Повесть о золотой рыбке

ЧЕРНЫЕ ТЕЛЕСКОПЫ

Очень не хотелось уходить на пенсию Сергею Ермолаевичу Кожару. Но возраст и особенно старые раны настойчиво подсказывали: пора. Да и Юзефа Петровна настойчиво не давала покоя.

— Отдохни,— уговаривала она мужа,— или не наработался еще? Может, хоть в театр когда с тобой выберемся, в кино... На рыбалку будешь ездить, за сердце хвататься перестанешь. Годы не те, чтоб за молодыми тянуться.

— Ну, ты мне про годы не говори,— обижался Сергей Ермолаевич.— Да и не я пока за молодыми — они за мной тянутся. А рыбалка — это баловство, мне оно ни к чему.

Про одно только ни тогда, ни позже не спорил Сергей Николаевич с женой — про сердце. Да и как было спорить, если с фронта принес гвардии рядовой Кожар осколочек от мины В полевом госпитале не решились доставать осколочек, больно уж в опасном соседстве с сердцем он лежал. Изрешетило осколками мины солдата — дальше некуда, хватило работы врачам, пока заштопали его да поставили на ноги.

Потом затаилась чужая железка и до поры до времени не тревожила. Только иногда из дальнего далека аукалась война, напоминала о себе — покалывало сердце шершавыми зазубринками. А однажды что-то круто повернулось в груди, ярким пламенем плеснуло в глаза, и машина «скорой помощи» доставила Кожара прямо с завода в больницу.

Лежал Сергей Ермолаевич в больнице, и по утрам, когда отпускала немного глухая, ноющая боль, виделся ему невысокий пригорок в Восточной Пруссии, где накрыла его немецкая мина, снег, словно оспой, изрытый солнечными лучами, и еще почему-то красные, оплавившиеся от взрыва снаряда стены двухэтажного дома, в котором дня за два до ранения его взвод остановился на ночлег.

Часть дома уцелела, и в угловой комнате Кожар увидел большой аквариум. Как он не разбился, когда в окнах не осталось ни одного стекла, уму было непостижимо, но аквариум стоял на полированном столике, как и оставили его поспешно удравшие с фашистами хозяева. В воде, лениво шевеля веерами-хвостами, плавали пучеглазые черные рыбки, равнодушные ко всему на свете: к тому, что идет война, что совсем недавно взвод похоронил в чужой холодной земле Леньку Карамзина, совсем еще мальчишку с большими мечтательными глазами, и что не одна еще солдатская могила отметит трудный путь Сергея Ермолаевича Кожара и тысяч его товарищей к победе...

И этот аквариум, эти пучеглазые уродины-рыбы вдруг показались ему осколком того страшного мира, который полез на нас войной, и он замахнулся прикладом автомата, чтоб вдребезги разбить стекло, но командир взвода младший лейтенант Кузьма Зыков схватил его за руку и сказал:

— Брось, не психуй. Посмотри лучше, красота какая.

Но Кожара тогда не тронула эта красота. Он знал, что те, кто жил в этом доме и любовался похожими на сказочных драконов рыбами, могли равнодушно вешать, pacстреливать, сжигать в печах концлагерей ни в чем не повинных людей. Не мог не знать этого и комвзвода, но он долго рассматривал аквариум, а потом закутал его тряпками, чтобы рыбки не замерзли.

— Это черные телескопы,— словно оправдываясь, сказал он.— Редчайшие экземпляры. У меня до войны три аквариума было, я все мечтал таких достать. Так и не довелось...

Наутро взвод ушел дальше фронтовыми дорогами, и никогда больше не вспоминал Кожар про черных телескопов, которых они оставили в полуразрушенном доме, но теперь вот начал вспоминать, столько лет спустя. Потому что в одной с ним палате, на соседней койке, лежал Сашка Королев.

В ту осень отчаянно не везло Королю. Ни с того ни с сего потек большой аквариум, на который он ухлопал все свои деньги. А главное — совсем плохо стало давно уже хворавшей матери. Долго не хотела она ложиться в больницу, боялась бросить Сашку одного. Будто чувствовала, что все у него пойдет наперекос. Кое-как врачи уговорили — нельзя ей было больше оставаться дома.

Говорят: пришла беда — отворяй ворота. И недели не прошло, как забрали мать, а Сашка спешил с рыбками на базар, перебегал улицу и угодил под грузовик.

— Не горюй,— сказал доктор после первого осмотра и неожиданно подмигнул Сашке.— Могло быть и хуже...

Сашка глотал горькие лекарства и думал о матери (хоть бы не сказал ей дядя Вася, что с ним приключилось!), о рыбках (неужто квартирант не присмотрит за его аквариумами). Потом пришел дядя Вася, успокоил. Сказал, что матери лучше, про Сашку он ей придумал, будто отправил месяц к своей сестре в деревню, потому, мол, и не ходит навещать. За рыбок велел не беспокоиться — смотрит за ними, как за своими собственными, ничего с ними не сделается. Побывал и в школе, чтоб учителя зря не тревожились, что он на занятия не ходит.

Дядя Вася был в белом халате, наброшенном поверх просторного полосатого пиджака, в неизменных своих милицейских галифе, сапогах, он по-прежнему водил носом, словно к чему-то принюхивался, но Сашке вдруг нестерпимо захотелось уткнуться ему в колени и заплакать. Ну, кто он им, дядя Вася,— чужой же человек, квартирант, а вот ведь позаботился и о матери, и о Сашке, апельсинов принес...

После разговора с дядей Васей Сашка повеселел и целыми днями рассказывал своим соседям всякие истории про экзотических рыбок. Это его рассказы-то и вызвали в памяти Сергея Ермолаевича далекие воспоминания.

Через несколько дней квартирант снова навестил Сашку. На этот раз он принес маленький, литров на пять-шесть, аквариум — четырехугольную стеклянную банку, в которой плавало несколько рыбок, и груду учебников.

— Вот, чтоб не скучал, значит, и быстрей поправлялся,— добродушно улыбнулся он и поставил аквариум на Сашкину тумбочку, а рядом положил книги.

— Правильный мужик этот твой дядя Вася,— сказал Кожар, когда Василий Федорович ушел.— Кто он тебе — родственник?

— Квартирант,— не отрывая счастливых глаз от аквариума, ответил Сашка.— А человек он правильный! Он мне как родной отец, вот...

Потом они вместе долго любовались рыбками, и Кожар рассказывал Сашке про войну, про черных пучеглазых рыбок-телескопов.

— А вы не запомнили, какого цвета у них были глаза? Случайно не красные? — поинтересовался Сашка.

— Кажется, красные, — задумался Сергей Ермолаевич.— Точно, красные. Как уголья раскаленные. Хоть прикуривай от них.

Сашка оживился.

— Тогда это, Сергей Ермолаевич, самая ценная порода была.— Он взбил кулаком подушку.— Я про черных телескопов с красными глазами только в книгах читал, нет еще у нас. Ситцевые телескопы есть, вуалехвостые — у них плавники, как веера. У Анны Михайловны — это аквариумистка одна,— пояснил Сашка,— даже звездочеты есть. Их так потому называют, что они вроде бы все время в небо смотрят. Глаза у них получаются, как на затылке. А вот черных телескопов и у нее нет. Постойте, а как они могли в Германию попасть? Я читал, что черных телескопов с рябиновыми глазами только в 1941 году один наш московский любитель вывел.

Сергей Ермолаевич пожал плечами.

— Черт их знает, Сашка, как они туда попали. Может и там свой такой любитель нашелся, а? Бывает ведь, что и в науке люди всякие чудеса одновременно придумывают. Разве нет?

— Бывает,— протянул Сашка.— Вот выпишусь из больницы, уговорю дядю Васю специально в Москву съездить, он там достанет таких. Ох и заработать на них можно...

— Как это — заработать? — удивился Кожар.

— Очень просто.— Сашка облизнул губу, над которой вился тоненький шрам.— Вывести мальков, подрастить, а потом на Кисловку. С руками оторвут.

— Так ты что, выходит, рыбками торгуешь? — Сергей Ермолаевич насупил мохнатые рыжие брови.

— Да нет,— смутился Сашка, сообразив, что сболтнул лишнее.— Позовите доктора, дядя Сергей, что-то опять голова заболела.

Постукивая палкой, Сергей Ермолаевич отправился за доктором. Вскоре он забыл о насторожившей его фразе про заработки и с увлечением продолжал слушать Сашкины рассказы о рыбках, тем более что про Кисловку тот больше не упоминал.

Сергей Ермолаевич поправлялся. Врачи достали осколочек, который столько лет пролежал у него под сердцем, теперь Кожар все чаще и чаще думал, чем займется, когда вернется домой и выйдет на пенсию: о том, чтобы дальше оставаться на заводе, не могло быть и речи..

Для человека, проработавшего всю жизнь, нет худшей муки, чем безделье. Кожар еще с трудом ходил по палате, дни уже начали ему казаться бесконечно длинными и пустыми. Здоровым один такой день по квартире прослоняться — с ума от тоски сойдешь. А какая у него дома работа? Да никакой. Даже дров в охотку не поколешь — паровое отопление, воды не наносишь — а водопровод зачем? Рыбками заняться, что ли? Вон Сашка говорит: возни с ними хоть отбавляй. Да и не одни пацаны рыбок разводят, будто бы даже у такого человека, как народный артист Сергей Владимирович Образцов, аквариумы есть, и про это в каких-то книгах написано. Так что, может, и впрямь за рыбок приняться?

И Сергей Ермолаевич все больше и больше донимал Сашку расспросами о том, чем кормить рыбок, как выводить мальков, какой должна быть температура воды в аквариуме, каких рыб можно держать вместе, а каких нельзя. Он даже не заметил, что привык днями просиживать перед маленьким аквариумом, который стоял на Сашкиной тумбочке.

— Эти рыбки ваше сердце, батенька, лучше всяких микстур лечат,— посмеиваясь, как-то сказал ему врач.— Предписываю вам настоятельно эту штуковину как дополнительное лекарство,— кивнул он на аквариум.— Да и нам в больнице парочка не помешала бы... Вот только кто за ними ухаживать будет? Разве что курсы открыть да Сашку в учителя взять! — Врач улыбнулся, и к уголкам его толстых добродушных губ сбежались тоненькие лучики морщинок.

Вскоре Сашка выписался из больницы.

— Заводите себе аквариум, Сергей Ермолаевич,— прощаясь, сказал он Кожару.— Я к вам непременно загляну, помогу, если надо будет. Очень это интересное дело.

Так в городе стало одним аквариумистом больше.

Вернувшись домой, Кожар сперва хотел съездить на Кисловский рынок и купить готовый аквариум. Потом решил, что сделает сам. На заводе, куда он заглянул проведать старых друзей-приятелей, Кожару из уголкового железа сварили раму. Еще в больнице он записал у Сашки рецепт замазки и оборудовал на кухне мастерскую.

Толстого стекла, какое советовал взять Сашка, Сергею Ермолаевичу достать не удалось, и он решил вставить обычное, оконное, а чтоб было прочнее, вмазать по два листа. Возился с неделю: то замазка не приставала, то ее выжимало водой, то вдруг со всех сторон аквариума начинали сочиться ручьи. Юзефа Петровна тихонько ворчала и не успевала подтирать лужи, но была довольна: увлекся старик, может, по заводу не так тосковать будет. Сколько времени прошло, а все Равно в шесть утра просыпается. Будто на первую смену ему...

Любой другой на месте Сергея Ермолаевича давно махнул бы на все рукой и за десятку привез бы с Кисловки хороший аквариум, но не таков был старый Кожар, чтоб бросить на полпути начатое дело. Он то добавлял в замазку истолченный мел, то олифу, то цемент и наконец так вмазал стекла, что сквозь них даже капелька воды просочиться не могла. Аквариум получился вместительный, литров на восемьдесят. Сергей Ермолаевич поглядывал на своего «первенца» с гордостью, а Юзефа Петровна — с ужасом.

— Ну, лопнет, будешь соседям ремонтировать квартиру,— сказала она, когда Сергей Ермолаевич перетащил аквариум в спальню и установил на столике возле окна.

— Не лопнет! — бодро ответил Сергей Ермолаевич и принялся носить из кухни воду: аквариум должен был с недельку постоять залитым, чтоб из замазки вышли вредные растворимые вещества.

Тревожные предчувствия не обманули Юзефу Петровну: когда Сергей Ермолаевич влил в аквариум шестое ведро воды, донное стекло лопнуло и бурный поток хлынул на пол. Не помогли ни тряпки, предусмотрительно приготовленные Юзефой Петровной, ни героические усилия Сергея Ермолаевича повернуть аквариум на ребро, чтоб хоть так держать водопад: шестьдесят литров воды затопили спальню и сквозь щели в полу обрушились на потолок и стены соседской квартиры...

Нет ничего удивительного, что Кожар не любит вспоминать свой первый аквариум. Зато второй он смастерил на славу. Рама осталась та же, но стекло Сергей Ермолаевич достал толстое, пятимиллиметровое. Правда, и на этот аквариум Юзефа Петровна поглядывала, как на мину замедленного действия, однако он с честью выдержал давление воьсми ведер воды.

Как-то вечером Кожара навестил Сашка. Он уже coвсем оправился после больницы и выглядел молодцом. Kpуглощекий, румяный, с густым черным чубчиком, выбивавшимся из-под светлой кепки, в форсистой кожаной куртке на сверкающих молниях, он ничем не напоминал щуплого мальчишку в длинной мужской рубахе с подвернутыми рукавами, который по вечерам лежал на кровати, уткнувшись лицом в подушку, и тихонько стонал от боли. Разве хрупкий, прозрачно-белый шрам над верхней губой подсказывал, что это все-таки тот самый Сашка Королев.

Первым делом он поставил перед Сергеем Ермолаевичем банку с рыбками и водорослями — подарок «начинающему» аквариумисту. Потом внимательно осмотрел аквариум, посоветовал на дно положить песок потемней, чтоб не обесцвечивались рыбки, но вначале хорошенько промыть его горячей водой, иначе можно нечаянно занести инфекцию.

__ Теперь вам много рыбок нужно будет.— Сашка сверкнул мелкими зубами.— Если в вашем аквариуме продувку устроить, штук двести сможет жить. А у меня как раз сейчас хорошие рыбки завелись: скалярии, барбусы суматранусы, петушки, жемчужные гурами... Тут я вам немного принес, приходите в воскресенье на Кисловку, еще купите. Только пораньше приходите, а то редкую рыбу быстро разбирают. И водорослей купите, и улиток красных, персидских, и термометр...

— Ты продашь? — пожевав губами, спросил Кожар.

— А это ваше дело — у кого купить,— спокойно отвеял Сашка.— Хорошая рыба у дяди Васи есть, у Анны Михайловны... Еще кое-кто приносит.

— Постоянно одни и те же? — поинтересовался Сергей Ермолаевич.

Сашка кивнул.

— А как же. Это дело серьезное — рыбок разводить, тут случайных людей не бывает. Разве что любителю какому надоест и он своих на рынок принесет, так у него и даром брать не надо. Вдруг больные окажутся, запросто всех своих переморишь.

Кожар насупился.

-— Может, тебе и за этих,— кивнул он на банку,— заплатить? Ты говори, не стесняйся.

— Нет, нет, что вы! — Сашка сделал вид, что не заметил, как тяжело дались Сергею Ермолаевичу эти слова, как тугие желваки забегали на его скулах.— Это я вам прост так принес. Очень вы меня в больнице поддерживали, спасибо вам. У меня ведь отца нет, мать до сих пор болеет, один я... Только что дядя Вася да вы...

— М-да, дела...— Сергей Ермолаевич подергал себя за ус.— А все-таки, Сашка, по-моему, не для тебя это занятие — на рынке отираться.

— А где ж мне новых рыбок доставать? — удивился Сашка.— А мальков подросших куда девать? Выбрасывать?.. Вот откроют у нас в городе зоомагазин, я на рынке не появлюсь даже. Так что приходите, Сергей Ермолаевич на Кисловку, больше пока некуда.

С тех пор каждое воскресенье рано утром Сергей Ермолаевич отправлялся на Кисловский рынок. Домой возвращался только после полудня, когда купля-продажа замирала. Всякий раз он приносил в баночке новых рыбок, и Юзефа Петровна за голову хваталась, услыхав, сколько за них заплачено.

Кожар только усмехался в усы: она ведь даже не предполагала, что все цифры обычно уменьшались по крайней мере наполовину.

Постепенно Сергей Ермолаевич начал сам разводить рыбок, сначала живородок, потом икромечущих, из тех, что попроще, и теперь уже не один, а три аквариума стояли у него на специально сделанной этажерке, и вмещали они вместе около двухсот литров воды.

На Кисловке с легкой Сашкиной руки Сергея Ермолаевича прозвали «профессором». Может, за синий берет или за короткую прокуренную трубку, которую Кожар не выпускал из зубов, несмотря на строжайший запрет врачей, а может, за тяжелую суковатую палку или за медлительность, с какой он рассматривал рыбок. А скорее всего — за любовь Сергея Ермолаевича к звучным «аквариумным» словам: «гелеохарис», «криптокорины», «тетра-фон-рио», «хаплохилус», «птерофиллум скаляре»... «Профессора» уважали: за рыбку, которая ему нравилась, он платил не торгуясь, сколько запрашивали. Чувствовалось, что человек «заболел» всерьез и надолго.

Иногда в аквариумах Сергея Ермолаевича вспыхивали эпидемии. Рыбки дохли одна за другой, а он хватался за сердце и поминал недобрым словом Сашку, который втравил его во всю эту историю. В такие дни он давал Юзефе Петровне клятву не ходить больше на рынок, раздать оставшихся рыбок мальчишкам и вообще заняться чем-нибудь более серьезным и полезным.

Но потом наступало воскресенье, и Сергей Ермолаевич пораньше ускользал из дому, засунув в карман баночку и косясь на Юзефу Петровну, словно провинившийся мальчишка. Какая-то непонятная сила, как магнит, тянула его туда, где вокруг стеклянных банок и небольших аквариумов с рыбками собирались люди. Двое среди этих людей все больше и больше тревожили старого Кожара,— Сашка Королев, которого все на рынке называли просто Королем, и Василий Федорович Зайченко — дядя Вася.

В ДОЛГУ, КАК В ШЕЛКУ

В первый же вечер после того, как Сашка выписался из больницы, дядя Вася зашел к нему в комнату, сел на табурет, пригладил ладонью редкие волосы, сквозь которые просвечивала розоватая лысина, и сказал:

— Ну, друг милый, надо нам с тобой выяснить отношения.

— Какие отношения, дядя Вася? — недоумевающе улыбнулся Сашка — он уже осмотрел все свои аквариумы и убедился, что за его рыбками квартирант ухаживал как положено. Вот только скалярий и тернеций стало поменьше, да кто их там считал... Может, взял несколько, а может, сами подохли — экая важность...

— Обыкновенные отношения, деловые.— Дядя Вася повел носом, сморщился.— Сам знаешь: дружба дружбой, а табачок врозь. Получается так, сынок, что ты теперь вроде как мой должник.

— Какой должник? — растерялся Сашка.— О чем вы, дядя Вася?

— Обыкновенный должник, сынок,— тяжело вздохнул дядя Вася, будто куда как неприятно было ему заводить этот разговор, да что поделаешь — надо!..— Значит, так… Перво-наперво, мать незадолго до того, как в больницу лечь, у меня сто рублей одолжила. Какой из нее отдатчик теперь — сам знаешь, ходил небось сегодня навещать. Врачи говорят — еще не меньше полгода пролежать ей придется. Правда, это долг такой, что ты можешь его на себя и не принимать, ты за мать не отвечаешь, ну, а если по совести...

— Принимаю,— перебил его Сашка.— Все принимаю. Вы маме сколько за квартиру платили? Пятнадцать в месяц? Вот и живите семь месяцев бесплатно...

— Так я и думал,— удовлетворенно кивнул дядя и прикурил папиросу, зажав между коленями спичечную коробку.— Но это еще не все, мил человек.— Он достал! верхнего кармана записную книжечку и ловко открыл? большим пальцем.— Ты, когда под машину попал, две банки с моей рыбой угробил. Нет, я, конечно, понимаю! несчастный случай и все такое, но сам посуди — ради какого лиха мне убытки терпеть? А было там, если помнишь, два десятка скалярий да десяток жемчужек. На тридцать пять рубликов, а, Сашок? Ну, пятерку я тебе спущу, я ж понимаю, что ты не нарочно... А тридцатка остается, так?..

Сашка потер шрам над губой и натянуто улыбнулся.

— Дядя Вася, а если б меня совсем убило, кто б вам за этих рыбок заплатил?

— Ксения Александровна, понятно, а кто ж еще,— пожал плечами дядя Вася, сделав вид, что не уловил упрека. — Я, сынок, долги никому не прощаю, ни живым, ни мертвым, не в моем это характере — долги прощать...— Он облизнул тонкие губы и снова заглянул в книжечку.— Пойдем Дальше?

Сашка отвернулся.

— Пойдем...

— Значит, так... За это время тебе и матери на всякие там апельсины-мандарины потратил я пятьдесят семь рубки сорок две копейки. Сюда, конечно, и за такси плата входит, не пешком же мне было к вам ходить, концы неблизкие. А кто мне на это дело средства отпускал? Думаешь, профсоюз? Дудки, брат, мы с тобой кустари-одиночки, нам, кроме как на свои карманы, надеяться не на кого. Тут у меня расписано до копеечки, возьми проверь, если хочешь...

— Не хочу я проверять, дядя Вася,— глухо ответил Сашка, почувствовав, как к горлу подкатывает приступ тошноты.— Ну, зачем вы так — сорок две копейки?..— выдохнул он.— Я ж к вам — как к отцу...

— Так и я ж к тебе — как к сыну, милый.— Дядя Вася захлопнул книжечку и сунул в карман.— Да только что ж ты поделаешь, Сашок, жизнь — штука тяжелая, а денежки, они счет любят. Не так-то их и много у меня, сам знаешь — пенсия небольшая. Тут и про сорок две копейки вспомнить не грех. Проживешь с мое — сам таким станешь... Теперь дальше считай — целый месяц я за твоими аквариумами ухаживал. Нормально ухаживал, так ведь, ничего не скажешь. Всю рыбу тебе сохранил, а она запросто передохла б за это время... Вот ты и положи мне за труды, ну, скажем, сорок рублей — очень даже божеская цена.

— Божеская,— кивнул Сашка, лихорадочно прикидывая, что уже набирается сто двадцать семь рублей сорок две копейки, не считая одолженных матерью.— Я за вашими аквариумами два года ухаживал — ни разу о деньгах не заикнулся, а вы...

— А я обучал тебя за это.— Дядя Вася аккуратно стряхнул в блюдечко на столе пепел.— Наука, она, брат, тоже расходов требует, за нее платить надо. Так сколько там у нас получается? Сто двадцать семь сорок две?.. Теперь, значит, так: есть-пить тебе надо, мать навещать тоже надо. А у тебя, как я понимаю, в одном кармане — вошь на аркане, в другом — блоха на цепи. И чтоб не думал ты, что я какой-нибудь там живодер, вот тебе еще полсотни на расходы. Когда-нибудь отдашь. Мне что важно? Мне принцип важен,— чтоб знал, что ты — мой должник. А нос вешать нечего — возьмешься за работу, в деньгах у тебя нужды не будет.

Он положил на стол пять десятирублевых бумажек, подвинул их к Сашке и уже совсем другим тоном — участливо, сердечно — сказал:

— Не куксись, Сашок, не обижайся. По миру я тебя не пущу, будешь оставлять, сколько себе и матери надо, а из остальных расплачиваться. Заведи себе живородок побольше, живородки теперь в моду входят, особенно ситцевые разноцветные, да цену покрепче держи, а то ты больно иногда жалостлив бываешь — тому гривенник уступишь, тому полтинник... Нам эта жалостливость ни к чему.

— Не по мне это, дядя Вася.— Сашка сгреб со стола деньги и сунул в карман: не хотелось, а что поделаешь, если и вправду ни копейки нету.— За деньги спасибо, действительно, без них мне бы сейчас труба была, а с вами я рассчитаюсь. И года не пройдет — рассчитаюсь. Только рыбок я буду разводить каких захочу, вы мне, пожалуйста, не командуйте. Может, я за неонов возьмусь, что мне с живородками делать, их вон Анна Михайловна столько на рынок, приносит — девать некуда...

— Твое, твое дело, сынок,— поспешно ответил дядя Вася, довольный тем, что Сашка безропотно принял его подсчеты. — Я ведь это только к тому говорю, чтоб не ждать мне больно уж долго. Ну, а там хоть ты не живородок, а египетских крокодилов разводи, мне-то что до этого...

Дядя Вася ушел к себе, надвинув на лоб зеленую потертую шляпу, а Сашка закрыл за ним дверь, сел на кровать и задумался.