Филумена Мартурано

Эдуардо де Филиппо

Филумена Мартурано

Действующие лица

Филумена Мартурано

Доменико Сориано

Алфредо Аморезо

Розалия Солимене

Диана

Лючия — служанка

Умберто

Риккардо

Микеле

Адвокат Ночелла

Терезина — портниха

Первый официант

Второй официант

Действие первое

В доме Сориано.

Просторная столовая в роскошной меблировке которой явно виден стиль 900–х годов. Во всем, однако, заметен довольно посредственный вкус. Несколько картин и безделушек, этих милых воспоминаний о временах короля Умберто, когда, очевидно, они завершили обстановку родительского дома Доменико Сориано, аккуратно развешены на стенах и расставлены на мебели. Они резко контрастируют по стилю со всей мебелью.

Дверь, находящаяся на месте первой левой кулисы, ведет в спальную комнату. У второй кулисы угол комнаты срезан стеклянной рамой, сквозь которую зритель видит широкую террасу с цветами. Сверху терраса защищена полотняным тентом, разрисованным цветными полосами. Направо в глубине сцены — входная дверь. Комната расширяется вправо, глубоко входит в кулису. Ее продолжением служит наполовину скрытый за шелковым занавесом «кабинет» хозяина дома. Для обстановки своего «кабинета» Доменико Сориано избрал все тот же стиль 900–х годов. В этом же стиле стеклянный шкаф, в котором выставлено большое количество кубков разнообразной формы и размеров. Это — «первые премии», завоеванные его рысаками. Два скрещенных «знамени» висят прямо на стене, позади письменного стола. Они получены за победы, одержанные на празднике Монтеверджине. Не видно ни одной книги, газеты, бумаги.

Этот угол, который один только Доменико Сориано осмеливается называть «кабинетом», прибран и чист, но без признаков жизни.

В центре столовой с некоторым вкусом и даже изысканностью накрыт стол не две персоны. В центре стола, как и положено, — букет свежих красных роз.

Поздняя весна, почти лето. Вечереет. Последние лучи солнца исчезают с террасы. Филумена Мартурано стоит, вызывающе скрестив руки, у самого порога спальни. На ней длинная белая ночная рубашка. Волосы не причесаны, в спешке они слегка приведены в порядок. На ее босых ногах — ночные туфли. Лицо этой женщины — само страдание: в нем отразилось ее прошлое, полное борьбы и разочарований. Во внешнем облике Филумены нет вульгарности, но она не может скрывать своего плебейского происхождения, она даже и не хотела бы этого. Ее жесты широки и открыты; тон ее голоса — всегда решительный и искренний, присущий женщине совестливой, наделенной природным умом, внутренней порядочностью и силой. Это тон женщины, которая по — своему понимает законы жизни и по — своему пользуется ими. Ей всего сорок восемь лет. О ее годах говорят несколько седых волос на висках, но глаза сохранили юношескую свежесть, присущую неаполитанскому бедному люду.

Она мертвенно бледна, частично из-за своего притворства: ей необходимо было заставить окружающих поверить в свою близкую смерть. Частично от ожидания бури, которую ей теперь неизбежно придется перенести. Но она не чувствует страха, наоборот, она напоминает раненого зверя, готового прыгнуть на врага. Из противоположного угла — а точнее, из первой кулисы — Доменико Сориано смотрит на женщину с выражением человека, не видящего никаких препятствий к тому, чтобы доказать свою священную правоту, избавиться от позора и продемонстрировать всему миру низость обмана, жертвой которого он стал. Он чувствует себя обиженным, оскорбленным, словно в нем убили что-то, по его мнению, святое, но в чем он не может выглядеть в глазах окружающих потерпевшим поражение, выводит его из себя, лишает его здравого рассудка. Это — здоровый, крепкий человек лет пятидесяти. Он хорошо прожил свои пятьдесят лет. Благодаря обеспеченности и успешным делам сохранил горячность и внешность молодого человека. «Добрая душа» его отца, Раймонда Сориано, одного из самых богатых и хитрых кондитеров Неаполя, имевшего фабрики в Вирджинии и Форчелле и популярнейший магазины на неаполитанских улицах Толедо и Фория, существовала только для сына. Капризы Доминико (в молодости он был известен как «Синьорино дон Мими») не имели границ ни по своей экстравагантности, ни по оригинальности. Они составили целую эпоху: в Неаполе до сего времени рассказывают об этом. Страстный любитель лошадей, он был способен целыми днями вспоминать с друзьями свои спортивные доблести, «подвиги» самых выдающихся породистых лошадей, которые проходили через его богатые конюшни. Сейчас на нем пижама, застегнутая на несколько пуговиц, Он стоит бледный и судорожно вздрагивающий перед Филуменой, перед этой «ничтожной» женщиной, с которой он столько лет обращался как с рабыней и которая сейчас держит его в руках и может раздавить, как цыпленка.

В левом углу комнаты, почти у самой террасы, видна кроткая и покорная фигура донны Розалии Солимене. Ей семьдесят пять лет. У нее неопределенный цвет волос: скорее, белый, чем серый. Она одета в темное платье «траурного цвета». Розалия Солимене слегка горбиться, но все еще полна жизни. Она жила в одном из нищих кварталов, в переулке Сан — Либорно, напротив дома, где жила семья Мартурано, о которой ей известно все: «жизнь, смерть и чудеса». Она знает Филумену с младенческих лет, была рядом с ней в самые горестные минуты ее жизни, никогда не жалела слов утешения, сочувствия, нежности, на которые так щедры женщины из народа. Их участие для страдающего сердца — настоящий бальзам. Розалия с тревогой следит за движениями Доминико, ни на мгновение не теряя его из виду. Из своего горького опыта она хорошо знает последствия гнева этого человека. Охваченная ужасом, словно окаменелая, она смотрит на него застывшим взглядом.

В четвертом углу стоит еще один персонаж: Альфредо Аморозо. Это приятный человек лет шестидесяти, плотной комплекции, сильный, мускулистый. Друзья дали ему прозвище Ложечка. Он был хорошим наездником, за что и взял его к себе Доминико. Альфредо остался у Доминико навсегда, выполняя функции рабочего козла отпущения, сводника, друга. С ним связано все прошлое хозяина. Достаточно посмотреть, как Альфредо глядит на Доминико, чтобы понять, до какой степени, вплоть до самопожертвования, он предан своему хозяину. Одет он в серый, несколько «раскованный» для своего возраста пиджак прекрасного покроя. Брюки на нем другого цвета. На голове набекрень кепка цвета «ореховой скорлупы». На жилете видна золотая цепочка. Альфредо в ожидании. Он, возможно, самый спокойный из всех, так как знает своего хозяина. Сколько раз ему доставалось от него! Когда поднимается занавес, мы видим четырех персонажей в положении, напоминающем игру в «четыре угла». Кажется, что они стоят там, играя как дети; но это жизнь сталкивает их друг с другом. Продолжительная пауза.

ДОМЕНИКО (некоторое время ожесточенно осыпает себя пощечинами). Сумасшедший, сумасшедший! Сто раз, тысячу раз сумашедший!

АЛЬФРЕДО (робко пытается прервать). Что вы делаете?

Розалия подходит к Филумене и набрасывает ей на плечи шаль, которую взяла со стула в углу.

ДОМЕНИКО. Ничтожество, вот кто я! Мне надо встать перед зеркалом и без устали плевать себе в лицо. (Обращается к Филумене, и ненависть вспыхивает в его глазах). Рядом с тобой, возле тебя я растратил всю свою жизнь, двадцать пять лет здоровья, сил, ума, вся молодость! Чего же тебе еще надо? Чего ты еще хочешь от Доменико Сориано? Тебе нужны и последние клочья моей шкуры, вот этой самой, из которой вы делали все, что хотели. (Вне себя, всех обвиняет). Все делали со мной что хотели! (Обращаясь к себе, с презрением). Пока ты верил в Иисуса Христа, сошедшего на землю, все распоряжались твоей шкурой, как им вздумается. (Указывает на всех, словно обвиняет).. Ты, ты, ты… весь переулок, квартал, Неаполь, мир. Все принимали меня за дурака! Всегда! (Вдруг вспоминает, как обманула его Филумена, кровь вскипает в его жилах). Даже думать об этом не могу — ужас какой-то! А ведь я должен был этого ждать. Только такая женщина, как ты, могла сделать то, что сделала! Двадцать пять лет не смогли изменить тебя! Но не надейся, что ты добилась своего: до победы еще далеко! Я убью тебя и отделаюсь тремя грошами. Такие женщины как ты, недорого стоят: три гроша! А всех, кто помогал тебе: врачу, священнику… (указывает с угрожающим видом на Розалию, которая вздрагивает, и на Альфредо, стоящего спокойно) этих двух мерзавцев, которых я кормил столько лет… убью всех! (Решительно) Револьвер… дайте револьвер!

АЛЬФРЕДО (спокойно). Я отнес оба револьвера в чистку к оружейнику, в чистку. Вы сами сказали.

ДОМЕНИКО. Сколько же я наговорил… И сколько меня заставили наговорить. Но теперь все кончено. Увидите! Теперь я очнулся… (Филумене) Ты уйдешь отсюда… И если ты не уйдешь на собственных ногах… тебя вынесут отсюда действительно мертвой! Никакой закон, никакой бог не остановит Доменико Сориано, я обвиню вас во лжи! Я упрячу вас всех за решетку! Денег у меня хватит, Филуме, лопну, но добьюсь своего. Ты еще у меня потанцуешь. Я всем скажу, кто ты была и из какого дома я тебя взял. И любой суд оправдает меня, я раздавлю тебя, Филуме, я раздавлю тебя!

ФИЛУМЕНА (никакого впечатления, уверенная в себе). Все сказал? Кончил? Хочешь еще что-нибудь добавить?

ДОМЕНИКО (резко). Замолчи! Заткнись! Я не хочу тебя слушать! (Достаточно услышать ему голос этой женщины, как он сразу выходит из себя).

ФИЛУМЕНА. Дай мне высказать тебе все, что здесь (показывает на желудок), и я никогда не посмотрю больше на твое лицо, и ты не услышишь от меня ни звука.

ДОМЕНИКО (с презрением). Продажная тварь! Продажная тварь! Ты была тварью, ею и осталась!

ФИЛУМЕНА. Зачем ты так говоришь? Что за новость? Разве не всем известно, кем я была и где я была? Однако же туда ко мне ты приходил…и ты и другие! И почему я должна была принимать тебе лучше, чем к других? Разве все мужчины не одинаковы? Сейчас я расплачиваюсь за то, что сделала, я и моя совесть Но теперь я — твоя жена и меня не сдвинуть с этого места, даже карабинеры!

ДОМЕНИКО. Ты — моя жена? Филуме, что за номера ты сегодня выкидываешь? За кого это ты вышла замуж?

ФИЛУМЕНА (холодно). За тебя!

ДОМЕНИКО. Ты сошла с ума! Обман очевиден. Все это было спетаклем У меня есть свидетели. (Указывает на Альфредо и Розалию).

РОЗАЛИЯ (с готовностью). Нет. Я ничего не знаю… (Не хочет вмешиваться в такое серьезное дело). Я видела только, что донна Филумена легла в постель, ей стало плохо и у нее началась агония. Она ничего мне не сказала, и я ничего не поняла.

ДОМЕНИКО (к Альфредо). А ты? И ты не знал, что агония была притворством?

АЛЬФРЕДО. Дон Думми, ради мадонны! Ведь донна Филумена меня терпеть не может, и она доверит мне свои секреты?

РОЗАЛИЯ (к Доменико). А священник?… Кто мне велел позвать священника? Не вы ли?

ДОМЕНИКО. Потому что она… (показывает на Филумену) просила найти его! И я решил доставить ей удовольствие…

ФИЛУМЕНА. Ты же никак не мог поверить, что я на тот свет отправлюсь. Ты был вне себя от счастья, что освобождаешься от меня!

ДОМЕНИКО. (презрительно). Ты молодец! Поняла! Браво! Когда падре, поговорив с тобой, сказал мне: «Обвенчайтесь с ней в последний миг ее жизни. Это ее единственное желание. Узаконьте вашу связь с благословения господа…» — я ответил…

ФИЛУМЕНА. «…Что мне терять? Она при смерти. Через час все кончится, и я избавляюсь от нее» (с насмешкой). Тебе стало плохо, дон Доменико, когда, едва лишь падре вышел, я спрыгнула с кровати и заявила: «Поздравляю, дон Думми, мы теперь муж и жена!»

РОЗАЛИЯ. Я чуть не упала, услышав это! Я так хохотала! (Продолжает смеяться). Боже, но как здорово она сыграла.

АЛЬФРЕДО. И даже агонию!

ДОМЕНИКО. Заткнитесь оба, иначе я вам обоим устрою такую агонию! (Исключая любое проявление слабости со своей стороны). Нет, это невозможно. Ну, невозможно! (Вдруг вспоминает, что есть человек, который несет полную ответственность за обман). А врач? Как ты врач! Чему тебя учили? Как ты мог не догадаться, что эта женщина совершенно здорова и что она тебя дурачит?

АЛЬФРЕДО. По-моему, он просто ошибся

ДОМЕНИКО (с презрением). Придержи язык, Альфредо. Он заплатит за эту ошибку. Заплатит, если есть бог! Потому что он не ошибку совершил. Он пошел на обман.(Филумене, язвительно). Доктору позолотили ручку, не правда ли? Ты дала ему деньги?

ФИЛУМЕНА (с отвращением). У тебя только деньги на уме! За деньги ты покупал все, что хотел! Ты и меня купил за деньги! Недаром же тебя называли дон Доменико Сориано — лучшие портные, лучшие сорочки. Твои лошадки бегали, ты их заставлял… Но Филумена Мартурано заставила тебя побегать! И ты бегал, не замечая этого… Ты еще побегаешь у меня, высунув язык! И поймешь, как живется порядочным людям! Врач ничего не знал. Даже он поверил во все. А как же могло быть иначе! У любой женщины, прожившей с тобой двадцать пять лет, начнется агония. Я была твоей рабыней! (К Розалии и Альфредо). Я была его рабыней все двадцать пять лет, вы это видели. Когда он уезжал поразвлечься: Лондон, Париж, скачки — я оставалась сторожем… Я бегала с фабрики в Форчелла на фабрику в Вирджинии, из магазина на Толедо на улицу Фория, в другой магазин. Если бы не я, твои служащие давно бы раздели тебя. (Подражая лицемерному тону Доменико). «Филуме, какая ты женщина. Что бы я делал, без тебя…!» Я вела твой дом лучше, чем твоя жена. Я ему ноги мыла всю жизнь и ни разу не почувствовала, что он оценил мою преданность. Ни разу! Всю жизнь я как будто твоя рабыня и в любое время меня можно выставить за дверь!

ДОМЕНИКО. О чем ты говоришь? Ты же никогда не была покорной. Ты никогда не понимала реальную ситуацию, которая существовала между мной и тобой. Вечно с недовольным лицом. Я иногда себя спрашивал: «Может быть это я в чем-нибудь виноват? Может быть это я что-то сделал не так?» Сколько мы с тобой живем, я никогда не видел тебя плачущей.

ФИЛУМЕНА. А ты хотел, чтобы я из-за тебя плакала? Ты не стоишь этого!

ДОМЕНИКО. Что это за женщина! Что это за женщина — не плачет, не ест, не спит. Я никогда не видел тебя спящей, Филуме. Проклятая душа — вот ты кто.

ФИЛУМЕНА. Когда же это у тебя было желание увидеть, как я сплю? Ты дорогу в дом давно забыл. Сколько праздников, сколько новогодних ночей я провела одна, как бездомная собака. Да знаешь ли ты, когда плачется? Слезы появляются, когда знаешь, что такое добро, иметь его не можешь. Но Филумена Мартурано не знала, что такое добро… Когда знаешь только плохое — не плачешь. Да, Филумена Мартурано никогда не имела удовольствия плакать! Со мной всегда обращались, как с самой последней женщиной! Всегда! (Только к Розалии и Альфредо — единственным свидетелям этой святой правды). Сейчас незачем вспоминать твою молодость. Но теперь? Тебе же пятьдесят два года! И он до сих пор приносит носовые платки, выпачканные губной помадой. Меня тошнит от этого… (Розалии) Розалия, где они?

РОЗАЛИЯ. У меня, хранятся.

ФИЛУМЕНА. Никакой осторожности, ни разу у тебя не мелькнула мысль: «Лучше будет, если я спрячу их… Вдруг она найдет?» Ну и что, пусть найдет, а дальше что? А кто она такая? Какие у нее права? Он глупеет при виде этой…

ДОМЕНИКО (будто застигнутый на месте преступления, в ярости). При виде кого? Кого?

ФИЛУМЕНА (никакого признака страха от возросшего гнева Доменико). …тошнотворной девки. Думаешь, я не поняла? Ты не умеешь врать, это твой недостаток. Пятидесятидвухлетний старик и двадцатидвухлетняя девчонка и не чувствует стыда! Привел ее в дом под видом медицинской сестры…Думал, что я в самом деле умираю… (Словно рассказывая о невероятных вещах). Всего час тому назад, до того как пришел поп, чтобы обвенчать нас, думая, что я отдаю богу душу и не вижу ничего, они у моей постели обнимались и целовались. (С нескрываемым чувством отвращения). Мадонна… Как мне противно! А если я и в самом деле была бы при смерти, ты себя вел бы так же? Ну конечно, я ведь умирала, а стол накрыт для него и для этой притворщицы.

ДОМЕНИКО. Ну что же? Если ты умираешь, я не должен есть больше? Мне тоже умирать прикажешь?

ФИЛУМЕНА. Что это за розы на столе?

ДОМЕНИКО. Розы как розы!

ФИЛУМЕНА. Красные?

ДОМЕНИКО (раздраженно). Да, красные, зеленые, лиловые…Ну и что из этого? Разве я не могу принести домой розы? Думаешь, если ты умерла, я не имел на это право? Да, я радовался, что ты умираешь!

ФИЛУМЕНА. А я вот не умерла. (Со злостью) И еще долго проживу, Думми. Пока не умру.

ДОМЕНИКО. Для меня это небольшая помеха. (Пауза). Я одного не могу понять. Ты сама говорила: для меня все мужчины одинаковы. Зачем же ты хотела выйти только за меня? И если я люблю другую женщину и хочу жениться на ней…, то женюсь, Диана станет моей женой, и тебя не касается, сколько ей лет: двадцать два года, меньше, больше…

ФИЛУМЕНА (С иронией). Смешно! Я так переживаю! Да какое мне дело до тебя, до девчонки, из-за которой ты потерял голову, и до всего остального? Ты что, думаешь, я это сделала из-за тебя? Ты мне безразличен и всегда был безразличен. Ты мне двадцать пять лет говорил, что такая женщина, как, я, сумеет получить то, что она хочет?! (Пауза) Мне нужен… ты мне нужен! Ты надеялся, что эта баба, прожив с тобой, как раба, двадцать пять лет, вот так и уберется прикрываясь руками отсюда голой.

ДОМЕНИКО (С торжествующим видом, думая, что понял скрытый смысл насмешки Филумены). А-а, деньги! Разве я не давал тебе денег? По-твоему, Доменико Сориано, сын Раймондо Сориано (гордо), одного из самых крупных и уважаемых кондитеров Неаполя, не хочет обеспечить тебя, чтобы ты ни в чем не нуждалась?

ФИЛУМЕНА (обессилев от его непонимания, с презрением). Да замолчи ты! Какие деньги, Думми? Успокойся и оставь себе на здоровье эти деньги. Ну почему мужчины ничего не понимают Мне надо другое от тебя… и ты дашь это! Ты дашь мне это! У меня трое детей, Думми!

Доменико и Альфредо ошеломлены. Розалия, наоборот, невозмутима

ДОМЕНИКО. Трое детей? Что ты говоришь, Филуме?

ФИЛУМЕНА (повторяет машинально). У меня трое детей, Думми!

ДОМЕНИКО (растерянно). А… от кого они?

ФИЛУМЕНА (заметив страх Доменико, холодно). От таких же, как и ты!

ДОМЕНИКО. Филуме… Филуме… Ты играешь с огнем! Что значит: «От таких, как ты?»

ФИЛУМЕНА. Потому что все мужчины одинаковы.

ДОМЕНИКО (Розалии). Вы знали это?

РОЗАЛИЯ. Да, синьор. Знала.

ДОМЕНИКО (к Альфредо). А ты?

АЛЬФРЕДО (оправдываясь). Нет. Донна Филумена ненавидит меня, я же говорил вам

ДОМЕНИКО (еще не окончательно поверил, как бы разговаривая с самим собой). Сколько же им лет?

ФИЛУМЕНА. Самому старшему двадцать шесть.

ДОМЕНИКО. Двадцать шесть лет?

ФИЛУМЕНА. Не делай такого лица! Дети не твои.

ДОМЕНИКО (несколько ободрившись). А они-то знают тебя? Известно им, что ты их мать?

ФИЛУМЕНА. Нет. Но я их всегда вижу и разговариваю с ними.

ДОМЕНИКО. Где они живут? Что делают? На какие средства существуют?

ФИЛУМЕНА. На твои деньги!

ДОМЕНИКО. На мои деньги?

ФИЛУМЕНА Да, на твои деньги! Я крала их у тебя! Я таскала их из твоего бумажника! Я воровала у тебя на глазах!

ДОМЕНИКО (С презрением). Воровка!

ФИЛУМЕНА (без малейшего страха). Да! Я обкрадывала тебя! Продавала твои костюмы и обувь и ты никогда этого не замечал! Помнишь кольцо с бриллиантом? Я сказала, что потеряла его. Я продала его. На твои деньги я вырастила моих детей.

ДОМЕНИКО (с неприязнью). Я держал воровку в моем доме! Чудовище!

ФИЛУМЕНА (словно не слыша продолжает). Микеле…

РОЗАЛИЯ (которой кажется, что хозяйка выразилась не точно, поправляет). Водопроводчик, у него мастерская радом в переулке.

ДОМЕНИКО (не поняв). Как?

РОЗАЛИЯ (стараясь отчетливо исправить слово). Водопроводчик. Как говорят: налаживает краны, и сверлит фонтаны…

ФИЛУМЕНА. Риккардо.

РОЗАЛИЯ. Какой красавец! Ну и парень! Его магазин на Кьяйя, во дворе дома № 74. Торгует сорочками. И покупателей у него много.

ФИЛУМЕНА. Умберто…

ФИЛУМЕНА. Этот захотел учиться. Бухгалтером стал. И даже в газету пишет.

ДОМЕНИКО (с иронией). Скажите-ка, есть даже писатель в нашей семье!

РОЗАЛИЯ (Восхищается материнскими качествами Филумены). Ах, какая это мать! Они никогда ни в чем не испытывали недостатка. Я уже старуха и скоро предстану перед судом всевышнего. Бога нельзя обмануть, он все видит, все знает, и все прощает. Когда они были совсем малышами, в пеленках, у них не хватало разве только птичьего молока…

ДОМЕНИКО. … и все на деньги дона Доменико

РОЗАЛИЯ (с внезапным чувством справедливости). Вы же бросали на ветер свои деньги!

ДОМЕНИКО. А что, я должен был отчитываться перед кем-нибудь?