Помоги проекту - поделись книгой:
Нас позвали высокие широты
Моим товарищам по экспедициям, живым и мертвым: «Я с вами прошел через радость и боль»…
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
Автору на протяжении нескольких десятилетий довелось участвовать в изучении ледников различных арктических архипелагов, для чего было много причин как общего, так и личного порядка.
Начну с общих. Во–первых, ледники как природные объекты являются непременной частью арктической природной среды, без которых картина происходящего на нашей планете была бы неполной, тем более в условиях происходящего глобального потепления. Во–вторых, изменился сам объект исследований — не просто местность, а происходящий на ней природный процесс В-третьих, в короткие сроки нам пришлось переходить от способов и методов эпохи ликвидации белых пятен на карте планеты к использованию дистанционных методов — начиная с простейших аэровизуальных наблюдений и кончая космическими съемками, весьма пригодившимися на ледниках. В-четвертых, при работе на полярных архипелагах море присутствует как в восприятии событий, так и в самом природном процессе, что отражено в настоящей книге.
Когда–то немытый и небритый то ли кроманьонец, то ли неандерталец ощутил необходимость познания даже не за пределами своей пещеры, а гораздо дальше — за пределами горизонта. Есть основания полагать, что это первобытное любопытство, со временем превратившееся в систему познания мира, и сделало его Человеком мыслящим и даже в меру совестливым. Неслучайно историки вновь и вновь возвращаются к незабываемой эпохе Великих географических открытий, не имеющей аналогов в других сферах человеческой деятельности, романтической и трагической, когда достижения человеческой мысли одновременно сопровождались гибелью былых цивилизаций и истреблением целых народов.
Уже будучи пенсионером, я обнаружил, что нашего современника тянет от комфорта мегаполисов в совсем иные местности и страны, природа которых еще сохранила свои первозданные черты. Это особенно характерно для представителей интеллектуальных профессий, нередко меняющих привычный комфорт лабораторий на приключения в горах или на ревущих быстринах рек, не говоря о любителях парусного спорта, в одиночку бороздящих акватории Мирового океана. Похоже, что, приспособившись к городской цивилизации, одновременно человек все чаще ощущает разрыв со своим прошлым, что выражается обычно в моральном и физическом дискомфорте.
Еще недавно иные мои коллеги из многочисленных исследовательских экспедиций, упражняясь в остроумии, шутили, что в отличие от туристов и альпинистов алы получаем удовольствие от общения с первозданной природой за счет государства. Теперь, встречаясь со свидетелями и участниками былых событий на прежних белых пятнах нашей планеты, мы с горечью отмечаем, что понятие «экспедиция» уже ничего не говорит обитателю городов–миллиоников, предпочитающих комфорт и обслугу многозвездных отелей былому поиску на грани жизненного риска. Для большинства людей из XXI века само понятие «экспедиция» стало чем–то отжившим и канувшим в прошлое.
В свое оправдание я хочу реабилитировать нашу работу в глазах современников, не знакомых с экспедиционной работой. Думаю, что все мы, из разных стран и организаций, стремились в меру сил сделать этот мир чуточку лучше и добрее. Насколько это нам удалось — пусть судит читатель. Встречаясь с поседевшими и постаревшими остатками былой полярной гвардии, прошедшими испытание белым пеклом, мысленно я говорю: — счастливо, друзья, вы сделали свое дело хорошо. Жаль только, что вас осталось так мало…
Часть первая ПОД ЗНАМЕНАМИ МГГ
Благословляем с давних пор Мечты дерзающей живучесть, И нашу маленькую участь Бросаем в яростный простор.
Мой арктический выбор был вполне сознательным и вызван стремлением избавиться от послевоенной суровой обыденности, чему способствовали и другие, чисто семейные обстоятельства. Перед войной мама сдавала экзамены за географический факультет пединститута по книгам, с массой завлекательных иллюстраций, среди которых мое детское внимание привлекли затертые во льдах корабли, моржи и белые медведи, старинные карты с розами ветров и прочие атрибуты, зовущие юную неопытную душу в дальние страны на поиски неоткрытых островов и разных приключений, порой на собственную голову. Со временем чтение книг об Арктике привело к мысли: а почему бы не отправиться туда самому? Эта мысль окончательно оформилась к окончанию школы, в чем сыграл свою роль и известный роман В. Каверина «Два капитана».
В высшее Арктическое мореходное училище меня не приняли из–за очков — если бы не это, возможно, я стал бы ледовым разведчиком. Поступать на географический факультет МГУ, где была специальная кафедра североведения, отпетый троечник не решился. Поскольку в ту пору в школе нам давали неплохие знания, я без проблем оказался в Московском институте геодезии, аэрофотосъемки и картографии (МИИГАиКе) на аэрофотогеодезическом факультете, где все свои курсовые и диплом я защищал по арктической тематике. Этому способствовала моя дружба с кафедрой физической географии, которую в ту пору возглавлял известный географ доктор наук Г. Д. Рихтер, а среди преподавателей было много представителей былой российской интеллигенции с богатым экспедиционным опытом. Несомненно, доценты В. В. Пиотровский, А. В. Живаго и Л. С. Троицкий запомнились многим поколениям выпускников этого института. Хочу отдать должное и декану своего факультета А. И. Сухову, который не дал заблудиться в поисках пути непутевому студенту.
В самом начале учебы нам было предложено дешифрировать аэроснимки на различные ландшафты. Я выбрал снимок на один из ледниковых районов Новой Земли (окрестности Русской Гавани с ледником Шокальского) — какую роль сыграло это место в моей научной судьбе — об этом читателю станет понятно дальше. Вот и вся моя арктическая предыстория, которая в значительной мере пришлась на суровую военную и послевоенную пору в истории страны. Соответственно, мы хлебнули лишений военной поры на фоне общей грандиозной и славной цели, о которой позднее поэт сказал: «Мы за ценой не постоим». Когда война закончилась, на класс приходилось по два–три отца, уцелевших на фронте. Жесточайший жизненный отбор продолжался и дальше, уже на основе того, что успели нам внушить матери. Многие мои сверстники недоучились, слишком рано пошли работать, иные связались с уголовщиной, а то и спились, так и не реализовав своих возможностей. Остальные научились противостоять выпавшим невзгодам, совсем как полевой исследователь в сложных экспедиционных условиях, в чем я убедился позднее. Студентом я побывал на Сахалине и Тянь—Шане, довольно далеко от высоких широт, тем не менее расширив свой кругозор.
После окончания МИИГАиК по специальности аэрофотогеодезия я оказался в академическом Институте географии, в связи с чем я должен сказать несколько слов об этой непростой науке. В нашей стране середина XX века для нее время особое, поскольку были стерты последние «белые пятна» на ее карте в длительных протяженных маршрутах: позднее их заменила аэрофотосъемка. В географии главным направлением стало изучение природного процесса на основе взаимодействия трех сред, известных читателю со школы, — литосферы, гидросферы и атмосферы. Одним словом, нам предстояло работать, как в песне, «на земле, в небесах и на море». Среди географов нашлись и такие, которые придумали еще и гляциосферу, которая одновременно присутствует во всех остальных: в литосфере (в виде ледников), в гидросфере (прежде всего Мировом океане в качестве морских льдов и айсбергов) и, наконец, в атмосфере в виде снега.
Институт географии по этой программе отвечал за изучение ледников Земли Франца—Иосифа, Новой Земли и Полярною Урала. Заместитель директора института Григорий Александрович Авсюк, возглавивший гляциологические исследования, в молодости зимовал на Таймыре вместе со своим помощником В. М. Кузнецовым, который прошел через Первую Антарктическую экспедицию. Сам Григорий Александрович также оказался среди первых, ступивших на ледяной континент. Его несомненный научный и организационный талант (причем в очень интеллигентном исполнении) дополнялся еще мудрым юмором. Для начинающих научных сотрудников это значило немало. Нам просто повезло, тем более, что в Институте географии полярников работало немного. Самым опытным среди них был изящный и остроумный доктор наук Борис Львович Дзердзеевский, который еще в 20–е годы прошлого века обеспечивал метеосводками и прогнозами суда Карских экспедиций в ледовых водах на пути к устьям Оби и Енисея. Вершиной его деятельности стало участие в воздушной экспедиции О. Ю. Шмидта на Северный полюс. Еще один в прошлом метеоролог–полярник также трудился в отделе климатологии — Александр Петрович Гальцов. В марте 1933 года он участвовал в первом зимнем плавании ледокола «Красин» к Новой Земле. Было еще несколько начинающих неоперившихся гляциологов, задействованных или в Антарктиде, или связанных с другими экспедициями. С лета 1956 года коридоры Института географии начали заполняться шумной и в меру раскованной молодежью преимущественно мужского пола из выпускников МГУ.
Столетие назад, по Салтыкову–Щедрину, науки делились на угодные начальству и не самые угодные. С тех пор положение не слишком изменилось. Определенно бал в науке в середине 50–х годов XX века правили физики и химики, а географы и геологи (судя по списочному составу Академии наук и государственным ассигнованиям, а также ЛенинскоСталинским премиям) оказались ближе к гуманитариям. Кроме деления наук на гуманитарные и естественные, иные корифеи неофициально выделяли еще и противоестественные, относя к ним марксистко–ленинскую философию и основные положения лысенкизма. Ситуация оказалась настолько непростой, что гляциологию каким–то образом отнесли к геофизике, включив ее в программу Международного Геофизического года на последнем, тринадцатом месте.
Наш руководитель по собственному опыту уделял особое внимание знакомству будущих зимовщиков с районом предстоящих исследований. В сентябре он отправил два рекогносцировочных отряда на Землю Франца—Иосифа и Новую Землю. В составе последнего оказался и я. Помимо начальника будущей Новоземельской гляциологической экспедиции в него вошли еще два недавних студента — географы Олег Яблонский и Альберт Бажев, примерно с таким же полевым опытом, как и мой. Эти парни заслуженно гордились своим участием в Амакинской экспедиции, открывшей знаменитые якутские алмазы. В первых числах сентября 1956 года мы вылетели из Москвы с аэродрома Главсевморпути у деревни Захарково, близ Химок, на Диксон, откуда мы собирались самолетом добираться до Новой Земли. Когда этот вариант не оправдался, уже морем мы перебрались в Архангельск, где вскоре узнали нечто, осложнившее наши первоначальные планы и вызвавшее в наших головах массу сомнений.
Преимущественно деревянный город в ту пору еще сохранял былые черты, вплоть до тесовых мостков на главной городской улице, из конца в конец которой ходил старомодный трамвай. Шикарную Двину тогда еще не перегораживал мост, а железнодорожный вокзал располагался на противоположном берегу в портовом районе Бакарица, куда надо было добираться рейдовым катером На улицах можно было еще услышать характерный поморский говор, способный озадачить жителя обеих столиц. Тем не менее целый ряд поморских слов уже прочно вошел в общерусский язык — наст, заструги, заряд, как и народная морская терминология для побережья: губа — залив фьордового типа, шар — пролив, соединяющий разные моря, сальма — то же в пределах одного моря и т. д. Даже мысы в поморском диалекте различались: острых очертаний — это нос, а для тупых — наволок.
От прошлого в городе в ту пору сохранялось также много старых деревянных домов затейливой архитектуры, часто с прихотливой резьбой по дереву в наружном убранстве. Картину города дополняли силуэты судов на Двине, подчинявшихся таинственному явлению под названием «северный завоз». Он начинался, когда арктические моря начинали замерзать и корабли десятками бросались во льды, часто в сопровождении оравы корреспондентов, воспевающих героический труд моряков по претворению планов Ленинского политбюро (совсем недавно Сталинского) в освоении высоких широт. По указанной причине полярников ожидало множество приключений, часто ненужных, но показательных для своего времени.
Однако самым неожиданным, а главное, никем не предусмотренным, в программе МГГ оказался сюжет, с которым мы познакомились в каком–то запущенном дворе столицы Поморья, загроможденном поленницами дров, где под штормовым осенним ветром на веревке трепыхалось чье–то бельишко, с которым безуспешно пыталась совладеть пожилая поморка Мы выручили ее, выслушав массу благодарностей, причем дама заинтересовалась, что за добры молодцы пришли к ней на помощь. Услышав, что мы направляемся на Новую Землю, наша собеседница неожиданно стала серьезной, дав совет не связываться с этим замечательным архипелагом, причем по самой невероятной причине:
— Да бонбу там будут взрывать…
— Атомную, что ли, бабка?
— Какую там атомную — самую новую, водородную!!!
От такой новости мы едва не рухнули на ближайшую поленницу, не представляя, насколько можно доверять источнику, известному в народе под аббревиатурой ОБС: Одна Баба Сказала. Сама жизнь в означенные времена приучила нас, что в стране все тайна, и ничего не секрет. Мы оценили полученную информацию с достоверностью 90 %, не меньше. Ясно, что истину надо искать в Москве, причем официальным образом, но когда–то мы сможем это сделать…
Столь нежданная перспектива не остановила нас С приближением полуночи на исходе 10 октября наше переполненное пассажирами и всяческим скарбом обычное грузовое судно с героическим названием «Зоя Космодемьянская» (бывшая финская «Биармия», а финны обычно строят свои суда с учетом плаваний во льдах) оторвалось наконец от причалов Бакарицы (в те времена портовый район Архангельска на левом берегу Двины) и в глубокой темноте под моросящим осенним дождичком двинулось вниз по Двине, прямо по отражавшимся в стылой воде городским огням.
Рассвет застал нас уже в Белом море, обозначив по правому борту очертания Зимнего берега Наконец–то! Теперь можно осмотреться на судне. Часть груза разместили на палубе, включая коров в стойлах, которых в качестве живого продовольствия везли на полярные станции. Судно явно перегружено сверх меры, и также перенаселено: практически в каждую каюту экипажа втиснуты еще и пассажиры. Для сна нашему отряду отведены мягкие узкие диванчики в кают–компании. Комфорт и нехитрый сервис нас вполне устраивал, не считая систематического недосыпа, не столько из–за раннего подъема, сколько из–за полуночных любителей шахмат и морского козла (разновидности «сухопутного» домино), помимо поздних киносеансов. Четырехразовое питание по морской полярной норме, к сожалению, не могло компенсировать этот недостаток.
Похоже, портовое интендантство сбагрило в рейс все залежавшиеся продукты. Судя по описаниям наших предшественников, подобную практику можно отнести к давним морским традициям начиная с Колумба, а возможно, и раньше. Когда на палубе вскрывают бочку соленой трески, ее аромат заставляет облизываться поморов из экипажа, тогда как выходцы из Средней полосы России в эти минуты предпочитают держаться подальше, зажимая носы. Знаток латыни, врач, направлявшийся на мыс Желания, называл этот продукт гадус навигатикус, поскольку гадус — род трески на языке благородных римлян.
Определенно наш капитан Е. А. Аптекарев — старого закала, и, соответственно, на судне такие же порядки. Например, при посещении кают–компании у него следует попросить разрешения, так же как и покидая ее. Определенно, даже помимо войны, он прошел суровую школу. Зимой 1937–1938 года в разгар полярной ночи еще молодым штурманом он ходил на крохотном зверобойном боте «Мур–манец» (водоизмещением всего 150 тонн!) в Гренландское море на спасение первой дрейфующей станции «Северный полюс», завершавшей свой путь совсем иначе, чем предполагалось.
Переход к Новой Земле, которая за чередой свинцовых волн спустя двое суток показалась из низкого облачного месива, прошел удивительно спокойно. Судя по горам на побережье, мы оказались где–то у губы Грибовой. Севернее располагался равнинный участок Паньковой Земли, уже изрядно присыпанный свежевыпавшим снежком, превосходные угодья для охоты на дикого оленя, как следует из оживленных комментариев на палубе бывалых новоземельцев, возвращавшихся в знакомые места. Они же подсказали ориентир при входе в Маточкин Шар — небольшой островок Паньков с характерным гурием (каменной пирамидой), веками служивший поморам в качестве навигационной обстановки на побережье. Никто уже не помнит, кем был этот безвестный Панька, оставивший на карте свое имя.
Уже в плотных сгущавших сумерках заворачиваем в Маточкин Шар, в обход мыса под названием Столбовой по характерным скалам–столбам у отвесного берегового обрыва, над которым угнездились постройки полярной станции с сетью антенн. Из–за сложных коленчатых очертаний пролива, когда нередко передний план проектировался на задний, Маточкин Шар зрительно не воспринимается проливом. Проходим несколько домиков бывшего становища Маточкин Шар в устье реки Маточки за одноименным мысом, где виден стоящий особняком дом художника А. А. Борисова (его картины совсем недавно я видел в музее в Архангельске), в котором останавливались многочисленные экспедиции, включая Русанова. (Увы, он не сохранился до нашего времени — его разобрал позднее какой–то не в меру хозяйственный мичман.)
Потом наше внимание привлек сравнительно большой поселок на противоположном берегу у подножия гор — становище Лагерное, являвшееся «столицей» Новой Земли с 1935 года, выглядевшее почему–то опустевшим. Наши соплаватели подтвердили это странное впечатление, избегая объяснений. Ответ о судьбе новоземельских ненцев нас уже не удивил:
— А они или на материке, а кто–то на Вайгаче.
— Все ясно, — констатировал Олег. — А бабка–то была права.
Мы поняли, какую бабку он имел в виду. Однако ничего нельзя было изменить, по крайней мере в нашем настоящем.
Вот–вот судно упрется в засыпанные снегом горы, но полоска свинцовой воды в скоплении вершин вдруг расширяется, и мы плывем дальше в страну затаившегося безмолвия. Малым ходом мы дошли почти до мыса Моржовый, где нас ожидал крутой поворот пролива. Поскольку огонь на одном из створных знаков здесь погас, капитан решил не рисковать, тем более что локатора на судне не было. С плеском обрушились в воду тяжеленные якоря, с грохотом и искрами увлекая за собой в клюзы якорные цепи. Ночное безмолвие заставило вспомнить известного поэта: «…В час, когда кругом молчанье, и слова внушают страх…» В какой–то странный летаргический сон погрузился и Маточкин Шар, и наше одинокое судно, а вместе с нами — и вся Новая Земля, и даже наши мысли.
С рассветом обошли мыс Моржовый, и перед нами открылась панорама совсем узкого пролива, ширина которого сопоставима с высотой окрестных гор — то и другое в пределах километра. Открывшаяся картина пока мало совпадает с летним описанием Русанова: «Кто проходил Маточкиным Шаром, тот, вероятно, никогда не забудет удивительной красоты дикой и величественной панорамы, которая там постепенно развертывается. Сколько прелести и разнообразия в сочетании зеленых морских волн с обнаженными и разноцветными горными складками, со снегом и ледниками». Пейзаж начала зимы здесь больше напоминает своей тональностью библейские гравюры Дорэ. В остальном, как и во времена Русанова, хватает и дикой красоты, и величия, в ночное время с оттенками мрачного и в меру таинственного. Пока мы остаемся в роли наблюдателей в попытках постигнуть непостижимое.
Привлекают внимание постройки в устье реки Шумилиха на южном берегу: база геологической экспедиции НИИ геологии Арктики, представители которого немало потрудились на берегах пролива еще с послевоенных времен. На северном мы только что миновали горы Вильчека с пиком Седова и ледником Третьякова в одном из разлогов, помню об этом в одном из описаний Русанова. Очередной ориентир дальше к востоку — губа Белушья, место многих трагедий: здесь буквально вымирала от цинги экспедиция Федора Розмыслова в середине XVIII века, первая научная (точнее, гидрографическая) на Новой Земле. Относительно недавно, всего–то в 1932 году, поблизости произошла первая авиационная катастрофа на архипелаге, причем по сугубо новоземельской причине. Страшные местные ветры типа боры (известной на Большой земле по Новороссийску) буквально сбросили в воды пролива летающую лодку «Дорнье- Валь», причем погибла половина экипажа. Проходим бро–шенную обсерваторию Маточкин Шар, построенную лишь в 1923 году, от которой остались длинный наполовину разрушенный дом и остатки антенного хозяйства Вскоре вдали показалась действующая полярная станция Мыс Выходной с характерным ветряком, где нашему судну предстояло разгружаться и провести смену зимовщиков. Поскольку все то лее самое ожидало нас в Русской Гавани, понятен наш интерес к этой процедуре.
Наше пребывание у полярной станции (полярке, на принятом у наших спутников сленге) Мыс Выходной заняло примерно трое суток и оказалось показательным на будущее, продемонстрировав нам зависимость выгрузки от волнения в море и наката на берегу. Он может возникнуть и в безветрии, в условиях зыби в открытом море. Сейчас, правда, это маловероятно из–за начавшегося ледообразования. В нашем положении что накат, что лед — одинаково плохо…
О начале выгрузки возвестило повизгиванье судовых лебедок, обслуживающих грузовые стрелы, которыми «вирают» дори и кунгасы, загромождающие палубу, вываливая их за борт, и затем осторожно «майнают» их в стылую черную воду. Затем в грузовых сетках (наподобие гигантских сумок-авосек) на эти плавсредства выгружают разнообразное содержимое трюмов. Наконец, в последнюю очередь по свисающим с фальшборта штормтрапам в кунгасах и дори занимают свои место и люди. Вместо обезьяньего лазанья по штормтрапу некоторые полярницы предпочитают покинуть судно в грузовых сетках, устроившись на первом подвернувшимся ящике и с выражением ужаса взирая на окружающую нецивилизованную действительность.
День 15 октября ушел на разведку побережья, поиск подходящих мест для выгрузки и т. д. Удалось только сменить отзимовавших на новичков. В обмен на пополнение с берега доставили молодую семью с грудничком — похоже, Арктика не отменяет отношений мужчин и женщин, обычных для Большой земли.
К доставке грузов на берег с наступлением темноты так и не приступили. Зато весь следующий день слышался бодрый перестук моторов наших дори, сновавших от судна к берегу. В последующие дни выгрузка как будто наладилась, временами прерываясь из–за налетавших с Карского моря снежных зарядов, сопровождавшихся волнением и слепившими людей струями снега. К 20 октября, однако, стало заметно холодать, в море появились признаки шуги. В ожидании ухудшения условий плавсредства подтянули к борту, но оставили на воде… Но когда вой ветра и плеск волнения достиг своего предела, подняв плавсредства на палубу, пришлось перейти в губу Белужью, с намерением ввернуться к Выходному с улучшением погоды. И даже вернулись, чтобы убедиться в невозможности выгрузки… Между тем на севере Новой Земли кромка дрейфующих льдов смещалась день за днем к югу, угрожая оставить тамошние полярные станции без смены зимовщиков и завоза свежих овощей. Судьба северного завоза опять оказалась на грани.
Тащимся на запад к Столбовому, и теперь картина побережья Маточкина Шара разворачивается, словно кинолента, запущенная в обратном порядке. Самое заселенное место на Новой Земле, в основном в XX веке, хотя становище Маточкин Шар в Поморской губе возникло в 1894 году, с переселением сюда четырех ненецких семей. Следующий по времени населенный пункт образовался в 1923 году в двадцати километрах восточнее злосчастной Белушьей губы в качестве полярной станции, расширенной на следующий год до обсерватории.
Отсюда летчик Б. Г. Чухновский с наблюдателем Н. В. Пинегиным совершил первую ледовую разведку в Карском море. После гидрографического обследования пролива Маточкин Шар (сокращенно Матшар) целым рядом экспедиций он регулярно использовался судами Карских экспедиций на Обь и Енисей. Когда выяснилось, что окрестные горы искажают результаты наблюдений обсерватории, пришлось создавать самостоятельные полярные станции при входе в пролив на мысах Столбовой и Выходной в 1934–1935 годах. Позднее постройки покинутой обсерватории нередко использовались различными экспедициями. Например, весной 1937 года здесь останавливалась воздушная экспедиция О. Ю. Шмидта по дороге на полюс, самолеты которой садились на замерзший пролив. С учетом заселенности берегов пролива в 1935 году островной совет был перенесен в организованное становище Лагерное. Так на берегах пролива протяженностью всего–то чуть более ста километров оказалось чуть ли не пять населенных пунктов — ситуация, в целом нетипичная для Арктики.
К этому времени определилась разница в восприятии нашей ситуации каждым сотрудником маленького отряда. Начальник, бывший танкист военной поры, рассматривает предстоящее как выполнение боевого приказа, причем любой ценой. Новоиспеченные младшие научные сотрудники думают иначе. Уроженец Кавказа Бажев в меру сдержан, старается больше смотреть и слушать, одновременно заставляя считаться с собой. Ему, как и москвичу Яблонскому, море явно не по душе, но оба скрывают это обстоятельство ссылками на пижонов романтиков, к которым относят и меня… Мое внимание к морю лишь укрепляло их в сложившемся мнении, за что я получил кличку Дик (в честь известного героя Жюля Верна), которую мне предстояло оправдать уже в ближайшем будущем. Для меня море во многом определяет климат, без которого ледники — не ледники, тем более, что предмет современной географии, как я уже отмечал, — взаимодействие трех сфер планеты. Все вместе каким–то образом формирует оледенение, с которым нам предстоит разбираться.
На эти высокие научные материи у каждого накладываются свои обстоятельства Бажев по–своему скрытен и, несмотря на свою житейскую хватку, так и не вошел в московскую жизнь, оставаясь во многих отношениях сыном гор. У Олега отношение к событиям и людям, по–видимому, определяется пережитой недавно семейной драмой. Смена в настроении и в отношениях у этого долговязого крепкого парня резкая, часто непредсказуемая. Определенно он придает особое значение своему туристскому и альпинистскому опыту. Насколько это оправданно — подскажет будущее.
Вот за кормой остался мыс Столбовой, и мы устремились к долгожданной Русской Гавани, с которой связаны все наши желания и помыслы на протяжении последних полутора месяцев. Какие пейзажи разворачиваются по правому борту в нагромождении заснеженных гор! Мысленно совмещая карту с открывшимся ландшафтом, воспринимаешь Новую Землю как затопленный морем горный хребет в броне ледников. Картина побережья напоминает знакомые с детства иллюстрации из старинных книг о Гренландии. А вот и первый посланец со здешних ледников: угловатая глыба сине–зеленого льда, даже не айсберг, а только всего–навсего обломок, но реальный, всамделишний, не из учебника. Чем дальше на север, тем их больше — нередко до десятка в поле зрения. Из–за них с наступлением темного времени (которою с каждым днем все больше) сбросили ход — для вахтенных это не только воспоминание судьбе «Титаника», а часть суровой морской практики в здешних водах, тем более при отсутствии локатора на нашем судне.
На фоне происходящего строки из дневника Роберта Скотта вызвали дискуссию в наших рядах своей актуальностью: «Мы все здесь — более или менее искатели приключений, потому что ничто нас не трогает, как всякие из ряда вон выдающиеся переживания в диких странах. Хорошо, что они еще имеются на нашей сверх меры цивилизованной планете!» Что ж, проблему сочетания научной деятельности с приключениями в диких странах позднее нам предстояло испытать на себе в полной мере.
Приметы нашего продвижения к северу: падает температура воздуха (пока в пределах до —10°), светлое дневное время буквально сжимается, тогда как ночью созвездие Большой Медведицы смещается к зениту, нередко посреди зеленоватых пятен колеблющегося полярного сияния, переходящих порой в занавесы–драпри. Пока на фоне бытовых неудобств мы не ощутили еще меру жестокости полярного мира.
В Русскую Гавань пришли затемно, задолго до рассвета, разбуженные грохотом якорной цепи, способным поднять на ноги мертвеца. Облачившись в полевую робу и поднявшись на верхнюю палубу, обнаружили, что судно стоит на якоре всего в двухстах метрах от небольшой полярной станции, где были включены, вероятно, все средства освещения. Началась знакомая процедура высадки, на этот раз с нашим участием. Учитывая, что в нашем распоряжении всего только день, обязанности участников распределены предельно четко: разведка тракторного пути на ледник, рекогносцировка пунктов будущей геодезической сети и хотя бы краткое посещение бывшей промысловой базы в бухте Володькиной (всего в пяти километрах морем от полярной станции), чтобы оценить возможность ее превращения в экспедиционную. Времени нам на все про все — ровно столько, сколько потребуется для разгрузки пятидесяти тонн груза, очевидно, менее суток, и это все…
С берега садит морозный ветерок, от которого ломит лицо. Наше плавсредство прыгает, как норовистая лошадка, по мелким волнам. В отличие от мыса Выходной здесь, в условиях закрытой бухты, им не разгуляться. Ветерком срывает гребешки волн, которые броней замерзают на наших штормовках. В отличии от Выходного, путь к крохотному причалу занимает минуты, и с помощью дружеских протянутых с него рук, обладателей которых трудно различить в темноте, мы ступаем на берега Новой Земли и, едва поздоровавшись с первыми зимовщиками, скорым шагом направляемся к леднику Шокальского, главному объекту нашей скомканной рекогносцировки, не опасаясь затаившихся в засаде белых медведей. Поступили мы абсолютно правильно, поскольку все они из–за переполоха, связанного с приходом судна, разбежались по окрестностям, о чем мы догадались позднее по мере приобретения опыта. Глотая раскрытым ртом промерзший воздух, бодрым шагом, временами переходя на рысь, мы устремились в свое полярное будущее, гремя горными башмаками по промороженной прибрежной гальке, в первых признаках тусклого рассвета в виде розовых отблесков на гребнях окрестных гор. Эти первые впечатления дополнялись привычной тяжестью теодолита за спиной.
Мои коллеги ушли вдоль боковой морены к горе Ермолаева, где рассчитывают найти подходящее место для выхода на ледник с нашим будущим транспортом, неизвестно каким. Мне в соответствии с заданием предстоит поставить створы из камней на краю ледника, по которым начальник надеется получить с возвращением в будущем году первые же результаты по движению льда. Мне также предстоит выбрать наиболее подходящие пункты для своих геодезических наблюдений и попытаться оценить местность для будущих маршрутов. Разумеется, все это в окрестностях полярной станции, то есть в основном в пределах полуострова Горякова, на перешейке которого в 1932 году геолог М. М. Ермолаев построил базу своей экспедиции по программе 2–го Международного Полярного года (2 МПГ), продолжением которой будет наша экспедиция, уже по программе Международного Геофизического года (МГГ).
Местность, с которой я познакомился еще в студенческие годы по аэроснимку, выглядела одновременно знакомой и, я бы сказал, внушающей почтение. За полосой спокойной поверхности по краю ледника шириной в метров двести начинались сплошные развалы трещин и нагромождения вертикальных глыб льда, в которые лучше не соваться, тем более в одиночку. Посмотрим, что даст взгляд со стороны… Картина с мыса Шуерецкого в километре севернее полярной станции оказалась более приличной, поскольку прифронтальная зона трещин, с которой я для начала познакомился в упор, заканчивается выше по леднику примерно в двух–трех километрах на траверсе горы Ермолаева, которая сама по себе является отличным ориентиром Стараюсь оценить все ближнее пространство ледника, начиная с гор Бастионы, кстати, отсутствующих на карте: обычный пропуск, допущенный в спешке с выполнением плана. В поле зрения бинокля они выглядят доступными для пешего передвижения — это важно на будущее… Еще одна невысокая горная цепь (продолжение горы Ермолаева западнее ледника) располагается ближе к побережью под названием на карте горы Кленовые. Очевидный топонимический ляп: клены в Русской Гавани не произрастают, а горы названы в честь Марии Васильевны Кленовой, известного морского геолога. До того как географические названия (топонимы) стали даваться в честь партийных деятелей и советских вождей, местная топонимика была уделом исследователей и ученых. Поверхность ледника в глубь суши представляет чередование своеобразных трещиноватых уступов — барьеров при прорыве ледника через горные цепи и относительно ровных участков между ними. Будет над чем поломать голову по этому поводу уже в обозримом будущем…
Пока невольное восхищение вызывает зрелище пятикилометрового фронтального обрыва, вкось и вкривь перебитого трещинами, от которого отваливаются айсберги, заполняющие залив Откупщикова — одну из акваторий обширной Русской Гавани. Истоки нашего ледника располагаются где–то на ледниковом покрове, но уже понятно, что все оледенение Кавказа по площади — всего только два или три ледника Шокальского. Еще один вывод из нашей рекогносцировки — фронт ледника мало изменил положение за истекшие десятилетия, что нетипично для Новой Земли. Помимо перечисленного в поле зрения попали также полуострова Литке на западе и Шмидта на востоке, где в одной из бухт укрывалось бывшее промысловое становище, которому на будущий год предстояло стать нашей экспедиционной базой.
С наступлением темноты воспользовались гостеприимством кают–компании полярной станции, где нас не только накормили, согрели и напоили горячим чаем, но и наспех поделились своим зимовочным опытом. Бывалым полярникам мы, вероятно, напоминаем героя О. Генри, который, как известно, был свеж, как молодой редис, и незатейлив, как грабли. Наш начальник буквально в последний момент уговорил капитана посетить бывшее поморское становище в Володькиной бухте, озадачив нас по возвращении перспективами оказаться в роли строителей. Покидали мы Русскую Гавань под завывания ветра в судовой оснастке, наблюдая с палубы, как в ночной мгле исчезают один за другим огоньки маяков и створных знаков. Для начала обогнули мыс Утешения, где в 1913 году Г. Я. Седов определил астропункт, отметив его крестом. Начавшаяся бора буквально вырвала нас из Русской Гавани к следующему пункту назначения — мысу Желания, прямо в объятия Арктического фронта, который явил свое коварство не сразу.
Знакомство с этим природным явлением, настоящим сосредоточием борений стихий на контакте тепла Гольфстрима и холода Арктики, в самые ближайшие дни из книжного понятия для нас превратилось в весьма суровую реальность. Сами грузовые операции и смена персонала зимовщиков на полярной станции Мыс Желания в отличие от Выходного прошли быстро и без приключений. О необходимости станции на севере архипелага утверждал еще Русанов, но построена она была только в 1931 году, и вскоре обход Новой Земли с севера стал обычным делом в практике арктического мореплавания. Пригодилась тогда и Русская Гавань, где суда отстаивались от штормов и при формировании караванов под ледокольной проводкой.
Станция на мысе Желания гораздо больше, чем в Русской Гавани, однако условия стоянки судов здесь намного хуже.
Циклоны уже вовсю буйствовали на севере Баренцева моря, но от волнения и наката в бухте Поспелова, где стояло на якоре наше судно, нас спасало начавшееся ледообразование. Пространства шуги, блинчатою льда и ниласа (разновидности молодого льда, согласно поморской терминологии), умеряли волнение, что позволило уложиться с выгрузкой в самые краткие сроки. Покончив с выгрузкой у мыса Желания на 77° северной широты, мы тронулись в обратный путь, и вскоре мы сполна получили все, что отпустила нам Арктика Однако совсем другие новости из большого мира тревожили нас в те дни — Будапештское восстание и очередная война на Ближнем Востоке.
— Вскрывать спецпакет или не вскрывать, — не стесняясь нашего присутствия, рассуждает капитан. — Диксон замерз, на Северном полюсе нам делать нечего, Архангельск замерзает, в Мурманск — первая торпеда наша.. А нам еще выгрузку на Выходном заканчивать…
Веселая перспектива, не предусмотренная никем накануне нашего отправления с Большой земли, тем более, что здешняя зима наступала нам на пятки. Устраиваясь на ночь, мы неожиданно ощутили необычные броски судна, шуршание льда по бортам и временами странную дрожь корпуса, сопровождаемую скрипом и другими непривычными звуковыми эффектами. С полуденным рассветом оказалось, что судно шло по плотному пространству шуги, изгибавшейся от волнения без признаков гребней. Затем последовали чередующиеся полосы шуги и блинчатого льда. Убегая от зимы, мы на траверсе Русской Гавани вышли на открытую воду, встретившую нас волнением, нараставшим с каждым часом.
На исходе суток оно достигло, видимо, десяти баллов, что существенно повлияло на судовую жизнь. Теперь пассажиры предпочитали не покидать спальные ложа, поэтому коридоры и кают–компания опустели. Взбесившаяся морская стихия с высоты шлюпочной палубы выглядела чрезмерно активной. В тусклом судовом освещении пенные гребешки волн, казалось, проносятся где–то совсем рядом То и дело волна перехлестывает фальшборт, а корма временами вообще не вылезает из–под воды и пены. Такая морская романтика существенно осложнила нашу жизнь, поскольку спать на узком диванчике в кают–компании теперь можно, только упираясь рукой в ножку стола, чтобы не вылететь со своего ложа наподобие камня из пращи. Время от времени судно словно судорожно подпрыгивало. Затем следовал мощный глухой удар волны, сменяющийся настоящим обвалом воды на палубе, которая позднее с каким–то странным урчанием и дикими завываниями начинала искать свой путь среди люков и механизмов, чтобы вернуться в родную стихию. Так продолжалось почти двое суток, и муки укачавшихся невозможно передать. Некоторые всерьез уверяли, что готовы расстаться с жизнью, но тем не менее все выжили.
Существенно изменилась жизнь в кают–компании. Теперь стол накрывали мокрой скатертью, чтобы тарелки не скользили, и кроме того подняли специальные бортики, чтобы при особо сильном крене посуда не оказалась на палубе. Потом перестали готовить горячее, заменив его консервами и огромными солеными огурцами (на каких только плантациях их выращивают!), селедкой, хлебом и сухарями. Реакция людей на качку: если одни лишаются аппетита, то другие превращаются в откровенных обжор. Такая вот среда обитания человека, весьма своеобразная, и, прямо скажем, на любителя, способного посреди происходящего оценить известные поэтические строки «Слышишь посвист вантов в штормовой денек»… А главное — оказавшись посреди штормовою моря, сменить обстановку просто невозможно.
Реалии Арктического фронта (даже помимо давления, рухнувшего за сутки на 20 мм), после испытаний на собственной шкуре, не оставили сомнений в его существовании. Пока же мы сами — лишь жертвы этой стихии, что входит в наш профессиональный риск. Не считая результатов кратковременной рекогносцировки в Русской Гавани, предельно понятно, что в Арктике нельзя опаздывать.
С возвращением в Маточкин Шар в последний день октября мы стали свидетелями двух событий. Первое — замерзание пролива, когда в переохлажденной воде появляются так называемое сало и шуга, быстро образующие круглые ледяные блины, которые, смерзаясь, формируют, по поморской терминологии, так называемый молодик. В общей картине грандиозного окружающего ландшафта белого все больше с каждым днем Второе — нам навстречу из Карского моря следуют мощные ледокольные силы в виде старичков «Седова» (постройки 1909 года) и «Ермака» (еще старше — с 1898 года), настоящая живая история покорения Арктики. Теперь замерзание во льдах Новой Земли нам не грозило. В любом случае наша последняя неделя на Новой Земле принесла много нового, особенно для меня, поскольку мой диплом был посвящен применению дистанционных методов в ледовой разведке, знакомство с которой в годы учебы состоялось только в теории.
Известность ледокольный пароход «Седов» получил по результатам трехлетнего дрейфа в 1937–1940 годах, когда на основе сравнений с наблюдениями «Фрама» в 1893— 1896 годах потепление Арктики из области предположений превратилось в неопровержимый факт, что имело к нашим планам на будущее самое прямое отношение. Теперь этот заслуженный герой Арктики деловито спешил нам навстречу, украшенный огромным макетом ордена Ленина на капитанском мостике, поднимая в узком пространстве Матшара клубы дыма. По мере сближения мы убедились, что по размерам он уступал нашему судну, а его архитектура в меру архаична. Но от этого его реальные заслуги и былая слава ничуть не меньше!
Когда этот полярный ветеран, кое–как растолкав лед, привалился к нашему борту, где–то в районе Выходного возник отдаленный силуэт воздушного ледового разведчика, размеры и гул которого нарастали с каждой минутой. Как положено, перед сбросом вымпела с сообщением или ледовой картой самолет снижался до высоты мачты. Полученная таким образом информация определила дальнейшее развитие событий: наше судно, передав остатки груза на Выходной, отправляется снабжать полярки на Столбовом и в Малых Кармакулах, «Седов» уходит к мысу Желания на рандеву с другим ледоколом, а нашему отряду, похоже, предстоит возвращение на «Ермаке» в Мурманск.
Последствия встречи с «Седовым» также наглядны и убедительны: во–первых, в умывальниках появилась пресная вода, во–вторых, на нашем судне стало необычно шумно, в-третьих, в кают–компании состоялся турнир по шахматам (а также морскому козлу), и, наконец, такой обвал отъявленной «морской травли» я услышал, пожалуй, впервые. Особенность этого жанра заключается в том, что отличить реалии морской жизни от авторской фантазии нет никакой возможности. Если кто–то из участников потом поделится с другим неведомым слушателем, а тот — с очередным, и пошла гулять по свету очередная версия в стиле «Моби Дика», Летучего Голландца, или на худой случай в духе «Капитана Врунгеля». Вот такие реалии на заключительной стадии нашей морской жизни, так не похожей на светскую в столице.
В Маточкином Шаре я получил первое представление о ледовой проводке во льдах, хотя «Седов» из–за изношенности своих механизмов работал уже на пределе. С рассветом возвращаемся к Выходному по пробитому во льду каналу, который за ночь почему–то сузился, то и дело застревая в нем, тем более, что, судя по всему, толщина льда для нашего судна для самостоятельно работы предельная. «Седов» начинает самостоятельно рубить канал, ворочаясь во льду в нескольких десятках метрах от нашего борта, так что мы может наблюдать его работу. После его разворотов, сопровождаемых скрежетом льда и плеском воды, образуется пространство мелкобитого льда. Затем «Седов» останавливается, слегка накренившись и усилено дымя единственной трубой. Когда «Зоя» окончательно застревает во льду, начинается околка нашего судна, и постепенно оно входит в прежний канал, приближаясь все–таки к Выходному. Однако наступают уже глубокие сумерки, и в горловине пролива «Седов» включает прожектор. Его слепящий белый луч, переполненный летящим снегом, пляшет по битому льду, усиливая ощущение фантастического от окружающей полярной реальности. Очередная стоянка в ожидании «Ермака» в узком пространстве забитого льдом пролива среди засыпанных снегом горных громад. Вот оно, начало арктической зимы во всей красе и наглядности, и одновременно начало моей полярной судьбы. Картина дополняется шикарным полярным сиянием в виде подвижных занавесей–драпри, раскинувшихся на весь небосвод, и только горы ограничивают это шикарное зре–лище. Такого в столице не увидишь, и билет на такой сеанс не купишь ни за какие деньги! И это уже не романтика, это реальная жизнь. Совсем как в популярной песенке: «Счастье для всякого не одинаково надо понимать»…
С прибытием «Ермака» 6 ноября проблема снабжения Выходного успешно решена, и затем суда, вытянувшись кильватерной колонной, ушли в пролив, чтобы приступить к обмену грузов и пассажиров. Для этого они прижались бортами друг к другу, причем самый маленький «Седов» оказался зажатым в середине и теперь производил впечатление кранца между своими более внушительными по размерам соседями. Оказалось, что почти за месяц плавания мы сдружились с экипажем «Зои Космодемьянской», и расставаться с ним теперь непросто. Тем не менее предстоит перебираться на «Ермак», а это, даже с нашим небольшим грузом, сложно, прежде всего из–за конструкции этого легендарного судна, определившего историю нашей Арктики в XX веке. Адмирал С. О. Макаров, создатель этого корабля, заимствовал конструкцию корпуса у броненосцев начала XX века. В результате трап–сходня, переброшенная с палубы малышки «Седова» на высоченный борт «Ермака», мало того, что заставляет нас карабкаться куда–то вверх, но частично, из–за выпуклого борта, повисает над пространством открытой воды с кусками льда. Преодолеваем это препятствие и уже с палубы «Ермака» машем знакомым ребятам из экипажа «Зои». И все это под грандиозным полярным сиянием, повисшим над нашими головами, наверное, поперек всей Новой Земли. Такого в Москве не увидишь ни в Большом театре, ни на Красной площади по самому большому блату — в полном смысле зрелище для избранных, совсем не для театральных московских снобов!
В первый момент помещения «Ермака» поражают гигантскими размерами, начиная от матросских кубриков на десятки персон, и кончая гальюнами с обилием посадочных мест. Тем не менее пассажирских мест, как и на любом ледоколе, здесь не предусмотрено, и поэтому нас размещают в бывшей судовой церкви (теперь это красный уголок), о чем свидетельствуют очертания сохранившегося алтаря. Тесновато, и для сна я устраиваюсь на столе, а кто–то даже под столом. Какие, однако, мелочи накануне возвращения на материк…
С рассветом прощаемся с Маточкиным Шаром, Новой Землей и с остальными судами. «Ермак» вспарывает молодой лед как нож масло, а в канале за нами идут «Зоя» и «Седов», как в настоящем караване. Знакомые места в низком солнечном освещении при ясной погоде выглядят совсем иначе, чем при первом знакомстве, в полном смысле обретая праздничный вид. У Столбового «Зоя» разворачивается уже на чистой воде, направляясь к месту очередной выгрузки, соблюдая традиционное прощание гудками.
Немного о пересечении Баренцева моря курсом на Мурманск, начиная со знакомства с историческим кораблем. В мировом арктическом ледокольном флоте он оказался первенцем, не претерпев сколько–либо значительных изменений в своей конструкции со времени постройки на верфях Ньюкастла (Англия) еще в 1898 году, порядком обветшав с тех пор на своей тяжелой ледовой работе. Несомненно, это историческое судно — без него история освоения Арктики сложилась бы иначе.
Последнее не относится к просторной верхней палубе, выдраенной до блеска благодаря боцману Мишину, кряжистому уверенному человеку с обветренным лицом, которого команда слушается беспрекословно. Если капитан для нее — второй после бога, то, похоже, боцман следующий по рангу. Палуба, в отличие от современных судов, практически лишена надстроек, не считая мостика с ходовой рубкой и нескольких тамбуров, ведущих к трапам внутрь судна. Сверх того над световыми люками над машинным отделением сооружена посадочная платформа для вертолета, единственное новшество из XX века. В остальном все прежнее, включая старинные паровые машины, работающие на угле. Силуэт ледокола легко определяется по двум огромным трубам и единственной мачте. Кают–компания заставляет вспомнить Станюковича: мебель красного дерева, кресла и пианино в белых чехлах, картины на переборках, включая портреты создателя Макарова и первого командира Васильева. Для обоих могилой стало Желтое море после подрыва броненосца «Петропавловск» на японской мине в марте 1904 года. Спустя несколько лет решением каких–то недоумков весьма высокого ранга уникальное судно было разобрано на металл, вместо того чтобы стать памятником потомству в пример.
За трое суток перехода только однажды увидали огни рыболовецких тральщиков на Гусиной банке (отмели). Зато Кольский залив встретил нас первым снежком на окрестных сопках, не считая праздничной иллюминации в городе и на военных кораблях. Определенно наши приключения на Новой Земле глубокой осенью 1956 года не стали чем–то выдающимися среди других событий в Арктике накануне МГГ. Наши испытания (отнюдь не опасности!) не были чрезвычайными, хотя и позволили нам считать себя малосольными моряками. Результаты первого знакомства с Арктикой кто–то из пассажиров «Ермака», ступая на земную твердь в славном городе Мурманске, выразил следующим образом: «Будь я проклят! Оно для начала совсем неплохо!..»
Сборы на будущую зимовку четко разделялись на две независимые половины. Первая — не столько научная, сколько образовательная, которую мы прошли на различных курсах и практиках, а также в библиотеке института, постигая премудрости науки, которую нам предстояло создать. Иные корифеи готовы превратить ее в систему дифференциальных уравнений, за недостающими членами которых нам и предстояло отправиться на арктические архипелаги.
Вторая — сплошной бесконечный аврал, репетиция того, который ожидает нас в Арктике накануне зимовки. Сначала в разных организациях ищем все необходимое для работы и жизни на зимовке, а затем пакуем все это добро в тюки и ящики, груды которых грозили серьезно потеснить народонаселение нашего института. Когда размеры этой горы начинали напоминать то ли Эверест, то ли Казбек, грузовики вывозили ее на склады таинственной организации под названием Арктикснаб, располагавшейся тогда за городом на станции Перово. Так мы существенно расширили свой кругозор в качестве грузчиков, что было составной частью подготовки будущих полярных исследователей. Если мы рассчитывали на некий героический ореол в глазах знакомых девушек, то они все чаще смотрели на нас с сожалением, ибо уж они–то знали, что зимовочная полярная экспедиция настоящее кладбище несостоявшихся надежд и обещаний. Само собой — еще тревог для родителей, в основном матерей, поскольку мы представляем поколение без отцов, оставшихся на полях сражений 1941–1945 годов или сгинувших в ГУЛАГе.
В основе нашей научной программы лежит вещественный баланс ледника Шокальского по наблюдениям за снегонакоплением (приход) и таянием (расход), с учетом айсбергообразования. На основе послойного описания в шурфе предстоит восстановить прошлую историю ледника по соотношению количества льда (для теплых лет) и фирна (для холодных). Еще — метеорологические наблюдения, которые для ледника практически отсутствуют. Мне вместе с начальником предстоит изучение движения ледника. Главная проблема моей работы — отсутствие сведений о каменном ложе, по которому движется ледник, только самые общие соображения. В целом моя тема — не самая перспективная для младшего научного сотрудника.
Такая у нас наука — взаимодействие трех сред на планете: твердой (земной коры), жидкой (Мировой океан) и газообразной (атмосфера). Умные физики от взаимосвязей нескольких сред бегут как черт от ладана, свалив эту проблему на географов, при этом понося нашу науку за отсталость и ретроградство, одновременно оттопырив от презрения нижнюю губу. Мол, какая может быть к черту география в наше время!
Работать нам предстоит практически с чистого листа, поскольку материалы Михаила Михайловича Ермолаева, замечательного и перспективного ученого, начальника экспедиции по программе 2–го Международного Полярного года, базировавшейся на Русскую Гавань, были уничтожены при его аресте в 1937 году. Известно, что он не обнаружил фирна, то есть питания, на ледниковом покрове Новой Земли. Позднее фирн там появился. Распутывать эту чертовщину предстоит нам, но и этого еще мало.
В Москве информация неизвестной бабки со двора с поленницами на берегах Северной Двины полностью подтвердилась. Нам это, естественно, ничего хорошего не сулит, но заведомо отразится на нашей деятельности самым отрицательным образом. Похоже, даже будущий академик Авсюк не знал многого. Однажды мы обратились к нему с предложением: в том же составе и с той же программой перебросить нас на Северную Землю. Григорий Александрович ответил вполне определенно:
— Станция в Русской Гавани уже внесена во все перечни по программе Международного Геофизического года, причем согласованные. Изменить мы их не вправе даже на самом высоком уровне. Разумеется, в Москве мы будем отслеживать обстановку, и вас не бросим. Если кто–то опасается риска, то он свободен в своем выборе.
Желающих воспользоваться такой свободой не оказалось. Неожиданно Яблонский, определенно отличавшийся радикализмом в своих суждениях, так объяснил позицию шефа:
— Нам отведена роль прикрытия в планах ВПК, причем на самом высшем уровне.
В разведке бы служить такому парню аналитиком высшею уровня, хотя представителем компетентных инстанций среди нас оказался совсем другой, похоже, не отличавшийся склонностью к анализу.
В июне в Архангельске северные белые ночи. В городе областной молодежный фестиваль, местная репетиция того, что спустя полтора месяца разразится в столице на уровне всемирного. Прямо на широкой набережной имени Ленина (всего год назад — Сталина) оркестры наяривают «Мамбо итальяно», «Бесаме мучо» и «Домино». Звуки музыки доносятся через Двину к причалам Бакарицы, где мы вкалываем в качестве грузчиков на сухогрузе «Мета», который доставит нас в Русскую Гавань. Там нам предстоит оставаться неизвестно сколько, поскольку программа Международного Геофизического года действует с 1 июля 1957 по 31 декабря 1958 года. Разумеется, в разгар полярной ночи нас никто снимать не будет — это ясно и белому медведю. Как и у наших предшественников, уходивших за моря в былые времена, у нас все впереди, и все мы молоды, ибо средний возраст участников экспедиции — всего четверть века! Вот опыта бы нам побольше, особенно полярного…
На погрузочном аврале работаем вместе с моряками и докерами, чтобы знать, в каких трюмах и в какой последовательности окажется наш груз, чтобы без паники разбираться с ним уже при выгрузке в Русской Гавани. Люди заново присматриваются друг к другу, мысленно прикидывая, с кем легче сойтись, на кого можно положиться. Для меня главное — причастность к Арктике, поэтому мне интересней общаться с Евгением Зингером (который в 1944–1945 годах зимовал в Амбарчике в устье Колымы, а позже плавал радистом на ледоколах «Северный ветер» и «Микоян») или с Зиновием Каневским, в 1955–1956 годах отзимовавшим на полярной станции в Русской Гавани. Отменным качеством обоих является бьющий через край оптимизм в сочетании с юмором, в меру соленым у Зингера и более тонким, но приправленным солидной дозой перца у Каневского: обоих наши зубоскалы побаиваются. Женя даже внешне и всем поведением напоминает незабвенного Джона Фальстафа, который, по определению своего создателя Шекспира, «молодец мужчина и, вообще, клянусь небом, боевой малый», в чем читателю предстоит убедиться неоднократно. Зиновий Каневский ближе к героям Бабеля, но с отчетливыми чертами московского интеллигента. С обоими нескучно, для зимовочной экспедиции что надо.
Начальник нашей экспедиции тоже с полярным опытом, хотя и небольшим — неполный полевой сезон в дельте Лены и месяц на острове Врангеля. Самый опытный из нас — пятидесятилетний плотник (и одновременно промысловик) Романов, которого обычно называют дядя Саша. У Наташи Давидович, супруги Каневского, есть также свой зимовочный опыт, но на полярной станции, причем непонятно, в какой степени он применим для нашей экспедиции. Опыт остальных — чисто книжный, и ему еще предстоит пройти проверку, как и у меня.
Забывается, уходит в прошлое расставание с родными там, в Москве. Все заслонил аврал, не оставляя времени для сомнений, интересы экспедиции все больше определяют наши дела и поступки, когда индивидуальность каждого все отчетливей проявляется в готовности подчинить личное общему делу. Судьба каждого все чаще воспринимается как часть успеха (или неудачи) экспедиции. Вживаясь в новые условия, постепенно постигаем суть предстоящего бытия.
Постепенно в каждом возникает уверенность — да, мы сможем, это нам по плечу. Наконец погрузка закончена, судовые документы оформлены, и 6 июля наша «Мета» отдает швартовы. Жены и знакомые моряков бодро машут вслед своим милым с причалов Бакарицы, нас провожать некому. Не спеша низкие берега Северной Двины уходят куда–то за корму, а навстречу нам плывут один за другим лесовозы под флагами разных стран. Прощание с Большой землей для меня и моих товарищей прошло без эмоций, нашим главным желанием тогда было просто выспаться.
До Русской Гавани мы добирались десять суток, продолжив свою деятельность в качестве грузчиков при заходе на полярные станции в Малых Кармакулах и на мысе Столбовой. Немного генерального груза (мука и цемент) и до черта угля, который к берегу доставляется на плашкоутах. Затем его затариваем в мешки, и на собственном горбу вброд доставляем по назначению. Во время перекуса на берегу приобщились к местным экзотическим яствам, которых не подают в «Метрополе» или «Национале»: малосольному гольцу и громадным пятнистым яйцам кайры. Их вареный белок настолько жирный, что, оставаясь прозрачным, напоминает странное желе, что поначалу озадачивает. К завершению рейса мы стали квалифицированными грузчиками и точно знали, в каких трюмах и в каком порядке находятся наши грузы.
Утром 16 июля справа по курсу открылась Русская Гавань. Я поднялся пораньше, чтобы посмотреть подходы к ней по радиолокатору. Возможности этого прибора я описал в своей дипломной работе, но теперь только впервые получил возможность познакомиться с ним на практике. Капитан Г. Д. Бурков любезно предоставил эту возможность. К моему удивлению, эта новая по тем временам техника оказалась относительно простой в обращении, и мне, как геодезисту, она пришлась по душе, тем более что позволяла брать пеленги и измерять расстояния при скверной видимости, в тумане и ночью. Жаль, что подобной штуки не оказалось в прошлом году на «Зое»…
Ледник Шокальского в знак приветствия выслал нам навстречу флотилию нежно–голубых айсбергов. В глубине суши просматриваются невысокие горные цепи, среди которых выделяется силуэт горы Ермолаева. Горы слегка присыпаны снежком, выпавшим накануне. Сам пейзаж: не такой враждебный, каким показался мне в сумерках наступающей полярной ночи при первой встрече с борта «Зои Космодемьянской». Прошлогодняя рекогносцировка не прошла даром, местность под сереньким низким небом опознается быстро и уверенно по всем важнейшим ориентирам. Судно, обходя айсберги стороной, пробирается в сложных очертаниях побережья и наконец с грохотом вываливает якорь в бухте Володькиной у поморского становища. Все, приехали!
Обстановка у будущей экспедиционной базы спустя несколько дней в моем дневнике описана следующим образом: «На берегу невообразимый кавардак. Груды угля, бочки с горючим, ящики, строительный лес… Лают на привязи собаки. Полтора десятка непроспавшихся личностей бродят среди этого хаоса в тщетных попытках обнаружить самое необходимое и определить, к чему бы приложить руки в первую очередь. Голодные, измотанные недосыпанием люди с трудом держатся на ногах… Первым делом пытаемся выяснить, все ли доставлено на берег. Поначалу приходим в ужас, потому что в каждой партии грузов не хватает чуть ли не по десятку мест. Что–то нашли, на остальное махнули рукой, благо общее количество все же сходится. В три часа пополуночи 20 июля «Мста» дает продолжительный гудок. Слышно, как на судне выбирают якорь. У трубы возникает султан пара, словно звук прощального салюта… Против ожидания уход судна прошел спокойно, без особых эмоций. Два–три человека как–то лениво помахали руками, и все. Тут же все повалились спать».
Все мы нуждались в отдыхе, потому что впереди нас ожидала тяжелейшая бесконечная работа. Наша ближайшая жизненная альтернатива необыкновенно отчетлива. Или все вместе выстоим и выполним задуманное, или, кое- как перезимовав, втихомолку вернемся на Большую землю и разбежимся, чтобы поскорее забыть здешнее житье–бытье. Дискомфорт, физические трудности, жизнь в безвестье, все это мы проходили в детстве и юности, которые пришлись на военную пору. Оттуда у нас не только привычка к трудностям, но и необходимость знать, во имя чего, этого из нашего поколения не вытравить. Соответственно, главное требование к себе и людям — надежность. Как должное мы восприняли решение о 14–часовом рабочем дне вплоть до завершения строительства на экспедиционной базе и будущих научных стационаров на леднике Шокальского. О выходных не могло быть и речи. Наш удел на ближайшие месяцы — вкалывать на износ, даже обычные человеческие потребности, такие как еда и сон, удовлетворяются, только чтобы обеспечить собственную работоспособность.
Тем не менее нашу жизнь на берегах Новой Земли никак нельзя было назвать ущербной. У людей сохранялся интерес к окружающему, и поэтому после окончания дневных работ и ужина желающие ознакомиться с окрестностями отправлялись побродить вокруг базы, разумеется, за счет сна. Сама жизнь поддерживала нас в активной форме.
Эти прогулки на практике выливались в своеобразные рекогносцировки, тем более, что здешняя «история с географией» вовсю заявляет о себе через местную топонимику. Название обширному заливу Русская Гавань норвежский промысловик Фридрих Мак дал в 1870 году, обнаружив на его берегах поморские кресты. Наш ледник в честь известного океанографа и географа Шокальского назвал Седов, посетивший эти места в апреле 1913 года. Основная масса других топонимов здесь возникла в 1930 году, во время стоянки ледокольного парохода «Седов» с экспедицией О. Ю. Шмидта на борту, в честь которого назван полуостров, на котором находится наша база. Именами других участников этой экспедиции были также названы полуостров Савича, бухты Микитова и Воронина (капитана «Седова»), гидробиологов Усачева и Ретовского (озера). Полуостров западнее нашей базы был назван в честь помора Степана Горякова, имя которого оказалось на одном из крестов. Другие природные объекты в округе носят имена выполнявших работу по программе 2–го МПГ: гора Ермолаева и бухта Карбасникова. Мыс Утешения был назван еще в 1594 году голландцами из экспедиции Виллема Баренца — это наиболее старый топоним в нашем районе.
Поделиться книгой: