Зачем работать. Великие библейские истины о вашем деле

Традиционные культуры создают идолов социальной стабильности и всеобщего блага, которые выше прав отдельных людей. Это существенно влияет на стиль ведения бизнеса. В Японии, где во многом сохранилась традиционная культура, считалось неприемлемым, когда работник переходит из одной компании в другую в поисках лучшей зарплаты или когда компания временно увольняет работников, чтобы не терять дохода. До начала этого века японским идеалом была пожизненная занятость – работник, который служит одной и той же компании всю жизнь. В традиционной культуре бизнес – это не только прибыль, но и выполнение важной социальной обязанности предоставить людям работу. Служащих здесь заботит не столько оплата их труда, сколько статус и репутация компании, в которой они работают.

Мы начинаем судить о превосходстве нашей культуры над другими, используя язык нравственности, мы смотрим сверху вниз на иные расы, что позволяет нам считать себя наилучшими. Такой идол может с легкостью породить крайнюю жестокость

Несомненно, такая забота о лояльности и социальной стабильности дает и определенные преимущества. Тем не менее она также ведет к эксплуатации работников, которых часто позорят, если те выдвигают справедливые (с точки зрения западной культуры) требования о повышении зарплаты и улучшении условий жизни и труда. Это также может привести к полному краху экономики во времена экономических спадов. Во время экономического кризиса 1992 года в газете New York Times появилась статья под названием «Принципиальный отказ от увольнения работников дорого обойдется Японии», где говорится о том, что в периоды кризисов американским компаниям легче восстановить свое финансовое здоровье – а потому в долгосрочной перспективе дать работу большему количеству людей, – уменьшив количество работников. Японский идеал привел к тому, что многие компании развалились, и это причинило еще больше вреда людям и все потому, что в этой культуре увольнение кажется чрезмерно жестокой мерой[129].

Идолы современного мира

Около пяти столетий назад на Западе произошли великие перемены. Расцвет современной науки и подъем философского движения под названием Просвещение привели к тому, что современное общество ниспровергло идолов религии, племени и традиции, заменив их разумом, эмпиризмом и личной свободой как наивысшими ценностями, которые важнее всех прочих.

Современная ценность под названием «разум» включает несколько элементов. Это, в частности, идеал прогресса, который воплощает в себе неуклонное движение вперед науки и техники. Общества Современности держатся «того убеждения, что распространение науки и техники приблизит счастливую жизнь и что история и политика должны формироваться под действием [этого] идеала»[130]. Только наука считается здесь строгим эмпирическим методом, который дает нам доказательства, а не просто спекуляции или эмоции. Кроме того, современное мировоззрение приписывает естественные, а потому физические причины абсолютно любому явлению. На популярном уровне этот взгляд все еще обладает огромной властью. Большинство людей не осмелится публично за что-то выступать, не сославшись на «научные данные», которые кажутся объективными и неопровержимыми. Косвенно это предполагает, что наука, если бы у нее было достаточно времени, смогла бы ответить на все вопросы и решить все проблемы[131]. Научные методы вышли за рамки естественных и социальных наук, и теперь их используют в маркетинге, политике или в сфере развлечений. Современная культура отказалась размышлять о мудрости древних или искать откровений от каких-либо религиозных авторитетов, разве что если дело касается частного «духовного» комфорта для любителей. Для создания процветающего общества нам нужен только человеческий разум, вооруженный научным методом.

С этой совершенно новой надеждой на человеческий разум тесно связана абсолютизация индивидуальной свободы. Для современных обществ мир уже не содержит общеобязательных истинных нравственных стандартов, которым должны соответствовать все люди. Скорее наивысшей общеобязательной ценностью для них является право каждого человека выбирать себе такой образ жизни, какой ему хочется. Единственное моральное зло, с такой точки зрения, состоит в том, чтобы мешать другому выбирать такую жизнь, какая его удовлетворяет. Это означало, что в итоге не существует нравственного авторитета или какой-то ценности важнее, чем твое собственное счастье[132]. Как многие отмечали, в результате «выбор» и чувства стали чем-то сакральным и святым. В современном мире «отныне отдельный человек стал центром вселенной и тем существом, которое прежде всех прочих претендует на абсолютное уважение»[133]. Иными словами, человеческое Я заменило Бога.

Идолы современной культуры глубоко повлияли на стиль нашего труда сегодня. В традиционных обществах люди обретали смысл и ощущение ценности через отказ от своих интересов и принесение в жертву своих желаний ради служения чему-то высшему: Богу, семье и другим людям. В современных обществах часто превыше всего стоят личные интересы и желания. А эта перемена заставила радикальным образом пересмотреть смысл труда в жизни, который стал теперь средством самоопределения. В традиционных обществах существовала тенденция думать, что положение человека на социальной лестнице дано ему природой или обычаями, так что каждая семья занимает «свое надлежащее место». Здесь личная одаренность, честолюбие и трудоспособность в гораздо меньшей степени определяли, как сложится жизнь отдельного человека. В ответ на это современное общество приписало слишком большое значение автономной личности. Философ Люк Ферри объясняет, каким образом индивидуализм современного общества повлиял на наш труд:

В аристократическом [традиционном] мировоззрении работа виделась как порок, раболепная деятельность – в буквальном смысле предназначенная рабам. В современном мировоззрении она стала площадкой для самореализации, средством не только самообучения, но и достижения полноты жизни… Работа стала определяющей деятельностью человека. Он стремится создать себя, переделывая мир…[134]

Таким образом, современный идол индивидуализма в целом возвышает смысл труда: из просто хорошей вещи он стал почти путем к спасению. В то же время современные идолы разума и эмпиризма сделали опыт работы интенсивнее, поскольку требования к производительности труда стали высокими, как никогда раньше. В конце XIX века Фредерик Тейлор разработал принципы «научной организации труда», назвав их «рационализация производства»[135]. Это было энергичной попыткой внедрить научные методы в трудовой процесс ради достижения максимальной эффективности.

В те времена рабочие фабрик, на которых внедрялись методы Тейлора, реагировали на это с бешеной яростью. Они чувствовали себя обезличенными, поскольку все личные особенности и инициативы были у них отняты, как будто их превратили в рабов. По системе Тейлора каждую задачу следовало упростить, стандартизировать и исполнять каждый раз точно по одной и той же схеме. Как многие отмечали, именно так работают машины. Питер Друкер, главный критик подхода Тейлора, утверждал, что крайняя рационализация труда на самом деле превращает людей в зубчики шестеренок механизма. «Машины, – писал он, – работают лучше, если исполняют лишь одну задачу, если делают это повторно и если это наипростейшая задача из возможных… [Но]… человек представляет собой плохо устроенный станок. Человек превосходит машины… в координации. Он лучше их претворяет перцепции в акции. Он работает лучше, когда все его существо: мускулы, чувства и ум – участвует в работе»[136].

Оказывают ли идолы Современности положительное влияние на работу сегодня? На это можно дать такой ответ: порою оказывают, но по большому счету нет. Идолы Современности приписали некоторым видам работ большее достоинство, чем то делали древние культуры, и в каком-то смысле это ближе к библейским представлениям о труде, но здесь часто ощущаются перегибы. Мы стали куда более умелыми производителями, чем раньше, но за это нам пришлось дорого расплатиться. История моего дедушки хорошо демонстрирует ту смесь добра и зла, которая появилась в эпоху Современности в работе. Он родился в Италии в 1880 году в семье гончаров в традиционном обществе, но сказал отцу, что не хочет следовать по его стопам в труде. Ему сказали, что в том стратифицированном обществе он просто не сможет найти себе другую работу или даже переехать в другую деревню. И как бы в ответ на это в 1897 году он переезжает в Америку, где общество куда более затронуто Современностью и где существует социальная мобильность, какую невозможно было бы и представить себе у него на родине. Он начал работать в нью-йоркской подземке в ужасных условиях, где от него требовали высокой производительности, но при этом мало заботились о его безопасности, чего не могло бы быть в его родной деревне. В результате одной катастрофы он чуть не потерял ногу, после чего переехал в Уилмингтон, штат Делавэр, где он умудрился открыть свою мясную лавку, что тоже было бы почти невозможно в его деревне в Италии. И так пустил корни в новой стране. За годы своей жизни здесь он был освобожден, отшлифован и восстановлен в правах под воздействием современной культуры.

Постмодернистские идолы

Начиная с трудов философа Фридриха Ницще второй половины XIX века на Западе началось еще одно изменение культуры[137]. Задолго до ужасов мировых войн немецкий философ провозгласил, что идея о науке, ведущей человечество к неизбежному прогрессу, есть идол – новая псевдорелигиозная вера – и что она не имеет основы в реальности. Наука может сказать нам лишь о том, что есть, но она молчит о том, каким все должно быть. Люди способны быть добрыми и бескорыстными, но также грубыми и жестокими, а наука лишь обслуживает интересы тех, кто стоит у власти. Нет причин думать, указывал Ницше, что наука каким-то образом поведет нас к лучшему будущему. Она так же может повести нас к мрачному будущему вооруженных конфликтов, или к экологической катастрофе, или к появлению тиранов, которые используют технику для установления жесткого социального контроля.

Ницше нанес удар не только по современному идолу разума и морали, но и по новой современной нравственности индивидуальных прав и свободы. С великой силой он указывал на глубокую непоследовательность взгляда Современности. Современная культура говорит, что не существует абсолютных нравственных принципов и что каждый должен выбирать собственные стандарты добра и зла, но здесь же нелогично добавляет: нам следует уважать права человека и высоко ценить свободу и достоинство каждой личности. «Но на каком основании?» – задал бы здесь свой вопрос Ницше. Если нет абсолютных нравственных принципов, какое право имеет кто-то заявлять обратное? Если человек есть просто продукт тех же природных процессов, что ржавчина или камни, почему нужно стоять за равенство и требовать уважать достоинство каждого человека?

Хотя аргументы Ницше вызывают глубокое беспокойство, его главные положения звучат эффектно и убедительно, а катастрофы и злодеяния XX века как будто только подтвердили их справедливость. В результате, хотя в западном обществе все еще наблюдается сильное скрытое влияние традиционных мировоззрений, например христианства, наряду с большой долей старинного оптимизма Современности относительно науки, прогресса и свободы человека, в нем произошло глубокое изменение, которое называют «постмодернистский поворот». Это скорее не связный набор представлений, но некое настроение. Появилось гораздо больше цинизма относительно претензий на истину и планов развития общества – как старинных традиционных, так и более современных, либеральных. Кинофильмы и романы о будущем, созданные около середины XX века, часто изображали общество с поразительным прогрессом в сфере здоровья, образования, научного познания и социальной гармонии. Сегодня почти все фильмы и романы куда сильнее окрашены пессимизмом и повествуют скорее об антиутопиях.

Кинофильмы и романы о будущем, созданные около середины XX века, часто изображали общество с поразительным прогрессом в сфере здоровья, образования, научного познания и социальной гармонии. Сегодня почти все фильмы и романы куда сильнее окрашены пессимизмом и повествуют скорее об антиутопиях

Хотя Ницше намеревался избавить культуру от идолов, в итоге постмодернистская мысль, как многие отмечают, делает идола из реальности как таковой. Писатель Эдвард Доке в своей статье «Постмодернизм мертв» хорошо обосновывает эту критику. Если, говорит Доке, все нравственные заявления на самом деле есть просто игры власти и продукт положения человека в социуме и культуре, как утверждают теоретики постмодернизма, значит, критика любого состояния общества невозможна. Никто не может предложить программу реформ или обличать несправедливость. Постмодернизм, таким образом, боготворит существующую реальность как абсолют[138].

Наиболее выдающимся критиком Ницше и плодов постмодернизма был немецкий философ Мартин Хайдеггер. Он указывает на идола нашей культуры сегодня, когда называет нас «мир технологии». Люк Ферри объясняет мысль Хайдеггера так:

Прежде всего прочего, технику беспокоят не итоги, а средства… Вместо того чтобы черпать вдохновение из трансцендентных идей… современная экономика действует подобно дарвиновскому естественному отбору… Никто [сегодня] не может со всей уверенностью сказать, что умножение богатств и разрушительный эволюционный импульс… неизбежно породят лучшее будущее… Впервые в истории жизни на земле биологический вид получил средства для уничтожения всей планеты, причем этот вид не знает, куда он движется[139].

Хайдеггер, Доке и другие мыслители, такие как Жак Эллюлль,[140] говорят, что технология, неопределенность и рынок стали идолами общества эпохи Постмодерна. Поскольку в таком обществе никто не верит в «конец» или цели человечества либо не может договориться о них с другими, у нас остаются только «средства», то есть техники. Поскольку уже не существует какого-либо господствующего представления о здоровой человеческой жизни или хорошем обществе, нам остается только лишь соревнование индивидуумов за свой личный успех и свою власть. Если что-то можно сделать с помощью технологии, это будет сделано, поскольку для технологии не существует стоящих выше нее идеалов или нравственных ценностей, которые бы ее направляли и ставили бы ей границы.

Фрагментация общества, порожденная постмодернистским поворотом, сама стала постоянным предметом дискуссий среди ученых. И Роберт Белла, и Эндрью Дельбанко согласно утверждают: любое сплоченное общество должно предложить отдельным людям жить ради чего-то большего и более значительного, чем они сами. Дельбанко показывает, что по иронии судьбы и «новые левые», ставшие популярными в 1960-х, и «новые правые», вошедшие в моду в 1980-х, «вместе потрудились над тем, чтобы сделать немедленное удовлетворение желаний главным критерием хорошей жизни… При этом было полностью утрачено… представление о том, что в подлинную жизнь входят слезы, жертвы, а иногда даже готовность умереть»[141].

Дельбанко согласен с теми, кто говорит, что в итоге идолы постмодерна формируют таких людей, которые соответствуют образцам рекламы, так что они «неосознанно подлаживаются под сменяющие один другой продукты рынка»[142]. Многие авторы убедительно продемонстрировали, что ценности рынка – консюмеризм и рентабельность – ныне распространились на все сферы жизни человека, включая даже и семейную жизнь. Все это объясняется тем, что современный капитализм уже перестал быть просто инструментом распределения благ и услуг и превратился в идола, требующего почти полного подчинения[143]. И даже в самых успешных капиталистических обществах, таких, например, как США, многие видят их внутренние противоречия, отмечая, что консюмеризм разрушает те самые добродетели самообладания и ответственности, на которых капитализм был основан[144].

Как подобная перемена настроения и значения вещей отражается на нашей работе сегодня? Я говорил с одним человеком, который был одним из пионеров в сфере хеджевых фондов. Ему сейчас за семьдесят. Он сказал, что в конце 1950-х и на протяжении большей части 1960-х подавляющая часть лучших и блестящих людей не желала работать в сфере финансовых услуг – они хотели посвятить себя образованию и науке. Им хотелось преподавать молодым людям, обеспечивать возможность полета на луну и бороться с голодом в мире. И самые влиятельные мыслители того времени говорили им: вы можете это сделать. Где-то ближе к концу 1980-х он почувствовал перемену настроений в обществе. Социальный прогресс – даже сама его идея – стал вызывать все меньше оптимизма. Людей разделяли культурные войны. Появился цинизм, и со временем самые честолюбивые и одаренные люди стали приходить в бизнес и финансовое дело. Всем стало казаться, что только профессионал с хорошей зарплатой может жить полноценной свободной жизнью. «Это признак нездоровья», – сказал тот человек, и он был прав. О том же самом говорили философы и ученые, но мой знакомый не следил за влиянием идеологий, но наблюдал, как этот поворот настроения самым конкретным образом повлиял на молодых людей в момент выбора карьеры. Он прожил достаточно много, так что мог наблюдать переход от понимания работы преимущественно в духе Современности к более постмодернистскому ее пониманию.

Ценности рынка – консюмеризм и рентабельность – ныне распространились на все сферы жизни человека, включая даже и семейную жизнь

Самый очевидный эффект от постмодернистского идолопоклонства «средствам без конечной цели» – это (на тот момент, когда я пишу данные строки) распространение лжи, мошенничества и корыстных действий финансовых компаний, которые разоблачил кризис 2008 года вместе с его последствиями. Наоми Вульф, автор статей из ежедневной газеты The Guardian, сделала обзор газетных заголовков за июнь и июль 2012 года. Вот их список: Банк Беркли вступил в сговор с некоторыми другими банками, чтобы манипулировать процентными ставками; банковская группа из HSBC потратила между 2004 и 2010 годами миллиард долларов на то, чтобы сделать возможным отмывание денег («крайне выгодная деятельность, которой не следует мешать»); в «Перегрин Кэпител» 215 миллионов долларов из денег клиентов «куда-то пропало», а основателю группы после попытки самоубийства были предъявлены обвинения по уголовному делу; компания «Уэллс Фарго» согласилась заплатить 175 миллионов долларов штрафа за («снова очень выгодное дельце») то, что рутинно завышала проценты ставки при субстандартном кредите афроамериканцам и выходцам из Латинской Америки по сравнению с белыми людьми такой же кредитоспособности. По той же самой причине штрафы заплатили также Банк Америки и SunTrust. Сам финансовый кризис 2008 года во многом породили банкиры, занимавшиеся продажами невероятного количества закладных, истинная не столь высокая цена которых оставалась в тени.

Заключение этого грустного списка звучит в подзаголовке к статье Вульф: «Штампы СМИ о “ложке дегтя” уже неверны. Мы наблюдаем системную коррупцию в банковском деле и систему тайных сговоров»[145].

Чуткие критики либерального направления быстро замечают действие постмодернистского идола «средств без конечной цели» в сфере бизнеса. Но они не столь чувствительны относительно еще более распространенного явления – что сегодня наше ощущение Я связано не столько с нашими ролями в семье или обществе, сколько с нашим потреблением. Нам предлагают создавать свою личность через выбираемые нами бренды и через ту идентичность, что мы способны создать в Интернете.

Влияние этого феномена особенно заметно в таких сферах, как СМИ, развлечения и маркетинг. Я много говорил с членами нашей церкви, занимающимися маркетингом и рекламой, об одном сдвиге: теперь все чаще рекламируют не преимущества продукта, а историю, которая обещает потребителю обогатить его идентичность и повысить качество его жизни. Йельский философ Николас Уолтерсторфф отмечает, что для современной культуры счастливая жизнь есть жизнь, где все «идет хорошо» – и она полна чувственных удовольствий, – тогда как для древнего человека счастливая жизнь есть жизнь, прожитая хорошо, где просматриваются характер, смирение, любовь и справедливость[146]. Таким образом, работники маркетинга и рекламы сегодня обещают людям не только то, что их товар будет хорошо выполнять свое предназначение, но и то, что он принесет людям счастье.

Я разговаривал с мужчиной и женщиной, которые оба работали руководителями в сфере рекламы и оба готовились уйти из своих компаний. Женщина работала в фирме, у которой было два основных клиента – косметические компании. «Мои клиенты хотели, – говорила она, – чтобы с моей помощью их продукция говорила потенциальной покупательнице: это поможет тебе в итоге обрести любовь и полюбить саму себя. Но ведь это просто яд». Мужчина работал в агентстве, клиентом которого была компания, продающая спортивные машины. Он не раз сталкивался с тем, что его вынуждали представлять машины как средство повышения сексапильности. Оба они сопротивлялись тому, что от них требовали, и на обоих оказывали большое давление. Мужчина сохранил свое место, потому что ему удалось заменить «сексапильность» идеей «высококачественной машины», и он сделал это с таким мастерством и убедительностью, что заказчик и его компания были этим удовлетворены. Женщине не повезло: ей пришлось покинуть фирму, после чего она открыла свой бизнес.

Теперь все чаще рекламируют не преимущества продукта, а историю, которая обещает потребителю обогатить его идентичность и повысить качество его жизни

Христианин согласится с тем, что когда мы что-то продаем или рекламируем, нам нужно показать потенциальному покупателю, что этот продукт «увеличит стоимость» их жизни. Но это не значит, что товар может дать им жизнь. Но поскольку христиане глубже понимают суть человеческого благополучия, мы часто плывем против очень сильного течения корпоративных идолов нашей культуры.

Работа: ситуация не безнадежна

Мы описали предназначение труда, а затем поговорили о том, что в этой сфере испортилось. Даже если нам удалось делать то, что мы хотели, в оптимальных рабочих условиях, нам часто кажется, что испорченность самой природы труда сильнее нас. «На что нам здесь надеяться? Как устранить испорченность работы?» – можем мы спрашивать себя. Как за этими глубокими проблемами можем мы увидеть руку и замысел Божьи? Реалистично ли это желание или это просто мечты, не имеющие отношения к завтрашней деловой встрече или к карьерным планам на следующий год?

Если мы попытаемся ответить на эти вопросы, нам следует начать с одного очевидного факта: ничто не станет совершенным, как говорит апостол Павел, до «дня Христова» в конце истории (Флп 1:6; 3:12). До этого все творение «стенает» (Рим 8:22), находясь в рабстве у распада и немощи. Так что труд полностью исправится лишь тогда, когда небо воссоединится с землей и мы окажемся в нашей «настоящей стране». Говорить о полном искуплении работы было бы отражением наивности, а иногда гордыни.

Однако не все потеряно. Та трансцендентная надежда, которая с таким мастерством описана в «Листе кисти Ниггля», и экстатическое представление о том, на что тогда будет походить творческий труд, могут оказаться крайне полезными для того, чтобы мы работали с удовлетворением в несовершенных рамках этого мира. Христианское благовестие дает нам важнейшие ресурсы для того, чтобы сегодня мы работали с большим вдохновением, реалистичнее, с большим удовлетворением и вернее. Каким же образом?

Во-первых, благая весть дает нам альтернативную историю, куда мы помещаем и наш труд; это жизненно важно, поскольку стимулом любого труда является мировоззрение или повествование о том, что составляет человеческую жизнь и что ведет к ее процветанию.

Во-вторых, христианская вера дает нам новую богатую концепцию работы как участия в деле Божьей любви и его заботы о мире. Это библейское представление позволяет нам ценить все работы, от самой простой до наисложнейшей, независимо от того, кто ее выполняет – верующий или нет. Таким образом, христианин, который постиг библейское богословие работы, обретает способность не только ценить труд всех людей и участвовать в нем, но и находить отличительные особенности труда христианина.

В-третьих, благая весть через ряд здравых этических наставлений дает нам новый особо чувствительный нравственный компас, позволяющий принимать решения, а также мудрые советы о сердце человека.

И, в-четвертых, благая весть радикально меняет нашу мотивацию в сфере труда и дает нам новую и устойчивую внутреннюю силу, которая будет с нами при любых обстоятельствах[147].

Большинство тех книг и программ, что помогают интегрировать веру и работу, чаще посвящены одному-двум из этих факторов. Так, есть книги, где речь идет только о первом. Написанные несколько в академическом стиле, они строят из богословских принципов «христианский подход» к искусству, правительству, экономике и так далее. Другие говорят почти исключительно о втором. Там присутствует опасение, что, если слишком заострять внимание на библейских представлениях о работе, это приведет к триумфализму и не даст по достоинству оценить Божье провидение. Некоторые работы содержат более личный и основанный на опыте подход, они призывают людей к новой встрече со Христом и придают особое значение внутренней силе, которая появляется в сердце, преображенном Евангелием. Другие же авторы опасаются, что, когда слишком много внимания уделяют внутренней трансформации сердца, вся сила тяжести падает на личный мир души и успех, а при этом вне поля внимания остаются социальная справедливость, основанная на благой вести, и идея о том, что христиане должны служить своим трудом ближним.

Все эти акценты и опасения верны, и в последней части книги мы постараемся показать, что в итоге они дополняют друг друга и составляют вполне практичные вещи. И действительно, библейский взгляд на труд так убедителен и ценен для любого общества, социального положения и профессионального призвания, среди прочего, еще и потому, что он богат и многомерен.

Часть III. Как работать со смыслом

9. Новая история для труда

Итак, едите ли, пьете ли или иное что делаете, все делайте в славу Божию.

Первое послание к Коринфянам 10:3 1

Как увидеть смысл этого мира

Люди не видят смысла в любой вещи до тех пор, пока не свяжут ее с определенной историей. После терактов 11 сентября 2001 года каждый, говоривший об этих событиях, непременно помещал их в ту или иную повествовательную структуру. Одни говорили: «Вот к чему привело Америку злоупотребление ее имперской властью в мире». Другие говорили: «Есть много злодеев, которые ненавидят нас, потому что мы – добрые люди из свободной страны». В зависимости от того, в какую историю вы верите, вы будете ассоциировать себя с одной или другой стороной, и ваши реакции – и эмоции, и действия – будут совершенно различными.

Классическую иллюстрацию потребности в историях дает нам философ Аласдер Макинтайр в своей книге «После добродетели». Представьте себе, говорит он, что вы стоите на автобусной остановке, и здесь к вам подходит незнакомый молодой человек и говорит: «Распространенная дикая утка носит название Histrionicus histrionicus histrionicus». Даже если вам понятно это предложение, его поступок лишен смысла. Что все это значит? Единственный способ найти здесь смысл – это найти такую историю, куда все это вписывается. Может быть, молодой человек психически болен, это бы все объяснило. Или, допустим, вчера некий мужчина вашего возраста и роста и в целом по виду похожий на вас встретил молодого человека в библиотеке и задал ему вопрос о латинском названии дикой утки, а сегодня он ошибочно принял вас за того человека. Это также дало бы вам объяснение. Или, быть может, к вам подходил иностранный шпион, «ожидающий тайной встречи и произнесший неуклюжий пароль, по которому его должны узнать». Первая история грустная, вторая смешная, а третья волнующая. Но суть дела в том, что без своей истории мы никак не сможем понять смысл происходящего и не будем знать, что ответить тому человеку[148].

Если вы позвоните в полицию, в то время как молодой человек просто принял вас за другого, вам будет потом стыдно. Если вы начнете драться с подготовленным убийцей, результаты будут еще трагичнее! Но в любом случае, стоит вам понять историю неверно, и неверной будет ваша реакция. А если вы пользуетесь неверной историей о мире – если, например, вы видите смысл жизни преимущественно в самореализации и поиске удовлетворения, а не в любви Божией, – ваше отношение к жизни, включая работу, будет неверным.

Истории и мировоззрения

Из чего состоит история? Хотя многие ученые анализировали нарративные структуры, существует простой подход к этой теме[149]. История начинается с того, как нечто выбивает жизнь из равновесия. Затем история развивается или ее интрига «растет», по мере того как главные герои пытаются восстановить эти равновесие и мир, в то время как силы антагонистов препятствуют и сопротивляются им. И наконец история заканчивается, когда такая борьба приводит либо к восстановлению равновесия, либо к провалу попытки исправить ситуацию.

Так что для истории нужна проблема, которая делает жизнь не такой, какой она должна быть. Если мы скажем: «Красная Шапочка отнесла бабушке пирожков, и они их вместе поели», – это, может быть, окажется милым описанием событий, но вряд ли это можно назвать историей, поскольку здесь нет интриги[150]. В истории должны также быть какие-то концепции и возможности, которые реализуются. «Красная Шапочка была в домике у бабушки, но здесь к ним вломился волк, который проглотил обеих», – это более драматичные факты, но снова не история. Настоящая история повествует о том, какой жизнь должна быть, объяснять, как она вышла из равновесия, и содержать потенциальные решения, которые позволили бы исправить положение.

В чем же заключается смысл историй? Хотя многие из них созданы просто для развлечения, обычно повествования дают основу мышлению, а потому они определяют, как мы понимаем саму жизнь и как живем. Термин «мировоззрение» (от немецкого слова Weltanschauung), описывает целостную перспективу, исходя из которой мы интерпретируем всю реальность. Но мировоззрение не есть просто набор философских положений. Это по сути главный нарратив, фундаментальная история о том, (а) какой должна быть жизнь человека в мире, (б) что лишило ее равновесия и (в) что можно сделать для исправления положения[151]. Никто не может действовать в этом мире без каких-либо рабочих ответов на эти великие вопросы, а для ответов мы используем историю о мире, повествование, которое все объясняет, – мировоззрение.

Каждый знает, что в этом мире все пришло в негодность. Никто не скажет, что его жизнь такова, какой должна быть, не говоря уже о мире в целом. Что-то не в порядке внутри нас. Кажется, ничто не дает нам счастья или глубокого удовлетворения, разве что на мгновение. И что-то не в порядке вокруг нас. В мире есть бедность, войны, страдания и несправедливость. Похоже, что-то вышибло мир из равновесия. Но что это было? Кто во всем виноват? И что здесь можно сделать? Как только вы начинаете давать ответы на эти вопросы, вы сталкиваетесь с историей, которую начинаете проживать. Идя по жизни, мы неизбежно стремимся к таким повествованиям, которые обещают нам восстановить равновесие в мире, и проигрываем их снова и снова.

Все люди живут на основе какой-то невидимой истории о мире, придающей смысл их жизни

Макинтайр говорит, что действия человека – это «воплощение нарратива в поступках». Все люди живут на основе какой-то невидимой истории о мире, придающей смысл их жизни[152]. Это может быть история о борьбе за справедливое дело, например за сохранение окружающей среды, или о поиске истинной любви, или об успехе, несмотря на препятствия в виде социального происхождения и ожиданий. Или это история о свободе и равенстве, в которой вы освобождаете семью от угнетения и ведете ее к новой жизни в новой стране. Может быть, это драма о том, как вы создаете себе свою уникальную сексуальную, культурную или политическую идентичность, несмотря на предрассудки окружающих.

В любом случае вы ставите себя в рамки более масштабной истории о мире, который стал бы лучше, если бы люди делали то же, что и вы. Вы можете думать, что мир решительно бы изменился к лучшему, если бы все любили свободу, стремились к прогрессу и желали бы бороться против гнета традиций. Или, быть может, вы считаете, что мир стал бы прекраснее, если бы все мы отстаивали признанные нравственные абсолютные принципы. В каждом случае человек видит себя главным положительным героем, одним из тех, кто помогает вернуть мир к тому состоянию, в котором он должен находиться.

Однако мировоззрение не есть нечто приватное и уникальное. Фактически группы людей и общества имеют свои излюбленные истории о мире с общепринятыми ответами на великие вопросы и общими идолами, которые обостряют здесь драматизм. Классическая книга Лесли Стивенсона «Семь теорий человеческой природы» дает список важнейших представлений о человеке, впервые сформулированных выдающимися мыслителями, которые повлияли на общества в целом. Для Платона главная проблема заключалась в том, что человек обитает в немощном физическом теле; Маркс ее видел в несправедливом устройстве экономических систем; для Фрейда это был внутренний неосознанный конфликт между желаниями и сознанием; Сартр считал, что всему виной непонимание того, что мы абсолютно свободны, поскольку объективных ценностей не существует; Б. Ф. Скиннер полагал, что мы просто не понимаем того, что нас во всем определяет среда; Конрад Лоренц думал, что следует винить нашу врожденную агрессию, наследие нашего эволюционного прошлого[153]. Каждая из этих теорий на самом деле есть история о том, что с нами не в порядке, и о том, что можно с этим сделать. И каждый из таких взглядов на реальность обладал великой силой, оказывал влияние на общества, на круги ученых и исследователей, на профессиональные группы. Когда любое из этих мировоззрений начинает будоражить воображение общества, оно глубоко влияет на то, как живут люди, включая и тех, кто не принимает данное мировоззрение.

Одно из мест, где мы сами проигрываем драму наших личных и социальных нарративов, – это наша повседневная работа. Мировоззрение позволяет поместить труд в контекст определенной истории с ее поиском и набором положительных и отрицательных героев, а все это в значительной степени влияет на то, как именно мы работаем. На повседневном уровне наше мировоззрение придает форму тому, что мы делаем и какие решения принимаем.

В предисловии мы читали о том, как Кэтрин Олсдорф получила новую историю – Евангелие, – которая отличалась от важнейшей истории Силиконовой долины, порождавшей энтузиазм и оптимизм относительно иной благой вести о силе технологии, призванной изменить мир к лучшему. Руководители, занимавшиеся рекламой, о которых мы говорили в предыдущей главе, работали в окружении такой истории, где самовыражение, сексуальное наслаждение и богатство были смыслом жизни, а жизнь подчинялась закону выживания самых приспособленных. Евангелие же учит нас тому, что смысл жизни состоит в любви к Богу и ближним, а жизнь подчиняется закону служения. На первый взгляд такое противопоставление может казаться слишком теоретическим и абстрактным, но оно превращалось в самые конкретные вещи, когда двое этих профессионалов работали над рекламой товаров.

Евангелие и иные мировоззрения

Мы говорили о том, что мировоззрение ставит вопросы и дает на них ответы. Это три следующих вопроса.

1. Каким все должно быть?

2. В чем главная проблема нынешнего положения вещей?

3. В чем здесь решение и как его реализовать?

Книга Стивенсона о человеческой природе включает наряду с другими «теориями» и христианство, но автор указывает на то, что оно радикально отличается от альтернативных вариантов. Он замечает: «Если Бог создал человека для общения с Ним и если человек отвернулся от Бога и разорвал с Ним взаимоотношения, тогда только Бог может простить человека и восстановить отношения»[154]. Иными словами, библейское мировоззрение – это уникальное понимание природы человечества, его проблемы и его спасения как вещей, основанных на взаимоотношениях. Мы были созданы для отношений с Богом, мы потеряли эти отношения, согрешив против него, и мы получаем возможность к ним вернуться с помощью спасения и благодати Бога.

Платон, Маркс и Фрейд видят главную проблему в какой-то части тварного мира, а другая часть того же мира служит решением. И положительных, и отрицательных героев в их мировоззренческих историях играют конечные вещи. Так, по теории марксизма источник наших проблем – жадные капиталисты, не желающие поделиться средствами экономического производства с народом. Решение проблемы – тоталитарное государство. Фрейд полагал, что наши проблемы происходят из-за вытеснения в подсознание наших глубинных стремлений к удовольствию. Роль злодеев здесь играют репрессивные моральные «цензоры» в обществе, как и в церкви. Решение – свобода человека от вытеснения желаний. Мировоззрение многих людей в какой-то мере отражает влияние греков и Платона. Они думают, что проблема мира – это недисциплинированные эгоисты, не желающие подчиняться традиционным нравственным ценностям и брать на себя обязанности. Решением здесь будет «возрождение» религии, нравственности и добродетели в обществе.

Философ Эл Уолтерс пишет:

Великая опасность состоит в том, что выбирается один аспект благого Божьего творения, и этот аспект объявляют источником злодеяний, не думая о вторжении чужеродного греха в мир. При таком ошибочном подходе дихотомию добра и зла видят в самом творении… когда что-то в благом творении считают источником зла. По ходу истории это «что-то» меняло содержание… Это было тело с его страстями (Платон и значительная часть греческих философов), или культура, противостоящая природе (Руссо и романтики), или авторитетные фигуры в обществе и семье (психодинамическая психология), или экономические силы (Маркс), или технология и управление (Хайдеггер и экзистенциалисты)… Насколько я могу судить, Библия уникальна в том, что она решительно отвергает любые попытки демонизировать ту или иную часть творения и объявить ее корнем проблем либо обоготворить часть творения и объявить ее решением. Все прочие религии, философии и мировоззрения тем или иным образом попадают в ловушку [идолопоклонства] – они не могут отделить творение от грехопадения. И эта ловушка постоянно подстерегает [также и] христиан[155].

Еще раз окинем взором уникальность христианства. Только христианское мировоззрение приписывает проблему мира не части этого мира и не какой-то особой группе людей, но греху (нашей утрате отношений с Богом). И оно видит решение в благодати Божьей (восстановление отношений с Богом через труд Христа). Грех заразил всех нас, так что мы не можем разделить всех людей на добрых героев и злодеев (а если бы мы это сделали, нам пришлось бы отнести себя и ко вторым, и к первым). Без того понимания, что дает Евангелие, мы были бы либо наивными утопистами, либо разочарованными циниками. Мы бы демонизировали какую-то вещь, не настолько дурную, чтобы ею можно было объяснить наше бедственное положение, и обоготворили бы что-то еще, не настолько сильное, чтобы помочь нам из этого положения выйти. Именно это в итоге делают все другие мировоззрения.

Христианская история прекрасно позволяет найти смысл вещей и даже помогает ценить истину, содержащуюся в тех историях, которые имеют явно другое происхождение. Вот пункты христианской мировоззренческой истории: творение (замысел), падение (проблема), искупление и восстановление (решение).

Весь мир благ. Созданный Богом мир и все в нем – хорошие вещи. В нем нет ничего злого по своей внутренней природе. Ничто не есть зло по своему происхождению. Как объяснял Толкин, говоря во «Властелине колец» о небывалом злодее, вначале «даже Саурон не был таким». Можно найти это «добро творения» в чем угодно.

Весь мир пал. Нельзя сказать, что какой-то аспект этого мира грех затронул в большей или меньшей степени, чем другой. Например, можем ли мы сказать, что эмоции и страсти ненадежны, тогда как разум непогрешим? Что материальное дурно, а духовное хорошо? Что мир повседневности «светский», а религиозные заповеди хороши? Все это неправда, однако нехристианским историям приходится принимать подобные варианты, чтобы превратить в злодеев, если не в бесов, какую-то часть творения вместо греха.

Весе мир будет искуплен. Иисус искупит дух и тело, разум и эмоции, людей и природу. Нет такой части реальности, для которой не оставалось бы надежды.

Христианское благовестие есть подлинная история о том, что Бог создал благой мир, который был испорчен грехом и злом, но через Иисуса Христа он искупил его, заплатив за это дорогую цену, так что однажды он снова обновит все творение, упразднит всякое страдание и смерть и восстановит абсолютный мир, справедливость и радость во вселенной навеки. Из этого мировоззрения следует масса вещей – о характере Бога, о благости материального творения, о ценности человеческой личности, о падшем состоянии людей и всего в мире, о первостепенном значении любви и благодати, о важности справедливости и истины, о надежде искупления, – которые влияют на понимание всего и не в последнюю очередь нашей работы.

Христианское благовестив есть подлинная история о том, что Бог создал благой мир, который был испорчен грехом и злом, но однажды он снова обновит все творение, упразднит всякое страдание и смерть и восстановит абсолютный мир, справедливость и радость во вселенной навеки

Приведу один пример. Начиная свою карьеру администратора в сфере образования, наш друг Билл Курт начал открывать для себя историю благой вести – каким должен быть мир, как он испортился и какова надежда на будущее, – и это позволило ему лучше понять, как должны работать бедные школы в неблагополучных районах города. Все отдельные истории сломленного мира – проблемы в семьях, отсутствие хорошего жилья и адекватного питания, уличные банды, торговля наркотиками – поддерживали культуру бунта и безнадежности в школах. Многие дети относились к школе как к явлению, о котором не следует слишком много думать. Он хотел внести надежду евангельской истории в свою работу.

Сегодня, если речь идет об образовании в городах, существует несколько соперничающих историй о том, каким должно быть образование, какова здесь важнейшая проблема и что надо изменить. Фактически само образование нередко воспринимается как средство спасения от бедности и систематической несправедливости. Ученики постоянно подвергаются анализу, и в образовании пробуют применять разные стратегии. Билл обнаружил, что благая весть дала ему более целостное понимание проблем школы и надежду на исправление, включавшую в себя некоторые наилучшие практики из его области, из которых при этом он не делал идолов.

Он применял холистический подход, понимая, что на самом деле Евангелие может формировать культуру школьного сообщества. В 2004 году он открыл чартерную среднюю школу в Денвере для самых разных учащихся. Шаг за шагом он стремился создать культуру общей подотчетности и успеха в школе. Каждое утро ученики собирались вместе с учителями. На таких утренних встречах можно было отметить чьи-то успехи, вручив еженедельные награды, публично поблагодарить друг друга за сделанное для школы и поддержание ее ценностей и поделиться историями, которые указывают на главную историю надежды. Но там же можно было что-то делать и с испорченной стороной мира: чтобы помочь переменить поведение тому, кто не живет по общим ценностям, учащиеся извинялись перед всеми, потому что здесь было принято отчитываться друг перед другом и поддерживать друг друга в том, чтобы жить по принципам школы. Если ученик или учитель опаздывали на занятия, они извинялись перед всеми остальными. Билл понял, что учащиеся обладают врожденным желанием быть на виду у других и нести ответственность, и создал среду, где никто не мог затеряться в тени. Хотя хорошие учителя играли здесь крайне важную роль, Билл видел залог успеха школы в ее культуре и в их общей выдающейся цели: добиться того, чтобы 100 процентов выпускников продолжили четырехгодичное обучение в колледже. Школа добилась невероятного успеха – действительно, всех ее выпускников за всю ее историю принимали в колледжи. Эта первая школа стала началом сети из шести самых блестящих школ Денвера.

Евангелие и бизнес

Христианское мировоззрение может влиять на то, как вы работаете, самыми разными способами – влиять на глубинном и самом земном уровнях, на стратегию и тактику. В любой профессиональной сфере в той или иной степени ощущается влияние альтернативных мировоззрений с соответствующими идолами, когда ценится определенный идол без должного уделения внимания ни греху, ни Божьей благодати. В каждой сфере влияние Евангелия на труд неописуемо богато – сотни людей ежемесячно встречаются в церкви Искупителя, чтобы обсудить эти вещи, связанные с их профессией. Так что, хотя их идеям можно было бы посвятить еще одну книгу, здесь я поговорю в общих чертах о том, что следует из христианского благовестил хотя бы для некоторых профессий.

Какие идолы встречаются в мире бизнеса? Несомненно, на первом месте здесь окажутся деньги и власть. Но вспомним о том, что идол есть хорошая вещь, которую мы ошибочно считаем лучшей. Корпоративные прибыли и влияние, если мудро ими распоряжаться, есть нормальные средства для достижения благих целей: они позволяют создавать новую продукцию, которая нужна потребителям, дать адекватный доход инвесторам, чьи деньги были использованы, и достойно оплатить труд работников. Подобным образом отдельная зарплата позволяет адекватно вознаградить вложенные усилия и необходима человеку, чтобы он мог поддерживать себя и свою семью. Но это не есть наша идентичность, не есть наше спасение и даже не источник безопасности и утешения. Христианский работник или бизнесмен, переживший опыт Божьей благодати, – который может понять слова: «И вы не свои… вы куплены дорогою ценою» (1 Кор 6:19–20) – свободен служить Богу, любить ближнего и служить общему благу через работу. И мы в церкви Искупителя думаем, что эта идея крайне важна для жизни в городе, а потому работаем с предпринимателями и другими группами, чтобы помочь им задуматься о том, как история Евангелия придает форму их представлениям о новых проектах. Будь это коммерческий или некоммерческий проект или начинание в сфере искусства, мы указываем каждому предпринимателю на то, что его деятельность должна каким-то образом отражать Божий замысел о мире.

Идол есть хорошая вещь, которую мы ошибочно считаем лучшей

Мы находим образцовых руководителей (не только из числа христиан) и рассказываем о них; нас интересуют люди, которым удается сохранить равновесие между интересами всех сторон: акционеров, клиентов, работников, поставщиков и даже местного сообщества. Так, Милтон Херши в 1903 году основал шоколадную компанию Hershey, где к шоколаду добавляли молоко, что тогда было новшеством. Компания процветала, а вместе с ней и все молочные фермы окрестностей. С началом Великой депрессии, когда деловая жизнь затихла, Херши решил не увольнять своих работников. Вместо этого он создал свой проект общественного строительства, и его работники занялись постройкой жилых домов и отеля, а также созданием удивительного парка. Ближе к концу жизни Херши вместе с женой (которая была бездетна) основали школу-интернат для сирот, где в поддерживающем сообществе их учили практическим жизненным навыкам. Трест, который руководит школой, держит значительную часть акций компании, так что сегодня школа содержится за счет дивидендов и прироста стоимости акций.

Казалось бы, о подобных вещах можно и не говорить. Представление о том, что бизнес должен улучшать благосостояние общества, снова заняло свое надлежащее место в течение последнего десятилетия, чему в последние годы поспособствовал ряд скандалов в деловом мире. Так, например, Джеймс Мердок, сын президента медиа-холдинга News Corp. Руперта Мердока, в своей речи в 2009 году на Эдинбургском телевизионном фестивале говорил, что «единственным надежным и устойчивым гарантом независимости является доход». Однако на волне скандала, связанного с телефонным хакерством новостного подразделения News Corp., его сестра Элизабет Мердок могла сообщить той же аудитории три года спустя, что ее брат «кое-что опустил», и заявила, что «доход без цели – это верный путь к беде». Далее она сказала: «Лично я считаю, что один из важнейших уроков последних лет состоит в следующем: любой организации надо обсудить, утвердить и ввести в действие четкий набор ценностей, основанный на открыто сформулированной цели»[156].

Несмотря на этот растущий консенсус, не было бы ошибкой сказать, что на рынке царствуют следующие невысказанные вслух предпосылки: что делать деньги есть самая важная вещь в жизни, что бизнес по сути есть работа накопления и обретения власти и что получение максимально высокой прибыли в рамках закона есть самостоятельная цель дела. Причина этого заключается в грехе, который действует в сердце каждого работника и коллективно в каждом предприятии. В результате загрязняются реки, снижается качество услуг, работники получают неадекватную оплату, множатся амбиции, бесперспективные работы, бесчеловечная бюрократия, предательство и стычки за власть. Вот почему важно, чтобы мы сознательно прилагали к бизнесу совершенно иную историю благовестия.

Хотя внешний наблюдатель может и не сразу заметить существенную разницу между умело управляемой компанией, отражающей мировоззрение Евангелия, и той, что отражает мировоззренческую историю рынка, изнутри эта разница должна быть ощутимой. Если это бизнес, основанный на благой вести, то у компании есть ясное представление о каком-то особом служении своим клиентам, там нет соперничества и эксплуатации и огромное значение имеют мастерство и качество продукта; этическая среда пронизывает здесь все вплоть до самого дна организационной схемы и до бытовых повседневных мелочей, даже если высокие этические стандарты приводят к убыткам. Если бизнес вдохновляет мировоззрение благой вести, доход есть просто один из важных пунктов в списке.

Быть христианином в бизнесе – куда большее, чем просто быть честным…

Это больше, чем личная проповедь Евангелия или изучение Библии в офисе. Скорее это означает, что надо задуматься о следствиях христианского мировоззрения и о Божьем замысле относительно всей жизни на работе и всей организации, на которую ты можешь влиять

Мой друг Дон Флоу использовал историю Евангелия, занимаясь автомобильными салонами, где господствуют иные мировоззрения. Типичный нарратив для такой торговли машинами заключается в том, что надо продать автомобиль как можно дороже, и потому продавцов награждают по их способности находить и привлекать наиболее богатых клиентов. Дон же представлял это себе иначе: каждый покупатель без исключения должен получить хорошую машину. Но он столкнулся с одной проблемой: женщины и представители национальных меньшинств платили за свои машины больше, чем более опытные в переговорах о цене белые мужчины. Он решил продавать все машины по фиксированным ценам – без торга, – чтобы цены были одинаковыми для всех.

Дон был владельцем своей компании, и мог совершать здесь большие перемены. Большинство людей не обладает такой свободой. Однако стоящие ниже служащие всегда могут задавать вопросы о миссии компании и, если это здравая вещь, относиться к ней серьезно и возобновлять разговоры о ней. Начальники часто устают от цинизма и апатии своих подчиненных и потому утрачивают способность держаться за провозглашенные компанией ценности. Ваша забота и преданность этим ценностям, если они, конечно, благие, может послужить для босса именно той поддержкой, что ему нужна.

Таким образом, быть христианином в бизнесе – это нечто куда большее, чем просто быть честным или не спать с коллегами. Это даже больше, чем личная проповедь Евангелия или изучение Библии в офисе. Скорее это означает, что тебе надо задуматься о следствиях христианского мировоззрения и о Божьем замысле относительно всей твоей жизни на работе и относительно всей организации, на которую ты можешь влиять.

Евангелие и журналистика

Нам надо думать о том, что следует из христианского мировоззрения, в каждой сфере, и иногда это тонкий вопрос. Скажем, как Евангелие влияет на стиль работы журналиста? Вы можете сказать: «Никак. Я просто объективно передаю факты». Но не существует «взгляда ниоткуда». И даже сам выбор того, что подавать как новость, отражает ценности человека и его представления о том, что действительно важно. Вот почему мы быстро видим, какая стратегия редакции или тенденция стоит за каждой статьей: эта прогрессивная, та консервативная; здесь боготворят новшества, там делают идола из богатства, а в другом месте превыше всего ставят самостоятельность. Кроме того, если успех слишком важен для журналиста – если он становится идолом в его жизни, – тогда и эта цель повлияет на его выбор материала и его подачу.

Истории не бывает без героев и злодеев. Лучшие журналисты стремятся представить чистые факты как можно объективнее. Однако значение одних фактов ты преувеличиваешь, а других, наоборот, умаляешь или не упоминаешь о них вообще и не связываешь их между собой, и это работает на невидимый нарратив с его предпосылками о том, какие силы в мире добрые, а какие злые. Если присмотреться, обычно несложно заметить, как подача события отражает нарратив. Некоторые мыслители убедительно демонстрировали, что журналистика, как и многие другие сферы профессиональной деятельности, имеет «религиозный» характер со своим набором доктрин и обрядов, которые хранит класс людей, подобных священникам[157].

Чем же будет отличаться журналист-христианин от своих неверующих коллег? Я считаю, что мировоззрение Евангелия, которое не обоготворяет и не демонизирует отдельные части творения, особым образом помогает журналисту быть беспристрастным и открытым в своих репортажах и статьях. Как мы уже отмечали, любое другое мировоззрение склонно чрезмерно верить в одни вещи и слишком мало верить в другие. Так любое альтернативное мировоззрение журналиста повлечет за собой то, что он будет относиться к одним вещам с наивным оптимизмом, а к другим с цинизмом и скепсисом; мировоззрение же Евангелия позволяет этого избежать.

Позвольте мне привести простой пример. В большинстве историй о кризисах наше современное мировоззрение с его верой в причинно-следственные связи очень быстро находит, кого или что следует винить. После урагана Катрина в Новом Орлеане какой-то ограниченный период все СМИ только передавали важнейшие новости о катастрофе. Но очень скоро появилась история о виноватых: это были строители защитной стены в море или федеральное правительство с его слишком медленными реакциями. Разумеется, недостатки планировки города или нерасторопные правительственные службы – темы, достойные упоминания, однако обвинять в катастрофе какую-то часть творения отражает человеческий импульс, но не импульс Евангелия. Благая весть говорит нам, что грехопадение повлекло за собой порчу природы и людей. Реальная история Евангелия – это свидетельство об искуплении и обновлении. Истории о самопожертвовании и упорстве лучше соответствуют кульминации благой вести, чем истории о халатности.

Евангелие и высшее образование

Замечательная книга Эндрю Дельбанко «Колледж: каким он был, каков есть и каким должен стать» показывает, как изменение доминирующего мировоззрения нашей культуры влечет за собой кризисы в сфере высшего образования. Он отмечает, что старинные мировоззрения (как христианское, так и греко-римское) содержали принцип о том, что важную мудрость новое поколение может заново открыть для себя через внимательное изучение относительно древних текстов о том, как хорошо жить в мире. Сегодня мы находимся под сильным влиянием мировоззрения эпохи Просвещения, согласно которому истину в наивысшем смысле представляют собой только эмпирические и научные знания. «Такой подход к оценке достоинства знания… ставит под вопрос значение гуманитарных наук – хотя бы потому, что гуманитарии стремятся защитить истину с помощью формулировок, а не «подновляют» истину, отбрасывая старое ради нового»[158]. К. С.Льюис говорил о том же самом такими словами:

Для мудрецов прошлого кардинальной проблемой было то, как привести душу в соответствие с реальностью, и решение они искали в познании, самодисциплине и добродетели. Для… прикладных наук… проблема состоит в том, как подчинить реальность человеческим желаниям, И решение здесь ищут в технике[159].

Дельбанко показывает, как такое изменение мировоззрения оказало прямое негативное воздействие на изучение гуманитарных наук на Западе, которые, как он считает, крайне важны для воспитания людей, способных стать «мыслящими гражданами». В другом месте книги он высказывает глубокое сожаление о том, что колледж становится все недоступнее для бедных. Интенсивное соревнование за сравнительно малое количество мест в великих университетах Америки означает, что туда попадают лишь хорошо подготовленные, занимавшиеся с учителями, получившие нужные консультации и не стесненные в финансах абитуриенты. Учащиеся же из бедных сообществ не могут получить такой поддержки. Самое хорошее образование позволяет элите просто сохранить свое место, оставив все остальное население позади. И эта тенденция усиливается. Не только все меньше студентов поступает в элитные учебные заведения, но и расширяется пропасть между важнейшими академическими институтами и представителями большей части среднего класса, которые считают, что эти институты пропитаны гордыней и утратили контакт с ценностями и переживаниями обычных людей. За всеми этими тенденциями стоит современная идея меритократии – веры в то, что учащиеся лучших учебных заведений заслужили свои места тем, что они самые лучшие и самые умные. В колонке комментатора в газете New York Times в заметке «Надменное образование?» Дельбанко указывает на то, что в какой-то мере это обвинение справедливо – когда человек оказывается студентом в самом престижном университете, ему дают понять, что другие, не попавшие сюда, стоят ниже него, что порождает «надменность и самодовольство».