Нас позвали высокие широты

Поскольку наша база располагается в бухте Володькиной, на этом названии необходимо остановиться особо. Похоже, в том же 1930 году она была названа в честь заместителя Шмидта, директора Института по изучению Севера профессора Р. Л. Самойловича. Когда позднее он оказался одной из жертв Большого Террора, бухту переименовали в честь сына профессора, также побывавшего совсем молодым в Русской Гавани и также оказавшегося среди жертв Большого Террора.

Войцеховский создание своей карты описал так; «Я заснял только береговую часть Русской Гавани и ближайшего побережья, а в глубь суши я уходить не мог из–за недостатка времени. Теперь я всех сотрудников «исповедую». Каждый приходит и рассказывает, где он был, что видел и как шел». Рассчитывать на особую точность такой съемки не приходится, но и отказываться от этой карты в нашем положении нельзя. Современная карта масштаба 1:100 000 составлена на основе аэрофотосъемки 1952 года, и судить о ее достоинствах и недостатках еще рано, но определенно одно: фронт ледника Шокальского на обеих картах в сравнении с тем, что мы можем наблюдать на местности, изменился мало. Это не укладывается в общие представления о всеобщем, глобальном отступании оледенения, и решать это противоречие в любом случае предстоит нам. Как это мы сделаем, пока непонятно, но ради этого сюда мы и забрались. Наш предшественник Михаил Михайлович Ермолаев, геолог по основной специальности, свою докторскую диссертацию посвятил оледенению Новой Земли, и мы отнюдь не преисполнены благодарности отважным чекистам, уничтожившим его работу.

Наша главная забота — как превратить бывшее промысловое становище в экспедиционную базу, способную выдержать здешнюю суровую зиму с ее свирепыми ветрами, характер которых многократно описан с деталями, способными напугать самого отчаянного храбреца. По этой причине наш начальник отказался взять обычные брезентовые палатки, которые используются на Большой земле повсеместно от Таймыра до Памира. Для наших работ он намерен доставлять нас на пункты наблюдений в балке на прицепе трактора, но насколько это реально?

Состояние доставшегося нам наследства озадачивает. Холодный склад практически не требует ремонта. Уютная внешне банька, увы, без печки, но восстановить ее несложно. Бывшую салотопку, стены которой, казалось, насквозь пропитаны специфическим ароматом жира морского зверя, наши механики Коля Неверов и Игорь Ружицкий решили приспособить под механическую. Здесь работы будет побольше. В перспективе два наших трактора нуждаются в гараже, но его строительство мы отложили на потом. Жилой дом без печей и оконных рам требовал наибольших усилий. Романов- старший обошел весь дом, который строил еще четверть века назад, деловито обстукал его стены плотничьим топориком и вынес такое заключение:

— Глаза боятся, руки делают. Будем жить, ребята!

Печник Романов–младший (в обиходе дядя Вася) в это время сидел на красных кирпичных развалах, покуривал и деловито сплевывал сквозь зубы, ему тоже все было ясно.

Часть научных сотрудников в качестве неквалифицированной рабочей силы поступила в распоряжении печников и плотников, остальные работали на складе. На мою долю выпало приготовление глиняного раствора, штукатурные работы, доставка кирпича, уборка мусора и изготовление печей–времянок. Первую такую печь я соорудил в «детской комнате», среди обитателей которой со своими 177 сантиметрами я оказался самым низкорослым. По своему архитектурному исполнению она несколько напоминала известную Пизанскую башню, но грела, не слишком дымила и честно сушила портянки всех «деток». Следующее отопительное сооружение в «девичьей» (временное жилье Ляли Бажевой и Наташи Давидович) носило отчетливые черты модернизма и конструктивизма, и с этой точки зрения вызвало некоторые замечания, которые я за занятостью отверг. Работа, ничего, кроме работы…

Зингер (поскольку он еще и парторг, многие зовут его товарищ Зингер, а большинство — просто Женькой), проходя мимо меня, замечает:

— Работай, негр, солнце еще высоко…

Сам он, облачившись в брезентовый ямщицкий плащ, препоясанный вервием, конопатит стены будущего жилья и во всю глотку распевает текст на слова Беранже:

Четыре капуцина пришли однажды в сад, В саду растут маслины и зреет виноград…

Видимо, спохватившись, что описанная ситуация не соответствует окружающей реальности, Женя неожиданно меняет тему:

Раз в поезде сидел один военный, Обыкновенный гуляка–франт. По чину своему он был поручик, Но дамских ручек был генерал…

Смену репертуара дядя Саша, орудовавший на лестнице под самым потолком, прокомментировал по–своему:

— Батя наш с духовного на мирское перешел.

Как любитель истории, в оправдание нашего бытия он тут же сослался на прецедент былых времен:

— В ту германскую, когда строили железную дорогу на Мурманск, нанимали китайцев с условием работать от восхода до заката… Вы–то, люди образованные, знали, на что шли. В полярную ночь отоспимся…

База базой, но не только она. 22 июля начальник с водителем Игорем Ружицким отправился на ближнюю рекогносцировку в район горы Ермолаева, которая неожиданно затянулась на сутки, поскольку наши разведчики предприняли настоящий бросок вверх по леднику, побывав на самом ледниковом покрове где–то в районе ледораздела. Миновав разбитый трещинами уступ ледника, названного Ермолаевым Барьер Сомнений, они обнаружили еще один неизвестный барьер, правда, без трещин, отсутствующий на карте. Ледник на большей части своего пространства оказался проходимым для трактора, и это уже немало.

Начальник метеоотряда Олег Павлович Чижов, которому положение и возраст дают особое положение в экспедиции, не без сарказма так прокомментировал это событие в адрес руководства:

— По неожиданности вы как Амундсен…

Начальник уверяет, что будущие маршруты, мои и Олега, будут проводиться в санно–тракторном поезде. К строительству передвижных балков наши плотники уже приступили, хотя в такую полевую благодать почему–то не верится. Высказав руководству свои сомнения, получил резкую отповедь:

— Об этом, Владислав Сергеевич, не с вашим опытом судить[Фамилии нашего начальника я не привожу, поскольку человек, не лишенный достоинств, просто оказался не на своем месте. Его пребывание на Новой Земле оказалось не характерным для его трудовой и научной биографии. Однако, опусти я некоторые детали, связанные с руководством экспедиции, целый ряд событий в ее деятельности не получил бы объяснения на страницах настоящей книги.].

Все же отметили день рождения нашего повара, которого по случаю достижения совершеннолетия мы произвели в коки, иначе работник кают–компании именоваться не мог. Изредка наша жизнь разнообразилась походами в баню на полярной станции, пока мы не ввели в строй свою. На полярке есть чему поучиться. Оказалось, что все постройки на полярке, как и в нашем становище, обращены торцами навстречу лютой боре, что не случайно, поскольку строители 30–х годов знали, что делали. Наружные двери домов, во избежание метельных заносов, открываются только внутрь. Если повезет, смотрим кино. На полярной станции Главсевморпути электричество, тепло, уютно, чисто, налаженный быт, работа со строгим чередованием вахт, условия жизни — для нас пока недосягаемая мечта.

Ее небольшой коллектив возглавляет радист Г. Е. Щетинин, полярник с довоенным стажем В 1950–1951 годах дрейфовал на засекреченной (второй дрейфующей после папанинской СП-1) станции СП-2, а еще раньше участвовал на Диксоне в отражении нападения немецкого рейдера «Шеер» в августе 1942 года. Как человек, причастный к закрытым операциям того времени, в воспоминаниях предельно осторожен — сталинское время наложило свой отпечаток.

Кстати, следы войны нетрудно заметить и в окрестностях нашей базы — старые артиллерийские позиции на полуострове Савича. Один из промысловых домиков неподалеку от полярной станции в те годы служил наблюдательным пунктом, о чем свидетельствует надпись на потолке, бесхитростно изложившая чью–то полярную одиссею:

В скворечнике этом зимою и летом Томились матросы, забытые светом Прожили три года на Новой Земле, И с богом ушли на большом корабле.

Ушли, однако, не все — у берегового обрыва осталась могила с вырезанным на деревянном столбике якорем и звездой.

Иногда начальник собирает нас для обсуждения планов на будущее, которое омрачают два обстоятельства: строительство на базе требует гораздо больше времени, чем мы ожидали, а трудности маршрутов по леднику мы также недооценили. Многие буквально мечтают о зимовке на ледниковом покрове (точнее, ледоразделе), где можно получить уникальный научный материал, тогда как меня это место интересует мало. Отношения между людьми остаются практически в пределах нормы, хотя попытка начальника заставить вчерашних студентов обращаться к друг другу по имени–отчеству, разумеется, провалилась. Однако, когда в руководстве произошел так называемый инцидент на крыше, многие насторожились.

Бажев работал на кровле бани и, увидев проходящего Зингера, окликнул его и поманил к себе пальцем. Женя такое обращение посчитал недостойным и, кратко словесно отреагировав, продолжил свой путь. Большой чести участникам этого, в общем, незначительного конфликта описанное событие не делало, но начальник сумел поднять его на должный уровень, всенародно обратившись к своему парторгу:

— Евгений Максимович! Нам с вами надо поговорить.

Секретов, что в экспедиции, что в коммунальной квартире, не бывает. Стало известно, что начало беседы имело шекспировский оттенок:

— Вы оскорбили моего заместителя, вам придется подать рапорт об отъезде на Большую землю.

В ответе же прозвучали гашековские нотки, причем достаточно официально:

— Товарищ начальник! Меня назначило партбюро института. Пусть мой беспартийный шеф обратится к нему с обоснованием замены, тем более, что я здесь единственный коммунист. По отношению ко мне была допущена вопиющая бестактность, и я указал своему оппоненту его место, не более.

На том беседа закончилось… Общественное мнение экспедиции сочло, что Зингер удачно закрыл наметившийся конфликт.

Нужно только время, которое в череде будней и событий отведет каждому достойное место в нашем маленьком ограниченном коллективе.

10 августа два санно–тракторных поезда отправляются на ледниковый покров с грузом для строительства наиболее удаленного от базы научного стационара. В походе участвуют оба водителя, начальник, Чижов и Каневский. Бажев, показавший себя сильным организатором и хозяйственником, остается на опустевшей базе, где дел достаточно. Людей на базе осталось меньше, они успешно трудились и за себя, и за уехавших. Определенно спокойней и без нервотрепки, которую начальник нередко создавал просто своим присутствием.

Неожиданная новость — с полярки сообщили, что вышел из строя трактор Ружицкого. И это в начале экспедиции! Только аврал и забота о тех, кто находился в маршруте на единственном оставшемся тракторе, отвлекала нас от черных мыслей. Участники похода вернулись 16 августа, оставив груз на месте будущего стационара. Усталые, измотанные, с обгоревшими лицами. Дважды трактор Неверова садился в трещины, из второй удалось его извлечь только спустя десять часов. При форсировании одной из зон трещин расстояние по прямой в три километра прошли за пять часов, тщательно проверяя фирн специальными щупами, то и дело отыскивая обходные пути и т. д. Достаточно сказать, что по маршруту выставлено 120 вех, в основном в зоне фирна. Из–за многочисленных поворотов это место получило название Серпантин.

Хотя нервов в этом походе было потрачено немало, случались и веселые моменты. Все многократно вспоминают, как Олег Павлович, стоя на тракторной гусенице, распорядился: «Трогай!» Причем это указание совпало с реакцией водителя на свою технику:

— У, зараза!

Наш ученый муж (еще один кандидат наук в экспедиции) на это с достоинством незамедлительно отреагировал: «Я вам не зараза, я старше вас!» Последовал взрыв хохота у присутствующих: все довольны и никто себя не уронил…

Со строительством базы к этому времени мы преуспели. Закончены штукатурные работы в главном доме базы. В механической забетонированы опоры под движки. Один уже опробовали, заработали приемники, а вечерами на исходе полярного дня стали включать свет.

Только бы не подвел транспорт накануне решающих событий, завершения строительства стационара на ледниковом покрове, от которого зависит успех экспедиции. Все чаще возникает вопрос — как быть маршрутникам — мне и Олегу Яблонскому: ведь в соответствии с предварительными планами нас должны перевозить с точки на точку наблюдений в балке на прицепе трактора! Теперь в подобное не верится. Разумеется, можно и пешком, только тогда придется запланированный объем наблюдений сокращать и изменять, но как? Необходимость в этом вырисовывается все неотвратимей, причем с потерями в сравнении с первоначальными планами.

Спустя полтора месяца после высадки в Русской Гавани я начал свои первые маршруты, причем с массой ненужных приключений. 22 августа впервые проехал на тракторе по леднику Шокальского до так называемой Перевалки, расположенной у боковой морены в пяти километрах южнее юры Ермолаева против гор Бастионы. Цель моего появления — нанести положение Перевалки на карту, поскольку отсюда тракторный путь расходится на юг к будущим стационарам Ледораздельная в области питания и к западу Барьер Сомнений в области расхода.

Впечатления от езды по каменистой полярной пустыне в кабине трактора: сплошной немилосердный грохот и тряска. Одновременно возникает тревога, когда бросается в глаза летящая из–под гусениц каменная крошка и талый снег, изгибающийся от непосильного груза, словно бумажная лента, двутавровый швеллер буксировочного устройства, куски металлической оковки, надраенной до зеркального блеска вместе с древесной трухой по всему тракторному следу. Ненадолго нам хватит при такой езде тракторных саней. Тем разительнее бег трактора с прицепом по леднику в спокойной краевой зоне ледника, лишенной больших трещин.

Пока Перевалка представляет скопление ящиков и бочек с брошенными тракторными санями поблизости, не выдержавшими описанных испытаний. Ребята занимались разгрузкой, а я успел отнаблюдать пункт на морене, отметив его солидным гурием, благо камня здесь хватало. Начальник заполнял журнал под мою диктовку, явно оценивая мою дея–тельность. С Перевалки я пришел к выводу о необходимости такого же пункта на гребне юр Бастионы.

Начальству моя идея понравилась, и на следующий день мы отправились претворять ее в жизнь. Часа за полтора на гребной шлюпке одолели акваторию Русской Гавани, благо погода стояла идеальная. Высадились в устье речки Неожиданная за ледником Шокальского, начали подъем по каменистым склонам и снежникам, временами по снежным мостам, под которыми бесновалась и ревела Неожиданная. Пока поднимались, потянуло холодным ветерком — и чем выше, тем сильней. Наконец добрались до плоского гребня на Бастионах с превосходным обзором по всем направлениям, где анемометр показал скорость ветра 27 метров в секунду или 11 баллов по шкале Бофорта («Производит сильные разрушения. Вдали от побережья наблюдается очень редко»). В такой обстановке я задумался — стоит ли приступать к наблюдениям, но начальник решил иначе. Разумеется, это была напрасная попытка, поскольку перекрестье нитей в поле зрения трубы дергалось и прыгало. Нам оставалось (по жаргону военной поры) драпен махен. Пока добрались до берега, шлюпку оттащило от него уже на десяток метров, хорошо на мелководье.

Все последующее — сплошное нагромождение спонтанных, не слишком умных решений, из которых мы каким–то образом выпутались. Решили грести к полярке напрямую, получив волнение в правый борт, грозившее перевернуть шлюпку, а нас — отправить на корм креветкам. Невольно стараясь укрыться от ветра, мы прижимались к фронту ледника со всеми вытекающими последствиями, к счастью, от него не отвалилось ни единого айсберга. То и дело наше суденышко на очередном гребне взлетало к небесам, а затем рушилось в бездну, и с каждым подобным кульбитом, казалось, сердце вот–вот оторвется в направлении ближе к седалищу. Сидя на мокрых банках, в полузатопленной шлюпке, мы яростно орудовали веслами, поскольку другого нам не оставалось. Таким оказалось наше первое знакомство со здешней борой. Переживания не в счет, тем более что, не проявив предусмотрительности, все же мы дешево отделались. Поучительно, тем более что пока в наших действиях больше мальчишеского…

Уже на следующий день я отправился с санно–тракторным поездом к Ледораздельной, чтобы положить маршрут, провешенный на местности, на карту, начиная с Перевалки. На исходе августа на 76° с. ш. ночь уже входит в свои права, преображая пейзаж. По леднику тянет легкий ветер, над темно–синей поверхностью моря повисла алая полоска зари. Необычайная голубая мгла разлита вокруг, и сама поверхность ледника, изъеденная летним таянием, вся в огромных кристаллах льда, буквально исходит голубизной. Глубокую тишину нарушают лишь осторожное журчание воды да хруст талого льда под ногами. Багровая луна в два обхвата зависла в голубой дымке. Заснеженные горы по горизонту словно обсыпаны синькой. В пути пытаюсь доспать на койке в балке в обнимку с теодолитом, чтобы, не дай бог, вывалившись, этот точный инструмент не претерпел ущерба. Под скрежет гусениц и броски нашего «экипажа» возникает своеобразный маршрутный концерт из дребезжанья металлической посуды, грохота незакрепленных ящиков, лязга металла и скрипа дерева. Люди на койках–полках держатся за деревянные стойки, головами и ногами пытаясь лежа образовать упор, и, странно, продолжают спать в этой адской какафонии. Способные ребята! Остановка воспринимается как нечто чрезвычайное и, поскольку не сулит ничего хорошего, комментируется преимущественно матюками и другой близкой терминологией. Со стороны даже за стеклами кабины видно, насколько напряжено лицо водителя. На сложных трещиноватых участках с покатой поверхностью люди для страховки пытаются удержать балки и сани собственными плечами и спинами. Порой кажется, не выдержит позвоночник, а мускулы сводит от запредельного напряжения. Все это создает дополнительную нервную нагрузку, лишая людей сна. Но даже в тревожном сне, больше напоминающем забытье, пережитое не отпускает людей.

Для ночевки остановились на плоском выходе коренных пород в километрах двух севернее безымянного второго барьера. Этот важный ориентир получил название оазис (по примеру антарктических) Анахорет. После непродолжительного сна продолжаем путь наверх. Приближение к ледоразделу словно мобилизует людей. Участок ледникового покрова под названием Серпантин доставил немало тревог из–за многочисленных трещин, скрытых под снегом и фирном, которые требовали поисков пути и частых обходов. На ровной белой скатерти пройденный путь санно–тракторного поезда выглядит скоплением своеобразных вензелей в попытках разминуться с трещинами. Уже исчезли из вида береговые ориентиры, так что моя работа теперь состоит в регистрации пройденного расстояния и направления движения, чтобы потом наметить положение Ледораздельной. Нет–нет в стороне в поле зрения возникает голубой провал, от одного вида которого по спине пробегает холодок. К счастью, туман и низкая облачность не помешали нам в приближении к цели, которая обозначилась на горизонте грудой грузов, доставленных сюда еще в середине августа.

Вторично на Ледораздельной я появился спустя неделю. За это время она приняла вполне обжитой вид. Рядом с балком возвышался небольшой жилой домик площадью всего 15 квадратных метров (не считая тамбура и холодного склада), достаточных для житья–бытья трех человек. При необходимости он мог вместить и десяток неприхотливых полярников! Оставалось сбить деревянные койки и дополнительные стеллажи. Уже сложена печь, просыхает. При мне заканчивалось оборудование метеоплощадки, причем в адских условиях — сплошная поземка, мокрый снег замерзает на штормовке, превращаясь в ледяную броню. Теперь ясно, какой просчет мы допустили в оценке погоды для геодезических работ, просто потому, что не было необходимой исходной информации: за ней–то мы и забрались в эти забытые богом и людьми места.

Людей с Ледораздельной только успели перебросить на строительство второго стационара у Барьера Сомнений, как произошли те самые события, которые предрекла нам неизвестная бабка почти год назад. В первых числах сентября на рейде полярной станции бросил якорь военный тральщик. Его командир заперся со Щетининым для обсуждения каких–то общих проблем. Возвращаясь на корабль, бравый моряк поинтересовался у своего провожатого:

— А это что за люди в становище? Экспедиция, откуда взялась! Мне же со своих матросов придется респираторы снимать.

Еще спустя несколько дней на полярную станцию прибыл капитан–дозиметрист, который поведал о предстоящих событиях много интересного. Правительственным решением Новая Земля становится полигоном по испытанию новейших видов оружия. В некий день «Д» и час «Ч» (о чем мы будем извещены особо) нам надлежит собраться на полярной станции и совместно с ее персоналом ждать своей участи, бросив все свои дела. Кто–то из наших попытался уточнить ситуацию:

— А мы тоже здесь по решению правительства,..

Капитан отреагировал достойным и, главное, убедительным образом:

— Мы, военные, приказы не обсуждаем, мы их исполняем. Так исполняем, что будет слышно, а если повезет — то и видно. Может возникнуть необходимость эвакуации. Прошу быть готовым к любому повороту событий…

Все последующее развивалось как обещано. После сообщения о подрыве «изделия» нам оставалось только дождаться его результатов. Спустя минут пятнадцать–двадцать до нас донеслись раскаты, напоминавшие нестройные артиллерийские залпы или грохот рождающихся айсбергов, а наши барографы зафиксировали удар воздушной волны, преодолевшей трехсоткилометровое расстояние. Позднее над полуостровом Литке поднялось странное, ни на что не похожее облако с характерными выступами–протуберанцами, торчавшими во все стороны: шляпка термоядерного гриба. Прошло время: термоядерное пугало то ли растворилось в атмосфере, то ли туман и дымка скрыли его. Теперь нас интересовал уровень радиации, измерение которой капитан доверил одному из нас, продемонстрировав употребление радиометра, приемная часть которого была похожа на хоккейную клюшку.

Утром нас растолкал очередной дозиметрист–доброволец, поскольку уровень радиации приближался к опасному пределу, а капитан куда–то запропастился. Известно, что даже маленькие люди способны нарушить ход истории самым непредвиденным образом, как это произошло и в нашем случае. В конце концов капитана извлекли из комнаты поварихи, и история смогла развиваться в направлении, предусмотренном командованием полигона. К счастью, переполох продолжался недолго, и вскоре мы вернулись к своим делам.

Пребывание на полярной станции совпало с двумя событиями. Во–первых, нас поздравил с началом работ Михаил Михайлович Ермолаев, пожелавший успехов в выполнении программы МГГ, что стало для нас символом преемственности исследователей разных поколений полярников. Во–вторых, мы достойно отметили день рождения Каневского. В меру «поддавший» Олег Яблонский собирал подписи под телеграммой: «Спасибо, что воспитали такого человека». Теперь можно было думать о завершении строительства на Барьере Сомнений, а также одновременно готовиться к заброске зимовщиков Ледораздельной.

С учетом нашего строительства, термоядерных игрищ у военных и других вынужденных задержек сокращение моей программы по времени становится неизбежным даже просто по техническим причинам — использовать тяжеленный (в сборе до 120 кг) фототеодолитный комплект при отсутствии постоянного помощника физически невозможно. Хочешь не хочешь, придется заменять фототеодолитную съемку геодезическими наблюдениями, таким образом, чтобы точность наблюдений не сказалась на окончательных выводах в части природного процесса.

Дальше — больше… С наступлением полярной ночи начальник направляет меня на ледник для завершения работ, причем без помощника. Я потребовал письменный приказ, но мои доводы были отвергнуты самым простым и доходчивым образом:

— Путь в науку непростой, как и отношения в научной среде. А теперь представьте, как вы после зимовки появляетесь в институте без собственных наблюдений. Кто с вами захочет иметь дело, кому вы будете нужны?

Весьма убедительная постановка проблемы! На следующее утро я в одиночестве отправился на ледник. В таком же положении находится и Яблонский. Два недалеких индивидуалиста — слишком много для одного ледника, где любая случайность может оказаться роковой… Тем не менее мы продолжали работать порознь, встречаясь только для ночлега и совместной трапезы. Вскоре я уяснил, что не должен с темнотой оказаться в незнакомой части ледника, Олег этого правила не признавал. Не пользовался он и буссолью, что было удивительно, поскольку он имел опыт работы с геологами. Лишь однажды мы предприняли совместный маршрут в опаснейшей зоне трещин Барьера Сомнений, где обнаружили домик Каневского, наполовину погрузившийся со снежным блоком в трещину. Очень сложный в моральном плане парень, совмещающий в характере одновременно внутреннюю беззащитность с агрессивностью, цинизм с ранимостью. Весьма неосторожный и неадекватный в опасных условиях. Со временем мы бы преодолели сложившуюся отчужденность, но для этого требовалось время… Тем самым в одинаково сложном положении оказались оба.

Ночь становилась длиннее с каждыми сутками, что в сочетании с непогодой позволяло нам знакомиться с завалами литературы, полученной еще на Большой земле из запасников. Мы оба открыли тогда для себя Хемингуэя, и фраза одного из героев «Пятой колонны»: «Впереди пятьдесят лет необъявленных войн, и я подписался на весь срок», — удивительно совпала с нашим тогдашним восприятием нашего арктического бытия. Я выполнил этот контракт, судьба Олега (об этом ниже) сложилась иначе.

Без нас 21 октября с Большой земли пришло судно, доставившее овощи и пополнение для экспедиции: актинометриста Валерия Генина, прежде зимовавшего на Чукотке, и врача, ступившего на берега Новой Земли в габардиновом плаще и модных ботинках апельсинового цвета. Они много рассказывали о молодежном фестивале в Москве, изменившего многие стереотипы сталинского времени. Тысячи иностранцев, и ни одного взрыва или другой диверсии! Но в целом это событие — лишь на периферии наших интересов. Из других событий — запуск спутника. В нашем восприятии преобладало впечатление от самого факта первенства в космической гонке. Я тогда не предполагал, что спустя четверть века буду использовать съемки из космоса в своей повседневной работе, когда можно будет считывать с экрана компьютера необходимую информацию без запредельных физических перегрузок и воздействия мороза и ветра на собственную «морду лица», не считая душевных терзаний успеть или не успеть в зависимости от изменений погоды.

По радио слово «спутник» заполняет эфир, но нас больше волнует предстоящая заброска зимовщиков Ледораздельной, которые втроем (Генин, Яблонский и Хмелевской) покинули базу во главе с начальником 4 ноября, миновав в тот же день стационар Барьер Сомнений. Каневские успели сообщить нам по радиостанции «Урожай» об этом событии, затем эфир в промороженной полярной ночи замолчал…

Вернувшись десять дней спустя, рассказали о провалах трактора в трещины, когда с разрушением снежного моста на 30–градусном морозе оттуда начинал валить пар, поражавший воображение, поскольку в глубине трещин еще сохранялась летняя температура. Удивляли и одновременно создавали свои трудности обросшие инеем вехи, с трудом различимые ночью. Непосредственно заселение Ледораздельной заняло четверо суток, когда выяснились два неприятных обстоятельства: во–первых, забыли соль, во–вторых, «Урожай» не обеспечивает связи ни с базой, ни Барьером Сомнений… Что и говорить, славная зимовка предстоит нашим товарищам!

На базе — свои проблемы, и первая из них вполне ощутима, поскольку с замерзанием ручья мы остались без воды. Попытка решить проблему заготовкой снега на ближайшем снежнике закончилась конфузом из–за гнилых водорослей, заброшенных туда штормом. Придется заготавливать лед для камбуза на ближайших озерах. Пока наши товарищи штурмовали ледораздел, завершились стройработы на базе, в связи с чем решили вымыть пол в кают–компании, и первый же посетитель покатился по заледеневшему полу! Совместить кают–компанию с ледяным катком — определенно в этом заключается нечто сугубо арктическое. На фоне мелких неудач задействована баня, что опять–таки связано с повышенным расходом воды на фоне общего дефицита драгоценной влаги. Заготовка озерного льда позволила решить проблему вплоть до Нового года, но самыми напряженными усилиями!

Сильное впечатление оставило первое знакомство с зимней порой. При таком ветерке лучше держаться от береговых обрывов подальше, случайным порывом запросто может сдуть в море. При встречной боре (мордотык на полярном сленге) возникает ощущение, что отпетый злодей пытается содрать кожу с «морды лица» тупым ножом. Однако! Температура в доме в эти дни упала до +5. Обложив наветренные стены дома снежными блоками, мы значительно утеплили нашу полярную обитель.

Где–то в начале декабря чету Каневских на Барьере Сомнений предстояло заменить Олегу Павловичу Чижову и автору настоящих строк, что разнообразило нашу жизнь и существенно обогатило мой полярный опыт. Первые дни предстояли большие хозяйственные работы: перебросить в склад тонну угля и дрова, привести в порядок продуктовый склад, освоить приготовление пищи на печке и т. д. и т. п. Сопровождаю Чижова на метеоплощадку, отмечая мелочи, способные вывести наблюдателя из себя, что ведет к ошибкам при снятии показаний приборов и т. д. Хуже с актинометрическими наблюдениями, когда приходится нередко работать с металлом голыми руками. К счастью, пока везет с погодой.

Уже полтора месяца, как мы расстались с солнцем, таким обычным для Большой земли. За повседневной работой не замечаем признаков серых полуденных сумерок. Соответственно, большая часть нашей жизни проходит при свете керосиновой лампы. Оба переносим темноту спокойно. В ясную погоду при полнолунии ледник и окрестные горы залиты потоками лунного света. Отчетливо видны наши следы вокруг домика и море заструг до самого горизонта. Время от времени небосвод перепоясывается лентой полярного сияния, от которого становится еще светлей. Знакомые созвездия среди россыпи звезд забрались куда–то к зениту. На севере, приглядевшись, можно различить равномерные вспышки маяка на острове Богатом: все, что нам осталось от цивилизации и людей. «Уму непостижим тот мир, который недвижим», — как сказал поэт и оказался прав. Довольно часто в стылой тишине слышен глухой и поначалу непо–нятный регулярно повторяющийся шум, когда рушатся снежные мосты и осыпаются в глубь ледниковых трещин. Изредка звонкий и сильный, напоминающий винтовочный выстрел удар, когда возникают свежие трещины во льду, до поры до времени не представляющие опасности.

Потом погода внезапно меняется, что, естественно, отражается на производственном процессе. При театральных сборах в столице выбор одежды определяется действующей модой и вкусом спутницы, здесь же — сугубой целесообразностью, прежде всего защитой от непогоды. Соответственно, не столько одеваешься, сколько упаковываешься в брезентовый плащ поверх мехового летного комплекта. Особое внимание — меховым рукавицам, потеря которых чревата потерей кистей. Поэтому рукавицы носишь на шнурке, пропущенном в рукава верхней одежды, что позволяет сохранить их практически в любой ситуации. Отправляясь на метеонаблюдения, под рукавицы надеваешь еще тонкие шерстяные перчатки, позволяющие вести записи карандашом в условиях любой погоды.

Временами удары боры обрушиваются на наше скромное жилье, когда беспощадный напор взбесившегося ветра буквально загоняет через самые незаметные щели снег в виде пудры внутрь нашего жилья. Вернувшись с метеоплощадки, порой выбираешь снег из самых укромных деталей робы, например, карманов, скрытых под несколькими слоями ветрозащитного плаща. Пробираясь на метеоплощадку, иногда с удивлением обнаруживаешь диск луны за завесой низовой метели, проносящейся над ледником. К метеоплощадке в бору буквально подтягиваешься на леере, специально установленном для подобных случаев. Разумеется, заполнять журнал наблюдений обычным образом в таких условиях невозможно. С трудом, превозмогая удары ветра, при свете фонарика записываешь показания приборов карандашом на кусочке фанеры, то и другое на надежных шнурках висящее на шее. Возвратившись в жилье, старательно переписываешь в обычный журнал записи с фанеры.

Сама полярная ночь не вызывала у нас особых отрицательных эмоций. Разница в возрасте и характере и ограниченность жилплощади вместе со специфичным комфортом не сказались на нашем отношении к друг другу, каждый оставался самим собой. Точно так же не возникло ни повышенной раздражительности, ни апатии. К Новому, 1958 году нас вернули на базу в бухте Володькиной.

В неполном составе мы встретили его в гостях у полярников Главсевморпути вокруг елки, изготовленной из подручных материалов, в основном остатков отслужившей свой срок метлы. Убранство кают–компании составили ватные хлопья, висевшие на нитях, разрисованные шары–пилоты, обычные украшения из сусального золота и т. д. Наступление Нового года проходило под ружейную пальбу и вспышки фальшфейеров. Само собой, были подняты наполненные кружки за зимовщиков Барьера Сомнений и Ледораздельной, с которыми не было связи ни по радио, ни какой другой, только мысленно. Пусть им повезет! Разумеется, и за тех, кто ждал нас на Большой земле.

Январская бора вырвала образовавшийся в заливе припай, наглядно продемонстрировав его ненадежность. Как–то необычно звучит прибой за завесой метели, а рабочая роба на аврале покрывается тяжелой ледяной броней. Подошвы начинают скользить по предательской ледяной поверхности, угрожая отправить неосторожного в бушующее море. Осторожность, еще раз осторожность, и ничего более, даже на ступенях крыльца у входа в спасительное жилье.

В феврале мне вновь предстояло отправиться с Чижовым на Барьер Сомнений. Олег Павлович ушел на стационар на лыжах самостоятельно, а я спустя двое суток сопровождал трактор с грузовыми санями вместе с дядей Васей, Романовым–младшим. Спокойно добрались до Усачевского языка, где нас накрыла довольно плотная дымка с ограниченной видимостью. Поскольку справа располагался трещиноватый купол, я посоветовал водителю взять немного левее. В ответ водитель заложил лихой разворот. Меня это насторожило, тем более что спустя несколько минут он спросил меня:

— Где же фронт Усачевского языка?

Та же мысль тревожила и меня, и я посоветовал ему остановиться. Выпрыгнув из кабины, я буквально погрузился в белую мглу, лишенную теней, когда зрительно теряешь ощущение местности и своего положения. Предчувствие грозящей опасности не покидало меня, и даже пешком я передвигался с предельной осторожностью, пока не увидал чуть в стороне голубоватые очертания фронтального обрыва, высотой с десяток метров. Осторожно приблизившись к нему, я отсчитал количество шагов по направлению к трактору — их оказалось двадцать три! Какие–то секунды отделяли нас от падения с обрыва при продолжении движения! Остальное представить нетрудно: в свободном полете многотонная машина пробивает лед на озере Усачева, а затем на нас рушатся еще сани с солидным грузом! Перспектива, от которой покрываешься холодным потом… Несколько минут мы молча пытались понять, как мы оказались на грани катастрофы на знакомой местности.

Разворачиваемся почти на месте и начинаем выбираться из несостоявшейся смертельной ловушки, строго придерживаясь прежнего следа. Однако Арктика определенно решила не отказываться от своего злодейского замысла Вдруг какой–то непонятный бросок, бессильный визг гусениц по льду, и машина оседает, наваливаясь кормой на буксирное устройство. С треском распахиваются двери, люди в спешке выпрыгивают на лед. Каким образом мы оказались в трещине, понять невозможно, но это так. Раз за разом пытаемся вылезти из западни, бессильный рев мотора, визг гусениц, все безрезультатно… Снова и снова, все с тем же успехом… Ясно, что придется принимать более серьезные меры по извлечению нашей машины. Вскрываем лопатами часть снежного моста, чтобы убедиться в положении трещины. Дальше необходимо загнать под гусеницы обрубки бревен: оказалось, что одна из гусениц работает вхолостую, все больше разрушая снежный мост, под которым отчетливо обозначилась темная дыра, от которой хочется отвести взгляд. Создав дополнительные опоры под гусеницы, отцепляем сани. Водитель снова занимает свое место за рычагами. Снова напряженный рев мотора, потом трактор, задрав радиатор к небу, совершает очередной рывок и, плюхнувшись всей массой на лед, наконец выбирается из трещины. Дальше проще: на мягком буксире перетаскиваем сани через трещину, восстанавливаем жесткий буксир и снова вперед.

Наступили синие глубокие сумерки, разъяснило, крепкий морозец усилился, небо вызвездило. Однако наше невезение продолжается: сначала на развороте вырываем жесткий буксир, а затем на Перевалке едва не раздавили оставленный там балок. Кое–как отработали задним ходом, и теперь ползем в темноте от одной вехи к другой, надеясь, что все испытания позади. Неожиданно в свете фар возникает силуэт лыжника. Олег Павлович, наблюдавший наши метания со станции, ориентируясь по свету фар, решил выступить в качестве проводника. Расспрашиваем его о возможных трещинах, но наш проводник не заметил чего–либо серьезного. Кто–то припоминает, что в конце лета юго–западнее стационара (то есть там, где мы теперь примерно находимся) видел солидный ледниковый котел, да минует нас чаша сия… Чижов чего–либо подобного сейчас не встретил, но воспоминания такого рода в переполненной кабине трактора создают атмосферу нездорового веселья. Водитель каким–то образом через замерзшие стекла кабины в свете фар выдерживает движение вдоль лыжного следа, и все вместе мы на какой–то момент повисаем в невесомости при бросках трактора на ледяных буграх и высоких застругах. За очередным броском последовала знакомая мягкая просадка, после которой трактор продолжил свой бег.

Вот наконец и домик стационара Барьер Сомнений, наполовину утонувший в огромном сугробе, рядом неподвижные закутанные фигуры его обитателей. Заждались! Наспех обмениваемся первыми впечатлениями, пока один из зимовщиков не интересуется: «Что это вы, ребята, привезли?» Тракторный экипаж с удивлением уставился на перст указующий: пустая платформа от саней, поскольку груз где–то свалился по пути вместе с пострадавшим коробом! Взрыв проклятий предшествовал нашему возвращению для поисков потерянного груза. Вскоре отыскали его, а рядом с ним — провал в снежном мосту на том самом ледниковом котле, который мы вспоминали с Чижовым, и где произошла та самая мягкая просадка! Удивительное везение как на смертельные, практически безнадежные ситуации, так и на самые невероятные избавления от них! К этому нечего добавить!

В значительной мере наше повторное пребывание на Барьере Сомнений с Чижовым оказалось повторением первого. На этом фоне, однако, имел место ряд примечательных событий, которые нельзя не отметить. Из них самое значительное и радостное: сброс почты самолетом после полугодового перерыва. Чижов срочно решил сбегать на базу по такому поводу и вернулся вместе с Севой Энгельгардтом только 18 февраля. Я получил целых семнадцать писем, из дома и от знакомых, и на несколько дней стационар превратился в избу–читальню, когда наши мысли и воспоминания уносили нас далеко–далеко от нашей арктической повседневности, в попытке отогреть душу и сердце. Вечером все трое собираются за столом и предаются молчаливому чтению, создавая подобие семейного уюта, оставаясь наедине со своими мыслями, впечатлениями и воспоминаниями. Дом, далекий дом, населенный близкими и милыми людьми, словно становится ближе, и даже лютующая снаружи пурга при походах на метеоплощадку встречает нас, похоже, не так сурово.

Однажды в снежных вихрях и смерчах, проносящихся по Барьеру Сомнений, возник краешек «дневного светила». Позже выяснилось, что зимовщики Ледораздельной встретили солнце раньше всех — 5 февраля, зато на базе, откуда обзор в южном направлении ограничен, позже остальных — только 19 февраля. Общий итог — солнцепоклонников из нас не получилось, хотя жить и работать стало настолько легче, что я смог приступить к повторным наблюдениям, определив скорости движения льда в леднике между Перевалкой и Бастионами за предшествующие пять месяцев.

Сутки спустя в направлении горы Ермолаева в ночи в районе Перевалки показались тракторные огни. По отрывочному радиоперехвату на нашем дохлом «Урожае» мы догадывались, что начался поход на Ледораздельную, откуда не поступало известий с ноября. Решил сбегать навстречу к людям, чтобы получить последние новости с экспедиционной базы. На моем пути оказались удивительно высокие и скользкие заструги, на которых я несколько раз падал. Застал на Перевалке едва ли не половину экспедиции, выяснив, что на смену первозимовщикам Ледораздельной отправляются Каневские и Зингер. По известиям из Большого мира англичане пришли на Южный полюс, причем больше всех славы при этом досталось на долю покорителя Эвереста Эдмунда Хиллари, имена остальных слышу впервые.

21 февраля санно–тракторный поезд продолжил свой путь на юг. Провешенный межбарьерный участок на этот раз был пройден без особых приключений, но на подходах к Серпантину ситуация осложнилась. Снега к тому времени здесь выпало столько, что от вех остались только верхушки, и поиск каждой из них превратился в сложную операцию. Участники похода выстраивались цепью и начинали прочесывать море заструг в надежде наткнуться на верхушку вехи, возвышавшуюся над снегом порой всего на полметра В процессе поисков кто–то обнаружил, что «искомый объект» лучше всего видно лежа, с поверхности убитого зимними ветрами снега. Счастливчик орал водителю со своего жесткого и промороженного ложа истошным голосом:

— Николай, давай!

Как обычно, Неверов старался ни на метр не отойти от наезженной трассы, в чем, несомненно, был прав. При движении возникли новые трудности, с которыми водитель не сталкивался раньше. Балок и сани на ходу настолько погружались в рыхлый снег, что в процессе движения они начинали сгребать его перед собой, толкая впереди живописный, шевелящийся холм. За несколько часов светлого времени удавалось пройти совсем немного, и с наступлением темноты поиски очередных вех прекращались. Осветительные ракеты не помогали, множество стремительно бегущих теней лучше всякого камуфляжа скрывали предметы поисков.

Между тем станция располагалась где–то поблизости, и участники похода решили сигнализировать зимовщикам Ледораздельной о своем присутствии из ракетницы. Позже обитатели стационара рассказали, что в очередной срок наблюдений Генин с метеоплощадки увидал какие–то отдаленные вспышки. Сначала три аборигена снегов не поняли, от кого могли исходить сигналы (в те отдаленные времена инопланетяне еще были не в моде), но они поступили абсолютно правильно: с зажженным факелом отправились на лыжах в направлении вспышек, о которых сообщил Генин. Очевидно, между Ледораздельной и санно–тракторным поездом в это время не было прямой видимости, в противном случае трое зимовщиков видели бы свет тракторных фар. Пока они в ночной тьме шли по указанному Гениным направлению, участники похода на своей стоянке выключили фары, приготовившись к ночевке в балке. Ребята с Ледораздельной вернулись в свое обиталище ни с чем, но теперь в их жизни возникло нечто, сулившее долгожданные перемены в самом ближайшем будущем.

В слабом свете рассвета наступившего дня люди из саннотракторного поезда обнаружили ближайшую веху всего в двадцати метрах от своей стоянки. Не теряя времени, они тронулись в путь, и вскоре им стали попадаться новые высокие вехи, установленные совсем недавно: это могли сделать только обитатели Ледораздельной. Значит, живы — и это главное!

Сама станция Ледораздельная выглядела необычно: исчез дом, полностью похороненный в снегу, из которого высовывались нелепо низкие флюгеры. По этой же причине, казалось, какой–то остроумец поставил метеобудки просто на снег для порядка в ряд. Множество свежих следов, груды золы и каких–то отбросов свидетельствовали о наличии аборигенов Ледораздела, впервые обживавших эту самую негостеприимную часть негостеприимной Новой Земли. Приехавшие словно опасались нарушить оцепенение природы, не сговариваясь, решили отдать инициативу обитателям ледникового царства. Наконец, посреди груд мусора и множества оттяжек флюгеров поднялась крышка люка и из него возникла заросшая и прокопченная физиономия, разразившаяся радостным воплем Это памятное событие в истории Новой Земли «имело место быть» 23 февраля.

Остальное было делом техники, и уже спустя несколько суток зимовщики Ледораздельной оказались на базе в бухте Володькиной, причем они объяснили загадочную ситуацию, возникшую на рубеже февраль — март, когда полярка сообщила о возможном прибытии самолета, причем с посадкой, что позволило бы нам отправить почту. Между тем время шло, временами мы слышали странные раскаты, напоминавшие те, что мы уже слышали в сентябре. Что за чертовщина, не могут же хозяева Новой Земли начать без предупреждения свои атомные игрища, ведь у нас нет даже элементарных ни средств защиты, ни измерителей радиации? О нас забыли или на нас просто наплевать? Полярная станция по этому поводу ничего не сообщала… Между тем непонятный грохот повторялся неоднократно, и в конце концов наше руководство шифровкой через полярку запросило Президиум Академии. Суть вопроса: что происходит?

Ответ был в духе времени: слушайте радио. Выслушав, узнали, что партия и правительство объявили очередной мораторий на испытание ядерного оружия. Надолго ли? Определенно Олег был прав: нас используют в качестве прикрытия, причем втемную, не ставя в известность и без каких–либо гарантий на будущее, скрываясь за пресловутой секретностью. Вернувшиеся с ледораздела лишь подтвердили, что слышали характерные раскаты и даже видели верхушку термоядерного страшилища.

Однако вернемся в новоземельскую весну 1958 года. Я оставался на Барьере Сомнений до середины марта, но занимался уже геодезией, выполняя повторные наблюдения на пунктах, чтобы получить данные о скоростях движения льда. На нашей станции после возвращения с Ледораздельной Чижова заменил Генин. На базе он получил только неделю отдыха, большего мы не могли позволить. 3 марта я отнаблюдал первый пункт, мороз стоял за 30, но практически не было ветра. При такой температуре работать с изящными микрометренными винтами непросто. Приходилось задерживать дыхание, поскольку при неосторожном выдохе окуляр моментально обрастал кустистой изморозью. Арктика в эти дни проявило самое изощренное коварство. Для невооруженного взгляда видимость оставалась приличной, зато из высокослоистых облаков валили и валили миллиарды и миллиарды изящных кристалликов льда. Воздух буквально искрился, недаром это явление называется алмазной пылью. Зато в поле зрения трубы теодолита плавает и переливается нечто бесформенное, нельзя было разглядеть не то что дальние знаки, а даже просто гребни горных хребтов.

Решил делать только три приема вместо пятнадцати. Точность при этом падает вдвое, зато выигрыш во времени, судя по опыту прошлого года, даже не впятеро, а значительно больше. По результатам вычислений относительная точность определения скоростей движения льда близка к проценту, этого больше чем достаточно, но очевидный выигрыш во времени позволил больше наблюдать пунктов.

А пока Арктика распорядилась по–своему. Целую декаду день за днем я подходил к теодолиту, уныло заглядывая в трубу, заранее зная, что меня ожидает. Потом часами вышагивал на морозе около инструмента, пока холод не загонял в жилье. Темпераментный сибиряк Генин, большой любитель советов, кажется, заподозрил меня в каком–то хитром саботаже с оттенком мазохизма. Однако 13 марта волей небес там истощился запас алмазной пыли. Оставшиеся десять точек я отнаблюдал в три дня, сократив время наблюдений по сравнению с осенью втрое, что значит опыт! На траверсе Усачевского языка при выборе очередных пунктов наблюдений обнаружил еще следы экспедиции М. М. Ермолаева: сломанные нарты, доски, винтовой бур и еще какие–то мелочи.

Вскоре к нам присоединился Яблонский. Похоже, Олег и Валерий не надоели друг другу за полгода пребывания на Ледораздельной. Однако, судя по отдельным репликам и замечаниям, смена там прошла не вполне идеально, настолько, что это чревато проблемами на будущее. Хотя Олегу присуща неуравновешенность в отношениях с людьми, но изменение его отношения к Каневскому теперь просто бросается в глаза. На мой взгляд, повод был пустяковый и объяснялся разным отношением у академических зимовщиков и полярников Главсевморпути, для которых заполнение журнала наблюдений является священнодействием. А когда в журнале наблюдений Ледораздельной Каневский обнаружил любимую эмблему Яблонского (кота с задранным хвостом в характерной позе!), Зиновий слишком темпераментно высказался по этому поводу ребятам, которые жаждали расстаться с ледоразделом как можно скорей. А тут еще «баба Ната» стала слишком пунктуально пересчитывать консервные банки по привычке, полученной на полярке, что в нашей экспедиции не было принято. Какая глупость, но, боюсь, дело сделано, и никчемная причина может послужить поводом для осложнений в будущем Удивительно, что Бажев, к слову которого в экспедиции прислушиваются, не погасил ненужной вспышки страстей. Досадно, но, похоже, тот самый черный кот, которого Зиновий так неосторожно, подразнил при смене Ледораздельной, пробежал между людьми.

При всем при том после зимовки на Ледораздельной у Олега явно произошла определенная переоценка ценностей, и даже наши отношения в меру выровнялись. Но пока еще рецидивы мальчишеского самолюбия мешают нам объединить усилия, наряду с объективными обстоятельствами: основные работы у Олега теперь к югу от Второго Барьера, у меня — севернее. Работать в одиночку просто опасно, причем последний случай очень показателен. В состоянии крайней усталости решил спрямить путь на снежном мосту через широкую трещину. Результат продавил снежную кровлю, к счастью, одной ногой. Если бы двумя, не писать бы мне этих строк… Лежа на плотном ветровом снегу, ощутил пустоту под собой и, покрывшись холодным потом, по–щенячьи переполз оставшиеся метры к противоположному краю, и уже на прочном льду долго не рисковал принять нормальное положение. Нельзя доводить себя до состояния, когда от усталости начинаешь совершать поступки, чреватые смертельным риском. Ведь научился же ты не пользоваться незнакомыми участками ледника без предварительного осмотра, с наступлением темноты выходить на известные места и освоил другую полевую премудрость… Риск провала уменьшается, если пользоваться лыжами, но за пределами ледника (особенно после с сильных ветров) снег сохраняется только пятнами, и, например, наш дядя Саша лыж явно избегает. Еще их несомненное преимущество, по крайней мере на леднике, — возрастает скорость передвижения.

И, конечно, проклятая бора, непознаваемая и непредсказуемая, к которой невозможно приспособиться. Порой в соседних долинах в одной она шурует по полной программе, а рядом — ни дуновения. Видишь, как по соседству пошли султаны снега, а что дальше? Будет нарастать до опасного предела или на том и остановится, никто не подскажет. Пока везет, но, очевидно, надо научиться если не предвидеть развитие погоды, то выходить из возникшей ситуации. Определенно при потере видимости направление можно выдерживать на леднике по уклону поверхности, по застругам, и даже по ветру во время боры, направление которого практически не меняется.