второй половине дня по берегу, идя от дома Радхи Бурньера.

В начале января все остановившиеся в Висанта Вихар, за исключением К., отправились на премьеру фильма Аравиндана в Мадрасе; фильм был закончен в рекордно короткие сроки. В фильме есть несколько удачных кадров, хотя жалко, что не названы места, где мы видим гуляющего и разговаривающего К.

К. закончил третью беседу от 4 января 1986 года — последнюю в своей жизни беседу — словами:

«Творчество — это нечто наиболее святое. Самая священная вещь в жизни; и если в вашей жизни царит беспорядок, измените ее. Измените сегодня, не завтра. Если вы не уверены, выясните и будьте уверены. Если не думаете прямо, думайте прямо, логически. До тех пор, пока вы все это не подготовите, не установите, вы не сможете войти в мир творчества. Оно заканчивается».

(Последние два слова еле различимы, скорее произнесены на выдохе, чем выговорены. Их можно расслышать лишь на кассете. Вряд ли их расслышали присутствующие.) Затем, после долгой паузы, он добавил:

«Это последняя беседа. Не хотите ли посидеть тихонько все вместе некоторое время? Хорошо, господа, посидим тихонько чуть-чуть».

На совещании индийского фонда, последовавшего после бесед, К. настоял, чтобы дома, в которых он жил, не стали местом паломничества, чтобы вокруг его имени не было никакого культа. Он попросил, чтобы в правила и распоряжения фонда был включен меморандум следующего содержания:

«Ни при каких условиях фонд или другие учреждения в его ведении, ни один из его членов не имеют полномочий на интерпретацию учения Кришнамурти. Это в соответствии с заявлением Кришнамурти о том, что никто и нигде не имеет полномочий устанавливать себя в качестве авторитета по его учению».

ОБШИРНАЯ ПУСТОТА

К. сильно страдал от острой желудочной боли во время 24-часового перелета в Лос-Анджелес с короткими остановками в Сингапуре, где совершалась пересадка с самолета на самолет, и в Токио. Мери Зимбалист встречала его в аэропорту, и как только они остались вдвоем, выезжая из аэропорта (остальные остались заниматься багажом), он сказал, что в следующие два-три дня она не должна его покидать, потому что он может «ускользнуть». Он сказал: «Оно не хочет обитать в больном теле, не способном функционировать». В ту ночь у него была температура 101 (F) [35]. 13 января состоялась консультация у врача в Санта Пауле, куда К. ездил вместе с доктором Дойтчем; исходя из результатов анализов, сделанных в больнице в Санта Пауле, врач назначил на 20 число сонограмму печени, желчного пузыря и поджелудочной железы в Охайской больнице. Результаты анализов показали «уплотнение на печени», поэтому на 22 было назначено К.А.Т. сканирование. Но утром 22-го К. проснулся в час ночи от непрекращающейся боли в животе. Вызванный по телефону доктор Дойтч сказал, что помощь можно оказать лишь в условиях больницы. Все взвесив, К. дал согласие; а позже днем его поместили в палату усиленного ухода за больными в больнице Санта Пауле.

Рентгеновский снимок показал непроходимость кишечника; через нос вставили трубочку, чтобы откачать жидкость; усиленное питание стали вводить внутривенно, когда обнаружилось серьезное недоедание. Вес его упал до 94 фунтов. После всех неприятных процедур К. сказал Скотту: «Придется вынести и это. Слишком многое приходилось выносить». (Прочитав после его смерти эти слова, я сразу вспомнила строки, написанные миссис Кирби относительно К. в омменском лагере в 1926 году: «Какая жизнь, бедняга Кришнаджи! Несомненно, что он — Жертва») К. был признателен, согласившись на введение морфия, поскольку другие болеутоляющие средства не помогали. Поскольку он не пользовался никакими болеутоляющими, несмотря на муки, вызываемые «процессом», он, должно быть признал, что причиняемая болезнью боль не является духовно необходимой; в самом деле, он говорил, что «другой» не может «пройти» через боль.

К. провел в больнице 8 ночей, во время которых Мери, доктор Пачуер и Скотт по очереди несли дежурство в его комнате, сидя в шезлонге; днем дежурили Эрна и Теодор Лиллифелт. 23 числа наступил кризис, поскольку появилась опасность комы от гепатита. Доктор Пачуре сообщил К., что у него, возможно, неизлечимая форма рака. Мери и Скотт огорчились, посчитав такое заявление преждевременным, пока доктор Пачуре не объяснил им, что много лет назад пообещал К. сразу же сообщить о надвигающейся опасности смерти, и, поскольку, вероятно коматозное состояние, он почувствовал себя обязанным выполнить обещание. Когда Мери и Скотт вошли в комнату К., он сказал: «Похоже, я собираюсь умереть», словно он не ожидал скорого конца, а принял этот факт за должное, как и многое другое. Позже он сказал: «Интересно, почему «другой» не отпускает тело?» Он также сказал Мери: «Я наблюдаю. Весьма любопытно. Другой и смерть борются». Когда рак был подтвержден, К. осведомился у Мери: «Что я сделал не так?», как будто он не досмотрел за телом, вверенным ему «другим». Он попросил Мери и Скотта остаться с ним до конца, потому что он хотел, чтобы о «теле» позаботились так, как он заботился сам. Он высказал просьбу без малейшей сентиментальности и жалости к себе.

24-го непроходимость желудка начала рассасываться, и желтуха отступила. Хирург заменил внутривенную капельницу на руке трубкой большого размера, введенной в ключицу, чтобы могло пройти большее количество жидкости; в результате освободились обе руки, что принесло облегчение, а на следующий день убрали и трубку из носа, в результате чего К. «почувствовал себя новым человеком». Он также согласился на переливание крови, чтобы поддержать силы. 27-го, в большом фургоне, разъезжавшем по местным больницам, К. сделали К.А.Т. сканирование. Как обычно, К. очень заинтересовался механическими устройствами, использованными во время процедуры — тем, как носилки поднимали в фургон и т.д. Сканирование подтвердило наличие уплотнения на печени с отвердением поджелудочной железы, которая, скорее всего, и была источником злокачественной опухоли. Когда доктор Дойтч сообщил об этом К., тот попросил разрешения вернуться в Сосновый коттедж; он не хотел умирать в больнице.

Находясь в больнице, он попросил Скотта записать его волю о том, что следует сделать с прахом. Его предстояло разделить на три части, отправив в Охай, Броквуд и Индию. Он не хотел никаких похоронных церемоний и «прочей чепухи», а место, где его предадут земле, не должно стать святым местом, куда станут приходить люди для поклонения и подобной ерунды. (В Индии прах К. развеяли над Гангом). Несмотря на это, он хотел из чистого любопытства узнать от Пандита Яганната Упадхьяя, как традиционно хоронят в Индии «святого» человека; последнему послали письмо, запрашивая требуемую информацию.

Утром 30-го, свободный от боли и чудесным образом набравший 14 фунтов в результате искусственного кормления, К. возвратился в Сосновый коттедж. Больничную койку поставили в его комнату на место обычной кровати, которую переставили в гардеробную, и организовали 24 — часовое дежурство. К. так ликовал, вернувшись домой, что попросил Мери поставить запись неаполитанских песен в исполнении Паваротти, а также сэндвич с помидором и немного мороженного. От кусочка сэндвича его затошнило (больше он не брал пищи в рот); к вечеру боль вернулась, и ему снова ввели морфий.

Как только К. узнал, что ему суждено умереть, находясь все еще в больнице, он попросил доставить к нему четырех человек из Индии — Радхику Херцбергер, доктора Кришну (нового ректора в Раджхате), Махеша Саксену, которого назначили в Мадрасе секретарем индийского фонда, и Р. Упасани, директора сельскохозяйственного колледжа в Раджхате [36].

То были представители молодого поколения, которые, как он надеялся, продолжили бы работу в Индии, и у него было что им сказать. В то же время другие люди, которых он не звал, приехали в Охай, узнав о его скорой кончине; в их числе была Пупул Джаякар и ее племянник Асита Шандмала, в квартире которого К. останавливался в Бомбее, Мери Кадоган, секретарь английского фонда и попечитель Броквудского образовательного совета, Дороти Симмонс, Джейн Хаммонд, английская попечительница, много лет проработавшая с К., мой муж и я. Казалось невозможным оставаться в стороне, и хотя К. приветствовал нас, он действительно в нас не нуждался, а наше смятение, вероятно, принесло больше вреда, чем добра; мы наверняка легли бременем на плечи добрых людей в Охай, которым пришлось кормить и ухаживать за нами. Фридрих Гроэ, купивший дом в Охай, также находился здесь.

Приглашенные из Индии и Англии прибыли 31 января. Мы с мужем оставались в течение недели; у К. наступило ухудшение, и оставалось уповать лишь на чудо. Он сказал доктору Дойтчу, что боль, желтуха и морфий не повлияли на мозг. По ночам у него происходили «чудесные медитации», которые свидетельствовали о том, что «другой» по-прежнему рядом с ним. Все это подтверждается отчетом доктора Пачуре. За это время К. провел два совещания в своей спальне, записанных на пленку Скоттом Форбзом. На первом совещании, 4 февраля, присутствовали те, кто отвечал за издание и публикацию книг (Радхика и доктор Кришна стали индийскими представителями сформированного недавно Международного издательского комитета). К. однозначно высказал свои пожелания относительно публикаций: он хотел, чтобы издание его бесед и трудов продолжалось в Англии, в то время как в Индии следует сосредоточиться на их переводе на местные языки. В конце совещания он сказал, что представители индийского фонда понимают его якобы лучше других, поскольку сам он выходец из Индии. «Видите ли, доктор Кришна, я не индиец», — сказал он. «Я тоже» — вставила Радхика, — в этом смысле слова я тоже не могу себя назвать индианкой». «Тогда и я не англичанка», — заключила Мери Кадоган.

В тот день К. почувствовал себя в состоянии выйти наружу. Ему помогли спуститься со ступенек веранды в кресле-каталке; поскольку день оказался чудесным, он попросил оставить его в одиночестве под перечным деревом, довольно разросшимся, откуда он мог видеть долину и холмы. Скотт все же находился неподалеку, он боялся, что К. может качнуться, поскольку он сидел, скрестив ноги. Там и оставался К., почти не шевелясь, пока не попросил отвезти его обратно в дом. Это был последний раз, когда он выходил из дома.

На следующий день, когда Доктор Дойтч навестил его, К. спросил, сможет ли он снова путешествовать и проводить беседы. Врач ответил, что в меньшей степени, чем раньше, хотя он сможет писать и диктовать, или вести частные дискуссии. Врач стал другом, навещал К. почти ежедневно.

Утром 5-го числа К. созвал еще одно совещание, которое попросил Скотта записать. Нас присутствовало 14 человек. К. начал с сообщения о том, что сказал врач накануне, — никаких больше бесед и путешествий. В тот момент боль отпустила, и он сказал, что мозг был «очень, очень и очень ясным». «Так может продолжаться месяцы, пока живет это тело, — продолжал он, — Я все еще учитель. К. здесь, будто на сцене... Я все еще во главе. Я хочу, чтобы это очень ясно себе представляли. Пока живет тело, К. здесь. Мне это известно, потому что у меня все время идут чудесные сновидения — не сны, а предсказание будущего». Он хотел, чтобы его подробно информировали о том, сказал он, что происходит в Индии и Броквуде: «Не говорите что все идет нормально». Затем он попросил, как обычно вежливо, чтобы все посетители уехали. Когда он умрет, он не хочет, чтобы приходили люди, «отдавая честь телу». Затем он попросил Скотта не менять записанных на пленку слов. Он заставил Скотта, державшего около кровати микрофон, повернуться к нам и сказать: «Клянусь, что ничего не изменено на пленках. Ничего не было и ничего не будет изменено».

Нас поразило то, что К. сказал: «Я все еще учитель. К. здесь, будто на сцене». Можно ли было сомневаться? Хотя во время совещания он время от времени замолкал от физической усталости, он, вне сомнения, оставался самим собой. Никто не мог исказить правды, сказав, что он не был «весь здесь» в это время.

Выполняя пожелания К., мы с мужем на следующий день уехали. Я попрощалась с ним, не веря до конца, что никогда больше не увижу его; он по своему обычаю, послал Мери посмотреть, на какой марке машины нас доставят в аэропорт; он был доволен, когда узнал, что машина хорошая. Вскорости уехали и другие посетители. Азид Чайндмал уехал также, но скоро он вернется и останется до самой смерти К. Чего жаждал К., так это посещений доктора Дойтча, хотя он беспокоился, что отрывает его от других пациентов. Врача принимали как друга, не специалиста. К. подарил ему красивые часы фирмы Патек-Филипп (Врач не прислал счета за лечение К. во время его последней болезни.) Узнав, что К. почитатель Иствуда, как и он сам, врач привез несколько видеозаписей его фильмов, а также слайдов с видами Мосемайта, зная, как К. сильно любит деревья и горы.

Утром 7-го числа Мери Зимбалист спросила К. не хочет ли он дать ответ на вопрос, заданный в письме Мери Кадоган. К. попросил Мери прочесть вопрос. Он звучал так: «Когда Кришнаджи умрет, что действительно случится с исключительной концентрацией понимания и энергии, составляющих К.?» К. тут же ответил, а Мери набросала его слова на бумагу: «Это уйдет. Если кто-то войдет полностью в учение, возможно, он сможет прикоснуться к этому; но не надо пытаться дотронуться до этого». Затем, подумав, он добавил: «Если бы вы знали, что потеряли — это безмерная пустота».

Вопрос Мери Кадоган, вероятно, все еще занимал К., когда посреди утра он послал за Скоттом, попросив его кое-что записать на пленку. «Голос был слаб,» — замечает Мери, — но говорил он убедительно. Он делал паузы между словами, как будто требовалось усилие, чтобы их произнести.

«Я говорил им этим утром — в течение 70 лет, что сверхэнергия — нет, огромная энергия, огромный разум использовали это тело. Не думаю, что люди осознают, какая огромная энергия и разум проходили через это тело, словно 12-цилиндровый мотор. И так в течение 70 лет — какой длительный отрезок времени — теперь же тело более не в состоянии. Никто, пока тело не было тщательнейшим образом подготовлено, защищено и т.д. — никто не мог бы понять, что проходило через тело. Никто, не притворяйтесь. Никто, повторяю следующее: никто среди нас или слушателей не знает, что происходило. Мне известно, что это так. Через семьдесят лет пришел конец. Не разуму и энергии — они еще здесь каждый день, особенно ночью. Но после 70 лет тело не в состоянии выдержать — более не в состоянии. Не может. У индийцев множество суеверий на сей счет — что пожелаешь, и тело уходит. Это все чепуха. Не удастся найти подобное этому тело, или такой высший разум, действующий в теле сотни лет. Вы не увидите это снова. Когда он уйдет, это уйдет вместе с ним. Никакого сознания не остается за тем состоянием. Только делают вид или воображают, что могут соприкоснуться с этим. Возможно, и смогут каким-то образом, если они будут жить учением. Но никому не удалось. Никому. Вот так».

Когда Скотт попросил кое-что разъяснить, опасаясь, что мысль поймут неправильно, К. сильно огорчился, сказав: «У вас нет права вмешиваться». Когда он просил Скотта не вмешиваться, он явно хотел, чтобы данное заявление стало известно всем заинтересованным.

К. осталось прожить девять дней. Он хотел умереть, и спросил, что произойдет, если уберут трубку для искусственного кормления. Ему сказали, что произойдет быстрое обезвоживание организма. Он знал, что у него есть право на удаление трубки, но он не хотел причинять беспокойства Мери и врачу; кроме того, тело «все еще было поручено ему», следовательно, до самого конца он продолжал заботиться о нем — чистить зубы, небо и язык три-четыре раза в день, как делал всегда; занимаясь ежедневными упражнениями Бейтса для глаз; закапывая левый глаз каплями против глаукомы. Когда доктор Дойтч сообщил, что продувание хирургической перчаткой поможет очистить основание легкого от жидкости, собравшейся из-за того, что К. был прикован к постели, К. надувал перчатку каждый час, пока не иссякли силы.

Ежедневно после полудня по рекомендации доктора Дойтча, К. вывозили в каталке в большую гостиную, где он сидел, наблюдая за пламенем в камине. Когда его впервые вывезли, он попросил оставить его, хотя разрешил Скотту стоять сзади, если вдруг откинется назад. Впоследствии Скотт писал: «Он сделал что-то с комнатой. Можно было видеть, что он что-то делает, и с тех пор комната не была той же самой. У него была вся присущая ему сила и значительность, несмотря на то, что он сидел в кресле-коляске, укутанный в одеяла, с капельницей, он был великолепен и величественен, заполняя полностью комнату и заставляя все вибрировать. Он излучал яркий свет». Когда через полчаса К. пожелал прилечь, он удивил всех, пройдя без посторонней помощи в свою комнату.

10 февраля пришел ответ от Пандита Яганната Упадхьяя на запрос К. о традиционном обращении с телом религиозного человека после смерти. Узнав об этом, К. заявил, что ничего подобного не желает. Он не хотел, чтобы после смерти видели его тело, а на кремации должно присутствовать совсем ограниченное число людей.

Когда он совсем ослаб, чтобы садиться в кресло-каталку, его выносили в гостиную на диван в гамаке из постельного белья. 14 февраля боль возвратилась, и ему снова ввели морфий. В те десять минут, пока лекарство не начало действовать, он сказал Мери: «Слишком хорошо, чтобы быть правдой, — печаль, я думал, что потерял тебя». Мери уверена, что он имел в виду следующее: «Я думал, что избавился от страдания; слишком хорошо, чтобы быть правдой». На следующий день он заговорил со Скоттом о состоянии мира, спросив: «Думаете, обо всем этом известно Доктору Дойтчу? Думаете, он понимает это? Надо бы поговорить с ним на эту тему». Так он и сделал, когда днем врач пришел. Скотт вспоминает:

«То, что Кришнаджи сказал на ту тему доктору, было десяти-пятнадцатиминутным экстрактом всего того, что он говорил о природе мира. Изложено выразительно, точно, полно. Удивленный и пораженный я слушал, стоя в ногах кровати, в то время как доктор Дойтч сидел рядом у его постели. Помню как Кришнаджи сказал доктору Дойтчу: «Я не боюсь смерти, потому что жил со смертью всю жизнь. Я никогда не приносил с собой никаких воспоминаний». Позже врач скажет: «Я чувствовал себя, словно был последним учеником Кришнаджи». Действительно прекрасно. Необыкновенно поражало то, что Кришнаджи, несмотря на слабость и близкую кончину нашел в себе силы подвести итог всему, что совершил. Это также говорит о Любви, которую он испытывал к врачу».

К. умер во сне вскоре после полуночи в ночь 17 февраля. Его конец опишем со слов Мери:

«Как обычно, там находились Пачуре, Скотт и я; как обычно, К. думал о благополучии «другого». Он велел мне: «Иди спать, спокойной ночи, иди ложись, поспи». Я сказала, что пойду, но буду неподалеку. Он заснул, а когда я сделала движение, чтобы сесть слева от него и взяла его руку, он не пробудился. Верхняя часть кровати была приподнята, чтобы было удобнее. Глаза приоткрыты. Мы сидели с ним. Скотт справа, а я слева; доктор Пачуре дежурил, входя и выходя, а медбрат Патрик Линвилль находился в соседней комнате. Медленно сон Кришнаджи перешел в кому, дыхание замедлилось. Доктор Дойтч тихонько прибыл в 11 часов. Ночью отчаянное желание, чтобы наступило улучшение, сменилось на желание чтобы он в конце концов освободился от страдания; доктор Дойтч, Скотт и я находились в комнате, когда сердце Кришнаджи перестало биться в десять минут первого.

В соответствии с его волей, лишь несколько человек увидело его после смерти и горстка людей присутствовала на кремации, состоявшейся в Вентуре в восемь часов наступившего утра».

МОЗГ НЕ МОЖЕТ ПОНЯТЬ

Смерть Кришнамурти в некотором роде так же загадочна, как и его жизнь. По иронии судьбы, чувствуя большую часть своей жизни, что легче «ускользнуть», чем оставаться живым, он был вынужден жить, стремясь «ускользнуть». Он верил, что знает, когда умрет; и все же смерть подступила, удивив его. Когда в своей последней записи в Охай он говорил о «проклятых индийских суевериях», он, естественно, имел в виду традиционную веру индийцев в то, что святой человек может вызвать, смерть по желанию. К. мог умереть, попросив отсоединить трубку для искусственного питания, но это, как он осознавал, означало самоубийство, насилие над вверенным ему телом — святое доверие.

К. выразил удивление, что «другой» желает оставаться в больном теле; почему он не отпустит его? Он интересовался, не вызвана ли болезнь каким-то неправильным поступком. Можно спросить, разрешил ли «другой» умереть, потому что тело стало бесполезным, или он позволил развиться смертельной болезни потому что все было уже сказано, а учение завершено? И в том, и в другом случае «другой» явно не оставил его в конце.

К. верил, что нечто решает, какие события произойдут с К., нечто, о чем он не мог говорить; в то же самое время он повторял как удивительно бы было, если бы было нечто, которое абсолютно все решало бы за К. Возникает противоречие, правда? Тогда, может найти еще ряд несоответствий в заявлении К. о самом себе.

К. никогда не сомневался, что всегда был защищен. Он был убежден, что с ним ничего не может случиться, когда он летит самолетом или перемещается другим образом, поскольку ему приказано говорить; подобная защищенность распространяется и на его спутников. То была его обязанность, вот почему он не подвергал себя опасности даже ради удовольствия, как в случае с дельтапланом. Он никогда не сомневался в важности своего учения и тела, порученного его заботам. Он даже говорил, что потребовались века, чтобы создать такое тело. (Всегда говорилось «учение», «тело», но никогда «мое учение», «мое тело».) Казалось, он был как внутри, так и снаружи собственной тайны. Он не хотел делать тайны; тем не менее, тайна существовала; он, казалось, не мог разрешить ее сам, не считая это своим делом, хотя побуждая к этому других, когда смог бы подтвердить их решение.

К. говорил, что учение пришло как «откровение»; если бы он сидел, обдумывая его, оно бы не пришло к нему. Но, однако, очевидно, что откровение приходило к нему ежедневно, когда он писал «Записные книжки». Что побудило его внезапно написать «Записные книжки»? Не принимая во внимание содержание, это огромная рукопись объемом в 323 страницы, без единой помарки. Как говорил К., напрашивается вывод, что он был средством, которым пользовалось нечто, и от которого исходило учение. Однако он большей частью был настолько пропитан этим «нечто», что слился с ним, а когда оно удалялось, то всякий раз возвращалось, когда о нем говорили серьезно, открывая себя К. особенно во время ночных незваных медитаций. Иногда К. как бы выражает удивление, появлениям «нечто», например, когда он описывает в «Записных книжках», как прибыл из мирного Гштаада в парижскую квартиру на восьмом этаже, где «сидя спокойно во второй половине дня, разведывая крыши домов... совершенно неожиданно благословение, сила, иное пришли с мягкой ясностью, заполнив комнату и оставшись в ней. Это здесь, когда я пишу эти строки».

Я слышала, что высказывалось мнение, в котором откровение К. сравнивалось с даром художника, особенно музыканта; ведь точно также можно попытаться выяснить, как возникла гениальность Моцарта. Если учение является плодом мысли К., в такой точке зрения есть доля истины; но я никогда не слыхала, чтобы гений проходил через «процесс», подобно К.

Загадка Кришнамурти сразу же будет разгадана, если принять теорию о том, что Лорд Майтрейя занял приготовленное для него тело. Тогда все, имеющее отношение к «процессу», встанет на свои места; все послания, «проносимые через» в Охай, Эрвальде и Пержине, собственное убеждение К., что боль необходимо выдержать, не пытаясь ее снять или ослабить. Феномен может быть объяснен в послании к Нитье, «переданном» в Охай: «Работа, которая сейчас идет, огромной важности и исключительной тонкости. Впервые подобный эксперимент проводится в мире».

Сам К. полностью не отвергал эту теорию, не более, чем то, что он является Мировым Учителем. Он просто говорил, что она «слишком конкретна», «недостаточно проста», на самом деле так чувствуется. В 1972 году К. выступал перед группой людей в Охай, и ему задали вопрос о том, кто он есть. К. ответил: «Чувствую, мы соприкасаемся с чем-то, что мыслящий ум никогда не сможет понять... Есть нечто, удивительное хранилище, которое, соприкасаясь с умом, открывает нечто такое, что интеллектуальная мифология — изобретение, предположение, догма — не в состоянии открыть. Существует нечто, недоступное мозгу». Тем не менее, когда я задала ему вопрос два года спустя, он сказал, что, хотя не может разобраться сам (вода не знает что значит вода), абсолютно уверен, что Мери Зимбалист, я и другие откроют правду, если действительно задумаются, сказав: «Давайте попробуем, и тут же добавил: только необходимо, чтобы ум был пуст». Вот так мы снова возвращаемся к «пустому уму». К. неоднократно обращал мое внимание на пустоту ума мальчика, пустоту, которую, как он говорил, никогда сам не потерял. Что же сохраняло эту пустоту? — спрашивал он. Что защищало ее? Когда он писал о тайне, он всегда начинал с пустого ума. Слова, которые он произнес за девять дней до смерти, так же запали мне в память, как и все остальное: «Если бы все знали, что потеряли — безбрежную пустоту».

К. утверждал, что теософия, вскормившая его, никогда его не обуславливала. Невозможно, чтобы как-то подсознательно она на него не повлияла (хотя он не признавал такого понятия как подсознание); когда он покидал тело, как же быть с его словами о Лорде Майтрейи, учителях и т.п.? Но и это не объяснит, почему он покидал тело, почему шел «процесс».

Еще один аспект касается энергии, которая часто входила в него или проходила через него. Говоря серьезно о том, кто он есть, К. говорил: «Вы можете почувствовать это в комнате — пульсацию». В своей; последней записи он сказал: «Я не думаю, что люди осознают, какая удивительная энергия и разум прошли через это тело». Услыхав это слова на кассете, я сразу вспомнила ту силу, которая прошла через меня в Броквуде у двери гостиницы тогда, когда я менее всего ожидала этого. Если подобная сила, эта удивительная энергия использовала тело К. с момента, когда в 1922 году начался «процесс», удивительно, как он смог так долго прожить. Была ли энергия тем, «другим»? Не эта ли энергия вызывала боль во время «процесса»? Продолжалась ли энергия, «процесс» с 1922 года и до конца его жизни с постепенным уменьшением только из-за того, что тело медленно открывалось для того, чтобы вобрать в себя большую пустоту? Убила ли бы его эта энергия, проходившая через него, если бы вошла сразу, без того, чтобы тело было настроено на ее получение?

Теперь мне кажется, можно задать вопрос: знал ли К. о себе и своем предназначении больше, чем открыл людям? Когда он говорил нам с Мери Зимбалист, что подтвердит истину, если мы откроем ее, что мы сможем облечь ее в слова, действительно ли он так думал, когда говорил: «Мне говорить нельзя, но если откроете сами, тогда я смогу сказать». Итак, что же? Наверное, самое важное он сказал однажды Мери, когда она спросила его перед отлетом в Дели в конце октября 1985 года, увидится ли с ним снова: «Внезапно я не умру. Все предрешено за меня кем-то другим. Об этом нельзя говорить. Мне не разрешено, понимаешь? Все гораздо серьезней, есть вещи, о которых не знаешь. Громадные, и я не могу сказать. Все обусловлено «кем-то» (заметьте, не «нечто»).

Очевидно, К. было известно многое о себе, о чем он никогда не говорил, хотя в последней записи он чуть-чуть приоткрыл занавес.

Многие люди поймут, что любая попытка решить загадку Кришнамурти — не только потеря времени, но и в целом не столь важна. Важно учение, а не его выразитель. Но для всех, кто знал юного Кришну, принимал участие в предшествовавших событиях и не может принять, что учение родилось в его мозгу, мучительная загадка остается до тех пор, пока кому-то не удастся «освободить, сделать пустым собственный мозг». К. говорил: «Эта вещь в комнате. Если вы спросите, что она есть, ответа не получите. Она скажет: «Вы слишком малы». Да, вот то смиренное чувство, с которым остаешься; слишком мал, слишком мелочен, с вечно чирикающим мозгом.

В том же духе К. сказал в последней записи: «Все они делают вид или пытаются вообразить, что могут соприкоснуться с этим. Возможно, как-нибудь и смогут, если будут жить учением». Но, не принимая во внимание его происхождения, учение Кришнамурти появилось в критический момент человеческой истории. Как он однажды сказал репортеру из Вашингтона: «Если человек коренным образом не изменится, не произойдет мутация клеток головного мозга, мы уничтожим себя. Психологическая революция возможна сейчас, а не через тысячу лет. Человечество прошло путь в тысячи лет, но осталось дикарем. Итак, если мы но изменимся сейчас, мы останемся дикарями не только теперь, но и через тысячу лет». И если спросят: как же трансформация одного человека окажет влияние на весь мир, можно ответить только словами Кришнамурти: «Изменитесь, тогда увидите, что случится».