М.Л.: Он появляется снаружи, вне вас?

К.: С художниками и поэтами происходит иначе, поскольку они сами его выстраивают. Осознание его (К.) революционного учения должно приходить медленно, постепенно. То не подобное языку изменение. (Он снова повторил, как ему предлагали в Гштааде полетать на дельтаплане). Я бы взлетел как птица и это было бы таким удовольствием. Но я понял, что я не должен этого делать не нужно. Нельзя делать то, что неблагоприятно для тела. Я чувствовал так, принимая во внимание предназначение К. Мне нельзя заболеть, иначе не состоится беседа, вот (Поэтому я предпринимаю меры предосторожности. Здесь есть тело, чтобы говорить; оно было выращено с целью вести беседу. Все остальное не важно, поэтому телу требуется защита. С другой стороны, я чувствую, что есть защита, существующая независимо от меня. Особая форма зашиты, словно будущее более или менее определено. И защита не только для тела. Мальчик родился с такой особенностью — ему требовалась защита, чтобы выжить для выполнения своего предназначения. Каким-то образом тело защищено, чтобы выжить. Какой-то элемент наблюдает за ним. Нечто защищает его. Проблематично сказать, что это Майтрейя — слишком конкретное, достаточно простое объяснение. Но я не в состоянии заглянуть за занавес. Не могу. Я пытался с Пупул (Джаякар) и другими индийскими учеными, которые настаивали. Я говорил, что «то» не Майтрейя, Бодхисаттва. Защита слишком конкретна, слишком отработана. Но защиту я чувствовал всегда.

Я была склонна верить, что К. использовали, причем, начиная с 1922 года, действуя чем-то снаружи. Это совсем не значит, что он был медиумом. Медиум отделен от того, что он или она «проводит», в то время как К. или что бы ни проявлялось посредством него, были едины. Его сознание было пропитано другим как губка водой. Бывали, тем не менее, случаи, когда вода, казалось, пересыхала, оставляя его таким, каким он сохранился в моих первых воспоминаниях — рассеянным, мягким, подверженным ошибкам, скромным, простодушным, уступчивым, преданным, заходящимся в смехе над глупейшими шутками, и в то же время единственным в своем роде при полном отсутствии тщеславия и самоуверенности. Но затем я обратила взор к «Дневнику», «увидев» в нем состояние сознания, полностью принадлежащее лично К., источник его учения, и мне стало трудно принять теорию о том, что его использовали.

В конце года К. подвергся еще одному психическому воздействию во время прибивания в Индии. 21 февраля 1980 года в Охае он продиктовал Мэри отчет о случившемся (Мэри в тот год не сопровождала его в Индию), называя себя в третьем лице:

«Из Броквуда 1 ноября 1979 года К. отправился в Индию. Проведя несколько дней в Мадрасе, он выехал прямо в Долину Риши. В течение долгого времени он бодрствовал среди ночи, пребывая в том особенном состоянии медитации, которое сопутствовало ему долгие годы. Это было нормальным явлением в его жизни. Это не сознательное, преднамеренное преследование медитации или бессознательное желание достигнуть чего-то. Совершенно ясно, что такое приходит само, без вызова. Он искусно владел мыслью, запоминая медитации. Таким образом, в каждой медитации была новизна и свежесть. Было чувство нарастания движущегося, непрошенного и незваного. Иногда сила настолько высока, что голова разрывается от боли; иногда возникает чувство огромной незаполненности, обладающей неизмеримой энергией. Иногда он просыпается, смеясь от бездонной радости. Такие особого рода медитации, разумеется не вызываемые специально, возрастали. Только в те дни, когда он путешествовал или возвращался поздно, они прекращались; точно также тогда, когда он просыпался рано и путешествовал.

С прибытием в Долину Риши в середине ноября 1979 года импульс возрос, и однажды ночью в странном спокойствии, царившем в той части мира, в тишине, не нарушаемой уханьем сов, пробудился он, чтобы найти нечто совершенно отличное и новое. Движение достигло уровня источника энергии.

Не следует путать или даже просто думать о боге или высочайшем главном, брахмане, которые являются проекциями человеческого ума из-за страха и тоски, нескрываемого желания обрести полную безопасность. Это совсем не то. Желание не способно достичь его, слова не обладают нужной силой, равно как и цепочка мыслительного потока. Меня могут спросить, почему я с такой уверенностью утверждаю, что в этом источник всех энергий? Можно только ответить с полным смирением, что это так.

В течение всего периода пребывания К. в Индии вплоть до конца 1980 года он каждую ночь пробуждался с чувством абсолютного. То не состояние, не статичная, фиксированная, недвижущаяся вещь. В ней вся вселенная, неизмеримая для человека. Когда он возвратился в феврале 1980 года в Охай, после того, как тело более-менее отдохнуло, возникло ощущение, что нет ничего выше этого. Вот предел — начало, конец и абсолют. Есть лишь чувство невероятной безбрежности и необыкновенной красоты».

КОНЕЦ ИЗВЕСТНОГО

Когда в феврале К. вернулся в Охай, вобрав в себя новую громадную энергию, он почувствовал, что им недостаточно «пользовались». «Чем я собираюсь заниматься здесь в течение двух месяцев? — спросил он Мэри, — я растрачиваю себя впустую». Как и ожидалось, у него было много дел в связи с новой школой в Дубовой Роще, когда он вел беседы с преподавательским составом и родителями. Многие родители переехали в Охайскую Долину, чтобы их дети могли посещать школу, а они сами принимать большее участие в делах школы, чем если бы она была школой-интернатом. Марк Ли, преподававший в долине Риши американец, женатый на индианке, стал первым директором школы.

К., конечно, не терял попусту время, когда в марте к нему приехал Дэвид Бом, который имел с ним восемь длинных бесед. Эти беседы, наряду с состоявшимися позднее в Броквуде еще пятью, были опубликованы в 1985 году под названием «Конец времени» — одна из наиболее значительных книг К., поскольку она привлекла внимание новой аудитории. Беседы с их быстрыми вопросами и ответами, не позволяют себя цитировать. А развитие в них идей осуществляется очень медленно. В них говорится о конце мысли и времени, а именно психологическом времени и мысли, которые принадлежат прошлому. Все, что мы выучили, все, чем мы являемся сами, все содержимое нашего сознания есть прошлое, заключенное в нашей памяти в виде мысли, и поэтому мозг забит прошлым, что означает, что нет истинного видения, потому что мы все видим через облако мысли, неминуемо ограниченное «я». «Разве возможно, — спрашивал К., — чтобы время пришло к концу? Вся идея о времени как о прошлом не означает ли что нет завтра?».

Если мозг остается в эгоистической темноте, он приходит к конфликту. Может ли деградация клеток мозга и их одряхление быть предотвращено? К. предположил, что через способность проникновения в сущность возможно изменить клетки мозга физически, действуя в определенном порядке, чтобы исправить причиненный годами неправильного функционирования вред.

В предисловии к брошюре, содержащей два более поздних диалога между К. и Бомом, Бом освещает этот вопрос:

«...необходимо подчеркнуть, что современные исследования мозга и нервной системы во многом подтверждают положение Кришнамурти о способности просветления изменить клетки мозга. Так, к примеру, теперь известно, что в организме есть важные вещества, такие как гормоны и нейромедиаторы, которые коренным образом влияют на функционирование мозга и нервной системы. Эти вещества время от времени отвечают за то, что человек знает, что думает и что все это для него значит. Теперь точно установлено, что знания и эмоции оказывают глубокое воздействие на клетки мозга и их функционирование. Вполне возможно, что просветление, которое должно возникнуть в состоянии подъема умственной энергии и чувств, оказывает существенное влияние на клетки головного мозга».

Тем летом по пути в Гштаад К. в третий раз заехал в клинику Янкера. Рентгеновский снимок показал, что уплотнение, которое он ощущал под диафрагмой, обусловлено грыжей, что не представляло опасности. После встречи в Саанене его спросили в Броквуде, почему он в свои годы продолжает выступать. Он ответил: «Часто спрашивают: „Почему вы продолжаете пользоваться своей энергией после 50 лет, когда никто, кажется, не изменяется?“ — Я думаю, что когда видишь что-то истинное и прекрасное, то хочешь поведать об этом людям из сострадания и любви. И если есть те, кому не интересно, то и это верно. Разве вы спрашиваете растущий цветок почему он обладает таким ароматом? По той же самой причине рассказчик проводит свою беседу».

В последние шесть лет жизни К. был вынужден продолжать поездки, беседы и дискуссии, хотя он практически прекратил вести частные беседы. В июле 1980 года миссис Радха Бурньер, которую К. знал много лет и которую очень уважал, была избрана президентом Теософского общества. Она была дочерью Н. Шри Рама, бывшего президента, племянницей Рукмини Эрендейл, которая добивалась избрания. Ради нее К. согласился посетить Теософское общество, будучи зимой в Мадрасе.

Таким образом, 4 ноября Радха Бурньер поехала в Висанта Вихар, чтобы привезти его, и впервые за 47 лет он вошел на огражденную территорию Теософского Общества, где собрались люди, чтобы приветствовать его, и он прошел по участку к дому Радхи на берегу реки. Он едва помнил это место. Позже, когда бы он ни бывал в Висанта Вихар, он имел обыкновение проезжать каждый вечер к дому Радхи, прогуливаясь но пляжу, там, где его «обнаружили».

На следующий день К. вылетел в Шри Ланка, куда его пригласили выступить с беседой и где он не бывал с 1957 года. Это был триумфальный визит; он встретился с премьер-министром, дал по телевизору интервью государственному министру и в течение часа разговаривал с глазу на глаз с президентом. Он также провел четыре публичных беседы, привлекших огромное количество людей.

Позже, в Долине Риши, к К. присоединились попечители всех трех фондов, а 20 декабря миссис Ганди, ее сын Раджив с женой провели там ночь, добравшись до Маданапалла на вертолете. Пупул Джаякар помогала принимать гостей. К. и миссис Ганди долго прогуливались вместе, в то время как вооруженные охранники прятались в кустах.

Когда К. на пути из Индии в Охай сделал в Броквуде остановку в начале 1981 года, он восторженно рассказывал нам о визите миссис Ганди и оказанном ему приему на высшем уровне в Шри Ланке. Он находился под сильным впечатлением от того, что президент Шри Ланки пожелал встретиться с ним. В этом проявлялась одна из странностей К., его уважение к мирскому успеху и академическим регалиям других; однако от себя он отторгал тех, кто пользовался его славой или проявлял признаки значимости собственной персоны. Он, казалось, никогда не принимал, во внимание, что пожертвования для его работы часто были плодами безжалостного конкурентного бизнеса, о чем бы он сожалел, если бы знал. Тем не менее, если бы ни эти противоречия, в нем было бы меньше привлекательного, что, конечно, могло уменьшить и любовь к нему лично.

На встрече в Саанене в 1981 году К. сильно страдал от желудочных болей, но взятые в Сааненской больнице анализы не обнаружили источника боли. Несмотря на это, было запланировано, что перед поездкой в Индию до возвращения в следующем году в Охай ему прооперируют грыжу. По пути в Гштаад он неожиданно попросил Мери Зимбалист, сопровождавшую его, написать о нем книгу, в которой бы рассказывалось о том, что значит быть вместе с ним. Еще дважды в течение нескольких последующих лет он обращался к ней с такой просьбой — даже если в книге будет сотня страниц и она бы потихонечку ежедневно писала. Остается надеяться, что такая книга появится, потому что с 1966 года она более, чем кто-либо, проводила время вместе с ним. Теперь она все время была с ним в Гштааде, Броквуде и Охай. Ванда Скаравелли вскоре откроет для него с Фоской Таннегг, но она вернется обратно во Флоренцию во время встречи, чтобы позже вернуться и закрыть Шале.

В сентябре К. пришлось несколько разнообразить свою ежегодную программу, проведя две беседы в Амстердаме, где он уже не выступал в течение 10 лет. Большой РАИ-Холл был заполнен до отказа, поэтому часть присутствующих хлынула в соседний зал, где было телевидение по замкнутому каналу. С К. находилось несколько друзей из Англии. По пути на первую беседу, когда мы ехали в машине, он нас спросил о чем будет беседа. Я сказала ему: «Разве у вас нет идеи?» Он ответил: «Нет, никакой». Когда его хрупкая фигурка появилась одиноко на большой сцене, чтобы сесть на твердый стул, перед которым не было даже стола, все это было очень трогательно. Как обычно, несколько минут он помолчал, обводя глазами присутствующих, которые застыли в напряженном ожидании. Наконец он произнес: «К великому сожалению, у нас в распоряжении лишь две беседы, поэтому необходимо сжать то, что мы должны сказать о всей целостности бытия». Все больше и больше он подчеркивал, что разница между людьми носит лишь поверхностный характер. В первой беседе он пояснил:

«Содержимое нашего сознания составляет основу для всего человечества... Человек, в какой бы части планеты он ни жил, страдает, причем не только физически, но и внутренне. Он не уверен в себе, боязлив, смущен, озабочен, лишен чувства полной безопасности. Вот почему наше сознание является общим для всего человечества... вот почему мы не можем быть индивидуумами. Пожалуйста, осмыслите сказанное. Нас обучали, давали образование, как религиозное, так и академическое, чтобы мы почувствовали себя, отдельными душами, старающимися для себя; но все это иллюзия... Мы совсем не отдельные сущности с отдельным психологическим содержимым, идущие к своей цели; мы все, каждый из нас в действительности являемся частью всего человечества».

В той же беседе К. обратился к другой теме, на которую он уже говорил ранее, развивая ее снова и снова в последние годы жизни, — о жизни со смертью:

«Смерть означает конец известного. Она означает конец физического существования, конец памяти о том, кто я есть, потому что я ни что иное, как память. И я боюсь отпустить все то, что означает смерть. Смерть означает конец привязанностям, потому что это значит умирать при жизни, не ожидая 50 лет или около того, пока какая-нибудь болезнь прикончит тебя. Это жить со всей вашей силой, энергией, интеллектуальными способностями, с огромным чувством и вместе с тем умереть для всех умозаключений, склада ума, опыта, привязанностей, боли. Иными словами, пока живешь, живешь со смертью. Тогда смерть не есть что-то удаленное, это не что-то в конце жизни, результат несчастного случая, болезни или старости; смерть наступает в результате конца воспоминаний; отсюда вытекает, что смерть неотрывна от жизни».

То, от чего он действительно просил отказаться, так это не иметь человеческих привязанностей. Как многим хотелось бы так поступить, если бы они смогли. Все больше людей во всем мире начинает посещать его беседы.

К. был счастлив побывать в Голландии, где он провел в молодости немало времени. Как-то днем он поехал снова повидать Замок Эрде, в котором сейчас размещалась школа и где К. не был с 1929 года. Когда он ехал по красивой березовой роще, он полушутя интересовался почему он возвратил обратно поместье. Доехав до замка, он, тем не менее, отказался выйти из машины, опасаясь быть узнанным.

Вернувшись в Охай в начале 1982 года, проведя обычные напряженные месяцы в Индии, К. отправился в феврале в Лос-анджелесский медицинский центр при Калифорнийском университете для того, чтобы прооперировать грыжу. В операции не было срочной необходимости, но было ясно, что при внезапном ухудшении здоровья грыжа может представлять собой опасность. Мери Зимбалист провела четыре ночи на кушетке в той же больничной палате, что и К. Операция, как и предыдущая, прошла под спинномозговой анестезией. Для него это было немалым испытанием, а как только действие анестезии ослабело, боль стала сильной, он заговорил об «открытой двери». Мери попросила его закрыть ее. В тот вечер он сказал ей: «Это было очень близко. Не знаю, было ли у меня достаточно силы закрыть дверь, но к тому времени он уже сидел в постели, читая детектив».

Последующее обследование в вышеупомянутом медицинском центре показало высокий уровень сахара в крови, и К. предписали диету для диабетиков; посещение окулиста в скорости показало, что в обоих глазах начинается катаракта, причем в левом глазу есть подозрение на глаукому, вследствие чего ему прописали капли. В целом же состояние здоровья было вполне удовлетворительным для его возраста.

В конце марта К. выступил с двумя беседами в Нью-Йорке, где он не выступал с 1974 года; теперь он выступал в Карнегги-Холл, где присутствовало 3 000 человек. Все места были заполнены. В интервью Полу Л. Монтюмери для газеты «Нью-Йорк Таймс» 26 марта в гостинице Паркер-Меридиен, где он остановился, К. сказал: «Видите ли, я никогда не принимал авторитета других и никогда не стремился к авторитету над другими. Расскажу вам веселую историю. В годы правления Муссолини один из его людей попросил меня в Стрезе в Лаго Маджоре (это было летом 1933 года) выступить с беседами. Когда я вошел в зал, передо мной сидели кардиналы, епископы, генералы. Вероятно, они приняли меня за гостя Муссолини. Я говорил о власти, о ее пагубности и разрушительной силе. На следующий день, когда я выступал снова, всю аудиторию составляла одна пожилая женщина». Когда Монтгомери осведомился, полагает ли он, что дело его жизни изменило жизнь людей, К. ответил: «Немного, сэр, но не слишком».

Когда К. пришлось сжать то, с чем он хотел выступить в две беседы, ему это удалось лучше, чем в цикле бесед в Охай, на встречах в Саанене и Броквуде и циклах регулярных бесед в Индии. В первой из двух Нью-Йоркских бесед он говорил о психоанализе как составной части американского образа жизни:

«Если появляется какая-нибудь проблема, — мы мчимся к психоаналитику, современному священнику, надеясь что он разрешит наши глупые мелкие проблемы. Анализ предполагает наличие анализирующего и анализируемого. Кто же анализирует? Отделён ли он от анализируемого? Не является ли он сам анализируемым?» К. говорил об аналитике и анализируемом, повторяя то, что годами говорил о наблюдателе и наблюдаемом, думающем и его мысли. Между ними нет никакой разницы. Он утверждал, что таково свойство всего внутреннего дробления. «Когда вы сердитесь, — говорил он, — вы сами и есть гнев. Вы не отличаетесь от гнева. Когда вы тщеславны, завистливы, вы становитесь этим».

Он попросил аудиторию в Нью-Йорке не аплодировать ни до, ни после беседы «Если вы хлопаете в ладоши, вы аплодируете своему собственному пониманию... Рассказчику совсем не требуется быть лидером, гуру или любой другой подобной чепухой. Мы вместе приходим к пониманию нашей жизни, которая стала такой поразительно сложной».

В конце второй беседы он спросил, может ли встать и уйти; естественно, вопросы обрушились на него. Он умолял разрешить ему ответить не более, чем на два из них. Второй вопрос звучал так: «Сэр, не могли бы вы описать Бога? Существует ли Бог?» На это К. ответил:

«Мы изобрели бога. Мысль изобрела бога; это мы с нашими мучениями, отчаянием, одиночеством, беспокойством, изобрели то, что называем богом. Бог не создал нас по своему образу и подобию, как бы мне хотелось, чтобы это было так. Лично у меня нет никакой веры. Рассказчик стоит лицом к лицу с действительностью, проявлением природы в каждой реалии, каждой мысли во всех проявлениях — он полностью осознает все. Если вы свободны от страха, печали, нет нужды в боге».

Когда он встал, раздались аплодисменты, хотя он просил не делать этого.

В апреле в Охай состоялось, четыре одночасовых беседы на тему: «Природа разума» между К., Дэвидом Бомом, доктором Джоном Хадли, частным психиатром из Охай и Рупертом Шелдрейком, который состоял в то время консультантом при международном сельскохозяйственном институте в Хайдарабаде Дискуссии эти, записанные на цветную видеопленку, были субсидированы фондом Роберта Е. Саймона, частной организацией, выделившей огромные гуммы для содействия умственному здоровью. Немедленно поступили заявки на получение записей из разных университете и учебных центров по всей стране, которым хотелось либо купить, либо взять кассеты напрокат. Записи были показаны рядом кабельных телевизионных станций, включая Нью-Йорк.

К. был в особом настроении и бодром состоянии в день своего 87-летия в мае. Он сказал Мери «Теперь каждую ночь меня будит медитация». Именно во время медитации «другой» всегда находился рядом с ним. В дневнике на стр. 121 К. описал как он пробуждался среди ночи такой медитацией:

«Медитация того часа была свободой, словно входишь в неведомый мир красоты и спокойствия; и мир без образов, символов и слов, без волн памяти. Любовь была в смерти каждой минуты, а каждая смерть означала возвращение любви. Она не была привязанностью, в ней не было корней. Она расцветала безостановочно, и в ней не было границы, столь искусно построенной оградой сознания. Медитация была радость, и с ней пришло благословение».

В июне К. пришлось дать две беседы в Барбикан-холле — он впервые выступал в Англии в зале большем, чем в Доме Встречи Друзей; но, хотя зал был переполнен, сами встречи не имели успеха. Во время первой беседы испортился микрофон, во второй беседе К., которому не понравилась атмосфера места, был не в лучшей форме. Для артистов не было специального входа, и нужно было пройти по главному вестибюлю, чтобы войти и зал. Будучи не в состоянии проделать это, К. пришлось воспользоваться служебным лифтом. Доктор Пачуре из Раджхата обычно теперь сопровождал К. во всех поездках; в этом году доктор Дагмар Лихти, ушедший на пенсию из клиники Бирхер-Беннер в Цюрихе, которую основал ее дядя и где лежал К. в 1960 году, приехала на встречу в Саанене, а затем отправилась в Таннегг, чтобы поговорить о состоянии здоровья К. с доктором Пачуре; уровень сахара в крови К. по-прежнему оставался высоким. Они посоветовали К. отменить семинар ученых, который должен был состояться в Броквуде сразу же после встречи и отдохнуть в каком-то новом для себя месте. К. не возражал. Он начал понимать, что ему следует делать более длительные промежутки в своей деятельности. Несмотря на усталость после встречи в Саанене, он продиктовал еще ряд писем к Школам, по одному в день в период с 1 по 12 августа. Затем, в сентябре, он поехал с Мери во Францию, где остановился более, чем на 14 дней, в отеле в окрестностях Блуа. Неделю с ними провела Дороти Симмонс. То был последний настоящий отдых в жизни К. — ни бесед, ни дискуссий, ни интервью; пока он отдыхал, головные боли отпустили его.

Перед тем, как он в конце октября отправился в Индию, я умоляла его продолжить ведение «Дневника». Мне казалось, что он слишком много говорит, но совсем не пишет. Ведь насколько легче говорить, чем писать, а в его беседах не было красочных описаний природы. К. говорил, что ему стало трудно писать, потому что руки трясутся. Тогда почему, предложила я, не наговаривать текст на пленку? Такая мысль пришлась ему по душе, хотя он признал, что подобной возможности во время его пребывания в Индии не представится.

В Индии он не только провел все беседы в обычных местах, добавив к ним еще четыре весьма удачных беседы в Калькутте, где он никогда раньше не выступал, но и бесчисленные дискуссии с группой людей, окружавших его долгие годы, включая Пупул Джаякар, Сунанду, Паму Патвардхан и старшего брата Памы Ахьята, а также знаменитого Пандита, Яганната Упадьяю.

В Европе и Америке К. завтракал в постели и не поднимался вплоть до полудня, если только у него не была назначена встреча, в то время как в Индии он спускался прямо вниз, чтобы позавтракать со своими друзьями, и беседа начиналась. Дискуссии, в которых участвует несколько человек, задающих вопросы, — излюбленная в Индии форма углубления в изучение философского или религиозного учения. Несомненно, таков наилучший путь к интеллектуальному взаимопониманию, хотя в нем устранены усилия интуитивного характера, благодаря которым люди лучше усваивают то, о чем говорит К. Самого К. вдохновляли подобные дискуссии в Индии. Он любил входить медленно, логически, шаг за шагом в свою философию. В индийской манере было подвергать сомнению все сказанное. Вот что К. полностью одобрял, поскольку вера, однозначное принятие чужих слов, вызывали у него непреодолимые трудности на пути к открытию истины через понимание себя.

В школе Долины Риши дочь Пупул Джаякар Радхика, которой в американском университете присвоили степень доктора наук по санскриту и буддизму и которая вышла замуж за канадского профессора Ханса Херцбергера, была теперь директором по учебе наукам, тесно сотрудничая с Нараяном, стоявшим во главе школы. К. был восхищен тем, как идут дела в школе. В школе училось 340 платных учеников со всех концов Индии, треть из них — девочки, а 10% — стипендиаты. У школы в Долине Риши была репутация одной из лучших школ в Индии. Когда в феврале 1983 года К. вернулся в Охай, он приступил к диктовке продолжения «Дневника». Он начитал первый отрывок на новый магнитофон, находясь в одиночестве в комнате после завтрака в постели; он продолжал делать записи, хотя и не ежедневно, вплоть до начала апреля. Большинство отрывков открывается описанием природы, раскрывая то, что каждый день был действительно новым и неповторимым для него. Эти описания захватывают людей, настраивая их на нужную волну. В марте следующего года, снова в Охай, К. наговорил еще три части, пребывая в одиночестве в комнате. Начитанные за два года до смерти, записи содержат последние размышления К. личного характера, причем так случилось, что самый последний отрывок — о смерти. Он описал как гуляя прекрасным весенним солнечным утром, он увидел мертвый желто-ярко-красный листок, который лежал на тропинке. «Каким он был красивым, — заметил К., — такой простой в своей смерти, такой живой, наполненный красотой и жизненной силой, присущими дереву в целом и лету. Странно, что он не поблек». Он продолжал:

«Почему люди умирают так жалко и несчастливо, от болезни, старости, одряхления, сморщивания тела, в уродстве? Почему им не дано умереть естественно и красиво, подобно листку? Что в нас не так? Несмотря на всех врачей, лекарства и больницы, операции и агонию жизни, включая удовольствия, мы не в состоянии умереть с достоинством, просто, с улыбкой... Точно также, как мы обучали детей математике, письму, чтению и всему остальному знанию, нам следует обучать их великому достоинству смерти — не как отвратительному событию, с которым приходится столкнуться, но как к части нашей ежедневной жизни, когда мы смотрим на голубое небо или кузнечика на листке. Это часть обучения как рост зубов или все неприятности, связанные с детскими болезнями. У детей исключительно развито любопытство. Если вы понимаете природу смерти, вам нет нужды объяснять, что все умирает, прах к праху и т.д.; но вы даете мягко объяснение без всякого страха, заставляя их почувствовать, что живое и мертвое едины. Нет воскрешения мертвых, нет идолопоклонства, догматической веры. Все на земле, нашей красивой земле, живет и умирает, нарождается на свет и увядает. Чтобы понять движение жизни, требуется разум — не мысли, начитанность, знания, а разум любви, сострадания с присущей им чувствительностью... Взглянув на мертвый лист в его красоте и красочности, возможно, человек осознает, отдаст себе отчет в том, что представляет собой его собственная смерть, причем не в конце жизни, а в начале. Смерть — не что-то страшное, чего следует избегать, что можно отложить, а нечто переходящее изо дня в день. Вот от чего появляется необычное чувство безмерности».

ВЫ ДОЛЖНЫ СПЕШИТЬ, ЧТОБЫ ПОНЯТЬ

В апреле 1983 года К. снова поехал в Нью-Йорк, выступая в Фелт-форуме на Мэдисон-сквер гарден, вмещающем еще больше людей, чем Карнеги-холл. Два репортера, взявших у К. интервью для «Ист-вест джорнал», писали: «Мы познакомились с вежливым, застенчивым человеком, у которого бесконечный запас терпения, сочетающийся с неистовостью, чувством возложенной на него миссии... Его ясность и глубокие комментарии несколько раз вводили нас в смятение, оставляя чувство того, что перед нами действительно свободный человек, который без всяких усилий достиг того, что можно назвать духовной анархией, — глубоко моральный, сакральный взгляд на жизнь, свободный от ортодоксальных идеологий и религий».

На встрече в Охай, последовавшей за беседами в Нью-Йорке, был показан полнометражный фильм о жизни К., для создания которого Эвелин Блау, одной из попечительниц американского фонда, потребовалось пять лет. Фильм получил название «Вызов изменению»; он был поставлен Майклом Мендиззой, за кадром читал американский актер Ричард Чемберлейн. К. не покинул зала во время просмотра фильма, что случалось с ним редко, поскольку ему никогда не хотелось видеть себя по телевизору или слушать по радио свои интервью, равно как и видеть свои собственные книги. Фильм с его красивыми видами Швейцарии и Индии явно понравился К. В разных городах Америки во время показа фильм имел определенный успех.

Вскоре после того, как К. и Мери прибыли в июне в Броквуд, у Дороти Симмонс случился сердечный приступ. Хотя она хорошо поправлялась, она была не в состоянии нести на себе бремя управления школой, успешно справляясь со своими обязанностями в течение 14 лет. Она отошла от дел, хотя и продолжала жить в Броквуде вместе с мужем, который ушел на отдых несколькими годами ранее [33].

В конце концов директором был назначен молодой американец Скотт Форбз, женатый на девушке из Южной Африки по имени Кэти, которая преподавала танцы в школе. Динамичный молодой человек, проработавший в Броквуде около десяти лет, отвечая главным образом за видеотехнику (которая теперь была в цвете), Скотт много путешествовал, некоторое время жил в Париже, ведя небольшое антикварное дело в Женеве, пока не соприкоснулся с К., попав случайно на летнюю встречу в Саанене. Он услышал беседу, и она захватила его. Намереваясь работать на К., он полностью изменил образ жизни, сохранив, правда, свою энергию. Его жена взяла на себя ответственность за видеоотдел после его назначения директором.

Находясь в Гштааде после встречи в Саанене в 1989 году, К. познакомился с человеком, который помог осуществить то, что было самой заветной мечтой К. — построить центр для взрослых в Броквуде, совершенно независимый от школы, куда бы люди приезжали с единственной целью — изучать его учение. Таким человеком оказался немец средних лет Фридрих Гроз, проживавший в Швейцарии, за четыре года до этого отошедший от семейного бизнеса по производству сантехники, получившего международную известность. Прочтение одной из книг К. в 1980 году («Невозможный вопрос»), определило дальнейший ход его жизни, как следовало из его собственных слов. Он навестил К. в Таннегге, потому что хотел организовать школу Кришнамурти в Швейцарии. К. отговорил его делать такой шаг, зная как нелегко найти учителей. (Когда К. спросил, женат ли он, и получил отрицательный ответ, поскольку Фридрих находился в разводе, К. внезапно схватил его за руку и сказал: «Хорошо».) [34]

В следующем году, посетив Броквуд, Фридрих Гроэ предложил, что вместо открытия новой школы он даст средства для строительства учебного центра. К. с воодушевлением приветствовал такое предложение. Вблизи школьного здания было выбрано красивое место, за пределами его видимости, с простирающимся к югу видом на поля, где никогда не будет построек. К. поручил Скотту Форбзу найти архитектора и разработать проект.

Выполнив полностью программу в Индии зимой 1983-4 годов, К. вернулся, довольно усталый, в феврале в Охай, где столкнулся с проблемами, возникшими в связи с открытием средней школы, примыкавшей к начальной школе в Дубовой Роще. В марте К. был приглашен доктором М.Р. Раджи из Национального научно-исследовательского центра в Лос-Аламосе, штат Нью-Мексико, с целью принять участие в Симпозиуме на тему «Творчество в науке». Этот центр американских атомных исследований дал для К. абсолютно новую и вдохновляющую аудиторию. В 8 утра 19 марта и в течение более часа К. выступал перед 700 учеными на тему о том, что знание никогда не может быть созидательным, потому что оно несовершенно. Он закончил свою речь словами:

«Действительное творчество может быть только тогда, когда мысль хранит молчание... Наука есть движение все большего и большего накопления знания. «Большее» означает измерение; мысль поддается измерению, поскольку она материальна. У знания ограничена способность проникновения в сущность, ограничено собственное созидание, что ведет к конфликту. Мы говорим о холистическом восприятии, в которое совершенно не включены понятия «я», «меня», личность. Тогда только есть то, что называется творчеством. Это есть».

На следующее утро К. отвечал на вопросы перед более малочисленной аудиторией, включающей в себя действительных членов национальной лаборатории в Лос-Аламосе. Из 15 переданных ему вопросов он ответил на первый и последний. Ответ на первый вопрос: «Что такое творчество? Что такое медитация?» занял почти все отведенные полтора часа; К. повторял многое из того, о чем говорил накануне. О медитации он сказал: «Медитация — не сознательная медитация. То, чему нас учили, — это сознательная, преднамеренная медитация, когда сидишь, скрестив ноги или лежа лицом вниз, повторяя определенные фразы, — это специальное, сознательное усилие, чтобы медитировать. Рассказчик считает, что такая медитация — бессмысленна. Она — часть желания. Желание иметь мирный ум — то же самое, что и желание иметь хороший дом или добротную одежду. Сознательная медитация разрушает, не дает перейти к другой форме медитации».

Последний вопрос был поставлен так: «Если бы вы стояли во главе лаборатории, отвечая за обороноспособность страны и понимая ход вещей, как бы вы направляли деятельность лаборатории и научные исследования?» Вот часть ответа К.:

«Если бы у меня была группа людей, заявивших «давайте забудем национализм, религии, давайте, как и положено людям, решим проблему — будем жить вместе без разрушения; если бы мы посвятили всему этому время, как и те абсолютно преданные люди, которые собрались в Лос-Аламосе и были заняты тем, о чем мы говорим, тогда, вероятно, что-то случилось бы... Никому не дано глобально взглянуть на вещи — глобально чувствовать за все человечество — не за мою страну — ради бога. Если бы вы поездили по миру как рассказчик, вы бы изливали слезы до конца жизни. Пацифизм есть реакция на милитаризм, не более. Рассказчик не пацифист. Итак, давайте выясним причину — если мы вместе станем искать причину, то разрешим проблему. Но у нас всех различные мнения, которых мы придерживаемся, а также исторические направления. Вот так, сэр».

Один из присутствующих: Сэр, если можно так выразиться, вы убедили нас.

Кришнамурти: Я ни в чем не убеждаю.

Один из присутствующих: Я имею в виду, что когда действительно стараешься понять это и делаешь шаг в этом направлении кажется, что каким-то образом не хватает необходимой энергии... Что же на самом деле сдерживает нас? Мы можем видеть, что дом в огне, но мы не в силах сделать что-либо, чтобы погасить пожар.

Кришнамурти: Горящий дом, который, по нашему мнению там, на самом деле здесь. Сначала нужно навести порядок в собственном доме, сэр.

Снова К. выступал с беседами в Фелт-форуме в Нью-Йорке в апреле, после чего он был приглашен в качестве почетного выступающего общества «Pacem Terris» в зале библиотеки Даг Хаммарскольд Организации Объединенных Наций. И в этот раз он не сказал ничего нового, хотя форма изложения, как обычно, была иной.

Когда той весной К. приехал в Броквуд, он обнаружил у себя в комнате плеер для компакт-дисков, что принесло ему большую радость. Чаще всего он проигрывал Бетховена, предпочитая его Моцарту. Наряду с классической музыкой, К. любил индийскую музыку, в особенности песнопения. Скотт Форбз напишет мне после смерти К.: «В течение ряда лет я часто поднимался в спальню К., когда он завтракал, слушая музыку. Он имел обыкновение сидеть в кровати, держа на коленях поднос, а его ноги плавно, практически незаметно, танцевали под простыней в такт музыке. Тогда я тоже слушал либо часть того, что слушал он, либо целое произведение вместе с ним. Дело совсем не в отличной стереосистеме; скорее всего это было иное качество слушания, которое превосходило то, к чему я привык, и это происходило естественно, когда я слушал музыку вместе с ним».

К сожалению, Шале Таннегг продали, поэтому его более нельзя было снимать для встреч в Саанене. Шале в Шонриде, сразу за Гштадом, заменило его; дом открыли для К., как в свое время Таннегг, Ванда Скаравелли и Фоска. К. дом нравился меньше, чем Таннегг; он продолжал совершать дневной моцион через лес к реке, но теперь ему приходилось ехать до Таннегга, чтобы начать прогулку. Каждый раз, ступая ногой в лес, К. спрашивал: «Можно войти?»

В сентябре того года в Броквуде находились некоторые из индийских и американских попечителей, собравшись на международное заседание. Скотт Форбз разыскал архитектора, пока К. находился в Америке; архитектор разработал проект, но ему пришлось сделать макет, поскольку К. не разбирался в архитектурных чертежах. Когда К. показали макет, он отверг его; по его мнению, здание скорее напоминало мотель. Присутствующие попечители согласились с ним. Скотт решил заменить архитектора. Для архитектора, пожелавшего отойти от проектирования подобия мотеля, был выдан следующий перечень: двадцать небольших спален, снабженные душем и туалетом, гостиная, столовая, библиотека, размещение обслуживающего персонала, кухня и, более того, комната «тишины». К. писал: «Должна быть комната, где можно побыть в тишине. Таково ее предназначение... Словно печь, обогревающая весь дом... Если такой комнаты не будет, весь центр станет проходным двором, когда люди приходят и уходят, работают и действуют». К. настаивал, чтобы здание было построено из лучших материалов; ему хотелось, чтобы все соответствовало самым высоким стандартам.

Перебрав еще несколько архитекторов, Скотт Форбз случайно узнал о Ките Кричлоу, прочитав о нем статью. В Англии не было ни одного здания, построенного им, но он показал Скотту фотографии своих работ за рубежом, преимущественно постройки религиозного плана. На следующий год в июне Кричлоу пригласили в Броквуд для встречи с К., который сразу же почувствовал в нем нужного человека — скорее в результате личного знакомства и разговора, чем его набросков. Будучи англичанином и действительным членом королевской академии искусств, где он преподавал, Кричлоу не имел полномочий строить в Англии, поэтому реализацию его проекта взяла на себя английская фирма «Триад».

Заявка на строительство была отвергнута в феврале 1985 года. Когда же в марте подали на аппеляцию, выяснилось, что она составлена неправильно, поэтому не имеет силы ни заявка, ни отказ. В мае обратились с еще одной заявкой, которая была удовлетворена в августе, но лишь 26 февраля 1986 года было получено разрешение на строительство.

Осенью 1984 года Мери Зимбалист пришлось отправиться на два дня из Броквуда в Рим, чтобы проведать свою старую итальянскую служанку, работавшую у нее в Малибу. Когда она вернулась, К. сказал: «Когда ты вдалеке, мне становится труднее. Тебе надо спешить, чтобы все понять. Может, я проживу еще десять лет, но ты обязана, ты должна пережить меня, чтобы ухаживать за этим субъектом», — очевидно, имея в виду себя. Разумеется, он чувствовал, что нужно воспитать и обучить молодых людей, которые продолжат дело после его смерти.

28 октября 1984 года К. вместе с Мери Зимбалист прибыл в Дели, где на неделю остановился у Пупул Джаякар. Через три дня миссис Ганди, проживавшая на той же улице, была убита. Это ужасное событие наложило отпечаток на все время пребывания К. в Индии той зимой, хотя он продолжал выступать как обычно, с беседами в Раджхате, Мадрасе и Бомбее, ежедневно общаясь с учителями и учениками Риши Вэли в течение трех недель пока останавливался там. По привычке, по пути из Бомбея в Охай К. на четыре дня сделал остановку в Броквуде в феврале 1985 года. Когда он 17 февраля вылетел в Лос-Анджелес, ему оставалось прожить ровно год. В марте К. прошел ежегодный плановый осмотр у нового молодого врача доктора Гари Дойтча из Санта-Паулы, в 16 милях от Охай. Нового врача рекомендовал друг Мери, когда бывший врач из Лос-Анджелеса порекомендовал найти терапевта поближе к Охай. Доктор Дойтч понравился К. сразу. Именно этот врач лечил К. во время его последней болезни.

ЖИЗНЬ МОЯ БЫЛА СПЛАНИРОВАНА

В 1985 году К. не выступал в Нью-Йорке, поскольку Мильтон Фридман, писатель и одно время автор речей для Белого дома организовал в апреле две беседы в Центре Кеннеди в Вашингтоне. Накануне К. снова выступил в обществе «Мир Земле» при ООН по случаю 40-летия со дня его образования. В этот раз публики было мало; кроме того, К. пришлось около получаса ждать, пока не решится какое-то недоразумение с залом, в котором предстояло выступать. Покидая здание после беседы, К. сказал Мери: «Больше не надо ООН».

К. выступал в Вашингтоне единственный раз. В зале яблоку негде было упасть. Обращаясь к новой, глубоко заинтересованной и образованной аудитории, К. снова обрел присущую ему силу. Совсем не потому, что он сказал что-то новое; это было излучение, исходившее от него, сила и убеждение его голоса, само звучание его языка. Во второй беседе особенно красив отрывок, в котором говорится о печали:

«Там, где есть печаль, нет любви. Когда вы страдаете, озабочены собственным страданием, откуда взяться любви? Что такое печаль? Не жалость ли это к самому себе? Пожалуйста, выясните. Мы не говорим, так или не так... Не приносится ли печаль одиночеством — от чувства крайнего одиночества, изолированности?... Можем ли мы посмотреть на печаль какая она есть, оставаясь с ней, сохраняя ее и не убегая от нее? Печаль неотделима от того, кто страдает. Страдающий человек хочет убежать, скрыться, делать все, что угодно. Но взгляните на печаль так, как вы смотрите на ребенка, которого лелеете, не покидая его — тогда вы наверняка увидите, если действительно посмотрите глубоко, что приходит конец печали. Когда же печали приходит конец, она переходит в страсть, — не вожделение, не чувственный стимул, а страсть».

За два дня до первой беседы в «Вашингтон Пост» опубликовали длинное интервью Майкла Кернана с К. Рассказав коротко о жизни К., Кернан процитировал ряд его изречений типа: «Когда полностью заканчивается привязанность, приходит любовь» или «Чтобы изучить, понять самого себя, нужно отбросить всякие авторитеты... Ни от кого ничему нельзя научиться, включая и рассказчика перед вами... У него нет ничего, чему бы он мог научить. Рассказчик подобен зеркалу, в котором можно увидеть самого себя. Когда вы увидите себя четко, можете отбросить зеркало».

В одном из интервью К. спросили: «А если слушатель примет ваше указание близко к сердцу и действительно изменится, что он один сможет сделать?» На это К. ответил: «Вопрос поставлен неверно. Изменитесь... Тогда увидите что произойдет». В радиопередаче по «Голосу Америки» от 18 апреля, когда его спросили что он думает о возрождении интереса к религии у американцев, К. сказал: «Да нет никакого возрождения. Что такое возрождение интереса? Возродить то, что ушло, умерло, разве не так? Я имею в виду что можно вернуть к жизни, напичкав наполовину умершее тело религиозным лекарством, но ведь после возрождения тело останется таким же дряхлым. Это не религия». Далее в интервью он скажет:

«Если человек не меняется коренным образом, внося в себя существенные изменения, не посредством бога, не посредством молитв — все это примитивно, незрело, — он разрушает себя. Сейчас возможна психологическая революция, — сейчас, а не через тысячу лет. Человечество прошло путь в тысячелетия, и мы по — прежнему варвары. Поэтому, если мы не изменимся, мы как были варварами сейчас, так и останемся ими тысячелетия спустя... Если не остановить войну сегодня, придется отправиться на нее завтра. Вот почему будущее в настоящем. Попросту говоря».

Жаль, что К. пришлось провести цикл ежегодно запланированных бесед после триумфа в Вашингтоне. Охай, Саанен, Броквуд, Индия: наступило некоторое ухудшение в его беседах, что неудивительно на пороге 90-летия. Поскольку в предыдущем году К. не пришелся по душе Шенрид, Фридрих Гроэ предоставил свою собственную квартиру в Ружмонте, в пяти милях от Гштаада, в той же самой долине, для проведения встречи. Проживая там с Мери, в то время как Ванда и доктор Пачуре заняли там же квартиру большей площади. Фоске пришлось в конце концов бросить работу (она умерла в августе в возрасте 90 лет); поэтому Раман Патель, ответственный по кухне в Броквуде, ухаживал за ними. Из Ружмонта, как и в свое время Шенрида, К. доезжал до Таннегга, откуда начинал свои ежедневные прогулки. Свою первую прогулку в лесу он совершил в одиночестве, чтобы «увидеть, рады ли нам».

Во время встречи, проходившей в хорошую погоду, К. чувствовал себя неважно. Однажды вечером ему стало так плохо, что он сказал Мери: «Не пришло ли мое время?» Для того, чтобы сократить число поездок, К. предложил на международном совещании попечителей, проведенном во время бесед, чтобы после проведения еще одной летней встречи в Саанене, остальные встречи перенесли в Броквуд. Но еще до конца бесед один из попечителей отправился в Ружмонт и строго потребовал, чтобы в Саанене больше не было ни одной встречи. К. все тщательно обдумал и согласился. Находившийся вместе с К. доктор Михти, а также доктор Пачуре полностью одобрили такое предложение из медицинских соображений, о чем выступили с заявлением на следующий день.

Во время последней беседы, состоявшейся 25 июля, К. с большим чувством произнес: «У нас были замечательные дни и прелестные утра, красивые вечера, длинные тени и глубокие голубые долины, чистое голубое небо и снег. Никогда не было такого прекрасного лета. Итак, горы, долины, деревья и река прощаются с нами».

Совершенно случайно Марку Эдвардсу предложили приехать тем летом в Саанен, чтобы сделать фотографии о встрече, начиная с установления палаток вплоть до последней беседы; было удачным совпадением, что он запечатлел последнюю за 24 года встречу. Когда Марк отправился в Ружмонт, чтобы сделать фотографию, К. сразу же заметил, что у него новый фотоаппарат фирмы «Никон С.А.» вместо старого «Лейке». Поскольку новый фотоаппарат не был заряжен, Марк открыл заднюю часть и показал К. затвор объектива новой конструкции. К. взял в руки фотоаппарат и спросил, может ли он поднести его к окну. Там он с любовью и пристальным вниманием долго рассматривал механизм, прежде чем вернуть назад.

К. был поставлен перед выбором, оставшись в Ружмонте после встречи. Путешествия стали для него слишком обременительны; вместе с тем он не мог долго оставаться на одном месте. Он обрел такую чувствительность, что осязал, как внимание людей концентрируется на нем, если он оставался где-то слишком долго. Такого бремени он более выносить не мог. И все же он не мог отказаться от ведения бесед. Вести беседу было для него raison detre (смыслом жизни). Он сильно нуждался в людях, которые бы его вдохновляли, побуждая найти новые пути проникновения вглубь самого себя. Но никто больше не мог этого сделать, говорил К. Он не мог продвинуться дальше ни с Дэвидом Бомом, ни с Пандит Яганнатом Упадьяя из Индии. Семинары психологов, организовываемые для К. доктором Шайнбергом во время визитов в Нью-Йорк, стали приедаться равно как и конференции ученых в Броквуде. За последние несколько лет он вел беседы с доктором Джонасом Салком, изобретателем поливакцины, профессором Морисом Уилкинсом, писательницей Айрис Мердок и другими; у него брали интервью десятки людей, включая Бернарда Левина, по телевидению, но ни один из них не принес нового вдохновения. Чем более образован был человек, начитан, чем лучше была его память, чем полнее голова его была наполнена знанием из вторых рук, тем труднее было К. двигаться с ним вместе. Люди, бравшие у него интервью, стремились сравнить его с другими религиозными учителями, философами, чтобы подвести его под кого-нибудь из них. Казалось, они не способны выслушать то, что говорит он, не пропустив его слова сквозь призму собственных предрассудков и познания.

К. намеревался сократить программу пребывания в Индии, а также ограничиться в 1986 году одним циклом бесед в Америке. Он думал о выступлениях в Торонто, где не бывал ранее, хотя и боялся, что беседы придется отменить из-за возможного ухудшения здоровья. Он подолгу беседовал в Ружмонте с Мери, пытаясь найти решение проблемы. Было получено от греческой супружеской пары письмо, в котором приглашали К. и Мери погостить на острове в Греции. К. загорелся идеей, нашел на карте остров, осведомился, достаточно ли там тени (у него как-то случился солнечный удар, и он не выносил прогуливаться или сидеть на солнце).

Когда они находились в Ружмонте, однажды К. сказал Мери: «Оно наблюдает». Мери записала: «Он говорит, будто «нечто» решает все, что происходит с ним. Оно решит, когда будет завершен его труд, и, следовательно, предназначение его жизни». Как-то она записала их разговор, когда они обсуждали планы путешествия:

К.: Это совсем не физическое влияние на мозг, а совсем иное. Моя жизнь была запланирована. Оно скажет, когда мне умирать, скажет, что все закончено. Тогда будет улажена моя жизнь. Но мне нужно быть осторожным, не допустить, чтобы «оно» вмешалось, сказав: «Осталось лишь две беседы».

М.: Вы не чувствуете, сколько времени оно отпускает вам?

К.: Думаю, лет десять.

М.: Вы имеете в виду десять лет выступлений?

К.: Как только я перестану говорить, все закончится. Я не хочу переутомлять тело. Мне необходимо немного отдохнуть, но не более. Спокойное место, где бы никто меня не знал. Но, увы, люди меня знают.

Он еще раз сказал Мери, что ей следовало бы написать о нем книгу — ее ощущения от пребывания и общения с ним. Он также попросил ее записать следующие слова: «Если кого-то обижает то, о чем я собираюсь сказать, они просто не слушали мое учение».

Перед тем, как Эрна Лиллифелт, приезжавшая на международное совещание, возвратилась в Калифорнию, К. сказал им с Мери, что они должны позаботиться, чтобы у него были дела в Охай. Он не собирается сидеть там, сложа руки; но и не нужно что-то делать специально, чтобы доставить ему удовольствие: «Должно быть что-то, по вашему мнению необходимое». Гуляя на следующий день в лесу, он сказал: «Дух покинул Саанен, вот почему мне как-то не совсем уютно. Он переселился в Броквуд».

Когда Ванда Скаравелли, которая, как обычно, вернулась во время встречи во Флоренцию, прибыла накануне отъезда К. в Ружмонт, она посоветовала ему подольше отдохнуть, поехав следующим летом не в Швейцарию, а в Италию. Неожиданно К. повеселел и воодушевился. «Мы могли бы отправиться во французские Альпы или итальянские горы», — сказал он Мери. Ему хотелось также побывать во Флоренции, Венеции и Риме. 12 августа, в день отъезда в Англию, он попрощался с Вандой в последний раз.

Доехав до Броквуда, К. почувствовал сильную усталость; он настолько устал, что пропустил один день физических упражнений, чего с ним практически не случалось. Он сказал Мери, что со времени встречи в Саанене что-то с ним происходит и что если есть «нечто», которое решает все, что происходит с ним, то это поразительно. Мери спросила, осознает ли он некоторые изменения в себе — его манерах — «некоторая грубость, не свойственная вам». «Разве я груб с другими?» — спросил он ее. «Нет». «Только с тобой?» «Да». Он сказал, что никогда ничего не делал случайно, и что она должна поспешить измениться, вот почему он иногда бывал груб. «Я хочу дать тебе новый мозг» — сказал он. Но две недели спустя он ей сказал, что проанализировал свою раздражительность. «Или я старею, или я просто начинаю брюзжать на тебя. Это моя вина, и я должен остановиться. Мое тело приобрело исключительную чувствительность. Мне почти все время хочется уйти, а я не должен делать этого. Я намереваюсь заняться этим. Это непростительно». Потом К. скажет Мери: «Я не должен серьезно болеть. Тело существует для того, чтобы говорить». Его физическая сила явно ослабевала. Прогулки становились короче. Но у него были удивительные медитации, означавшие, что «другой», кем бы «он» ни был, присутствовал рядом.

Встреча в Броквуде открылась 24 августа при отменной погоде. Прибыли телевизионщики, чтобы сделать фильм о третьей беседе. У них был подъемник, и они могли снимать всю панораму. Фильм под названием «Роль цветка» показали по одному из каналов 19 января 1986 года. Нельзя было и представить лучшего фильма о встрече, хотя интервью с К. в конце фильма, обещавшее получиться особенно хорошо, оказалось слишком коротким.

К. теперь чувствовал, что в Броквуде «Навел порядок в доме», подобное наведение порядка ждало его в Индии, чего он немного страшился, хотя и «горел желанием отправиться туда». Ожидая поезда в Питерсфилд, как-то утром, по пути в Лондон, К. сообщил Мери, что Скотт Форбз спрашивал, сколько К. осталось прожить. Он ответил, что знает, но не скажет. «Вы действительно знаете?» — спросила Мери.

К.: Думаю, да. Имеются признаки.

М.: У вас есть желание сообщить мне?

К.: Это будет неправильно. Я не могу сообщить никому.

М.: Но если хотя бы намекнуть?

К.: Скотт спросил, буду ли я еще здесь, когда построят Центр в Броквуде. Я ответил положительно. (Строительство Центра завершилось к сентябрю 1987 года).

М.: Значит, так и будешь жить, думая что К. в любой момент может уйти?