Помоги проекту - поделись книгой:
Мерлино Бенито
Феллини
ПОД ЗНАКОМ КОЗЕРОГА
20 января 1920 года, вечер вторника. Дождь, начавшийся в полдень, непрестанно барабанил по тротуарам маленького приморского городка Римини у подножия Апеннин. Сыро и прохладно в квартире Иды и Урбано Феллини по улице Дарданелли, 10. Ветер стучит в окна. Тонкий позолоченный серп луны проглядывает сквозь плывущие по небу темные облака и туман. Издали доносится рев Адриатического моря, волнующегося, яростно ворочающего прибрежную гальку. Феллини с нетерпением ожидают появления на свет своего первого ребенка, который никак не может решиться покинуть теплоту материнского чрева. Что его удерживало — интуиция, страх, неприятие этого озлобленного и жестокого мира? Италия действительно переживала тяжелые времена. В последнее время ее сотрясали яростные забастовки и многочисленные ожесточенные демонстрации. Механизация сельскохозяйственного труда в конце XIX века привела к невиданной прежде безработице. Перемирие с Германией, заключенное 28 июня 1919 года, положило конец экономике, основанной на военных заказах. Заводы опустели, что повлекло многочисленные банкротства. Тысячи рабочих выброшены на улицу. Правительство оказалось неспособным принять на себя заботу о возвращавшихся с фронта солдатах и инвалидах, изнуренных войной, чудом избежавших гибели. Все они пополнили армию ртов, которые необходимо было накормить, что еще более усугубило бедственное положение их семей, и так уже изрядно настрадавшихся в годы войны. По всей Италии воцарилась нищета, из которой не видно было никакого выхода. Страна бедствовала. Разруха, неотвратимый кризис, уныние, разочарование, злость — таково каждодневное состояние населения.
Урбано Феллини встретил Иду Барбиани незадолго до вступления Италии в Первую мировую войну (в апреле 1915 года) в Риме, в квартале вокзала Термини. Урбано, родившийся в 1894 году, был младшим из пятерых детей Луиджи Феллини и Франчески Касалини. Семья владела фермой рядом с Гамбеттолой, между Римини и Чесеной, а также продуктовым магазином. Ида была на два года моложе Урбано, она родилась в Риме, в семье, уже имевшей пятерых детей. Отец ее, Риккардо Барбиани, социалист, занимался оптовой торговлей яйцами, а мать, Маддалена Леали, происходила из состоятельной римской семьи.
Урбано, достигнув двадцатилетнего возраста, стал тяготиться жизнью на ферме и решил попытать счастья в Риме. Он нашел место подмастерья на фабрике макаронных изделий, расположенной рядом с вокзалом Термини, на улице Манин, напротив дома, где проживала семья Барбиани.
Вскоре молодые люди встретились и полюбили друг друга, несмотря на разницу в образовании и социальном положении. Однако родители девушки сразу отнеслись к этой связи крайне отрицательно и пытались воспрепятствовать их встречам всеми возможными средствами. Они убеждали Иду, что она истинная горожанка, настоящая римлянка, отлично воспитана и достойна лучшей партии, чем этот грубый мужлан Урбано. Хотя он красив и великолепно сложен, но всего лишь неотесанный крестьянин, амбициозный и невежественный. В самом деле, молодые люди не имели ничего общего, но настолько сгорали от страсти друг к другу, что не могли ни пить, ни есть. К тому же они уже были не дети, чтобы им диктовали, что они должны делать. Урбано был двадцать один год, Иде — девятнадцать. В ответ на ярость и непоколебимую враждебность родителей они видели только один выход: побег. В то время в Италии такой поступок еще рассматривался католическими семьями как ужасный позор, настоящее оскорбление, верх бесчестия.
И вот однажды ранним утром они поспешили к вокзалу. Навстречу им попалось лишь несколько запоздалых гуляк, с трудом бредущих по улицам еще спящего города. Молодая девушка, смирившаяся, бледная, похудевшая, пыталась скрыть свое смятение под шляпой с широкими полями; Урбано, обняв ее одной рукой, чтобы поддержать и успокоить, тоже прячет лицо в поднятом воротнике. Но их меланхолия длится недолго. Вскоре свежий воздух раннего утра подбадривает влюбленных, и они, обменявшись взглядом заговорщиков, садятся в омнибус, следующий в Римини. От Римини, куда они прибыли к концу дня, им пришлось проехать еще около двадцати километров на северо-запад — в Гамбеттолу, где они решили обосноваться в доме родителей Урбано.
Вслед за гражданским браком, заключенным 19 августа 1918 года, последовало венчание в церкви Санта-Мария-Маджоре в Риме, которое состоялось 22 января 1919 года. Но родители Иды никогда не смогут смириться с ее романтическим побегом и не простят ей дерзкого непослушания. Она будет лишена наследства. Ее мать умрет в возрасте тридцати девяти лет вследствие неудачных родов седьмого ребенка. Но эта смерть никак не повлияет на судьбу девушки. Семья Барбиани полностью игнорирует Иду, а она будет искать утешения в одиночестве и молитве. В 1919 году молодая пара покинет Гамбеттолу и переедет в Римини, где Урбано станет оптовым торговцем кофе и сыров. И в Римини родится их первый ребенок.
Решительный семейный врач был вынужден использовать акушерские щипцы, чтобы помочь Иде. В 21 час 30 минут пронзительные крики изголодавшегося котенка раздались в комнате роженицы. Новорожденный, потягиваясь, приветствовал гримасами и сморщенным носом своих первых зрителей. Родители назвали его Федерико в честь старшего брата Урбано, погибшего на минном поле в возрасте двадцати двух лет в последние дни Первой мировой войны. Навсегда останется загадкой, почему в акте рождения было указано, что Федерико родился в 11 часов 30 минут, и почему его фамилия была искажена — «Филлини» («Fillini»).
Федерико Феллини, признававшийся, что не всегда в ладу с датами, будет говорить позже: «Я был рожден в четверть первого ночи в последний день Козерога». Козерог — десятый знак зодиака, господствующий в небе с 22 декабря по 20 января. В древнеримской мифологии Козерог отождествляется с козой Амалфеей, вскормившей молоком младенца Юпитера[1] (верховное божество римлян). Как считают астрологи, люди, родившиеся под знаком Козерога, питают интерес к магии и оккультизму, склонны к страстным увлечениям, любят путешествовать, предпочитают решать конфликты дипломатическим путем.
Но если серьезно, то следует привести ответ Феллини в интервью 1983 года кинокритику Джованни Грацини, спросившему, верит ли он астрологам:
«Астрология — весьма занимательная попытка истолкования сути вещей, и если кто-либо считает, что эта система разумна и его защищает, то к чему его разочаровывать и говорить, что это всего лишь сказки и сегодня невозможно верить в этот вздор».
БОЛЬШОЙ БЕЛЫЙ ЧЕПЕЦ МОНАХИНИ С КРЫЛЬЯМИ ЧАЙКИ
Несколько месяцев спустя после рождения Федерико молодые родители решают переехать в Рим, но не отказываются от своей квартиры в Римини. В Риме Урбано пытается заняться оптовой торговлей продовольственными товарами. Однако сложные взаимоотношения с семьей жены настолько выбивали его из колеи, что дела идут из рук вон плохо. Ида так и не смогла помириться с отцом, поэтому их пребывание в Риме продлилось всего несколько месяцев. Когда Ида снова забеременела, супруги решили вернуться в Римини. 27 февраля 1921 года она подарила Федерико маленького брата, дав ему имя своего отца — Риккардо.
В Римини Урбано стал намного спокойнее и увереннее в себе, его дело процветало. Он разъезжал по стране, несколько раз бывал во Франции и Бельгии в поисках новых клиентов. Приветливый, серьезный, искренний, он внушал доверие и даже получил прозвище «король коммерсантов». Он был приверженцем республиканских идей, что стало причиной нескольких ссор с первыми фашистами в Римини, но, к счастью, без каких-либо серьезных последствий. В отличие от большинства других итальянских городов Римини принял фашизм и с неким равнодушием терпел его как неизбежность. В то время этот маленький приморский городок жил в основном рыбной ловлей, шелкоткачеством и производством сельхозпродукции в окрестных деревнях. И хотя даже дуче [2], родившийся в этих краях, в Предаппио, приезжал купаться на пляж, что в десяти километрах от Римини, по мнению Урбано, лучший пляж Италии — Римини — никогда не станет ни бастионом фашистского переворота, как Ферраре, Форли или Равенна, ни аванпостом сопротивления, как Болонья, Анкон или Парма. Обитатели Римини были скорее упрямцами, флегматиками без всяких увлечений. Хорошие моряки, честные крестьяне, кутилы, трудолюбивые рабочие, они совсем не интересовались политикой. По природе своей богохульники, они хвастались тем, что они — атеисты. Но, будучи суеверными, жили в страхе перед Богом, с которым поддерживали связь в основном через жену и детей в качестве посредников.
Детство Федерико было спокойным, обычным, без каких-либо событий. В пять лет его отдали в начальную монастырскую школу сестер Сен-Винсента. Он потом вспоминал их «большие монашеские чепцы с изогнутыми краями, словно крылья чаек». Он рос немного слабым физически, был очень чувствительным, довольно боязливым и страстно любил мечтать. С самого раннего возраста он отличался буйной фантазией. Так, одно событие произвело на него неизгладимое впечатление, о чем он вспоминал пятьдесят лет спустя. Однажды во время религиозной процессии одна из сестер поручила ему держать маленькую горящую свечку и защищать ее от ветра, объяснив, что Иисус будет недоволен, если свечка погаснет. Федерико очень старался выполнить ее поручение. Но когда раздался первый удар гонга муниципального оркестра, это настолько его испугало, что он вздрогнул и уронил свечу. Мысль о том, что теперь Иисус накажет его, привела мальчика в такой ужас, что он разрыдался.
С сентября 1926 года маленький Федерико посещает коммунальную школу Карло Тонини на улице Гамбалунга, где проходит полный курс начального обучения. Занятия в школе тяготили мечтательного мальчика. Единственное, что доставляло ему удовольствие, как, впрочем, и другим детям, — это рисование. Он с увлечением заполнял тетради рисунками, сделанными цветными карандашами.
К счастью, были летние каникулы, которые он проводил в Гамбеттоле, в доме бабушки. Там он узнает старый диалект, местный колорит, загадочных и странных персонажей: грубых батраков, сердитых и сварливых бродяг, клошаров, простодушных, неисправимых пьяниц, матрон, стряпающих приворотное зелье или наводящих порчу:
«Моя бабушка всегда ходила с тростью, грозя ею своим нерадивым работникам. Когда она размахивала тростью, они начинали двигаться как в мультфильмах. Короче, она заставляла нанятых батраков отправляться работать на поля. По утрам раздавались взрывы смеха и шум голосов. Но как только появлялась бабушка, эти здоровенные мужики умолкали и вели себя с почтением, словно в церкви. Бабушка начинала раздавать кофе с молоком и вникать во все дела. Она заставляла Ньикелу дыхнуть, чтобы узнать, пил ли он граппу[3], а он смеялся, толкал локтем соседа, смущался, вел себя как мальчишка. С черным платком на голове, большим крючковатым носом, сверкающими, как горячая смола, глазами, моя бабушка Франческа была похожа на подругу Торо Седуто (вождя краснокожих). Так же удивительно она вела себя по отношению к животным: распознавала их болезни, угадывала их настроение, их хитрости, например, однажды определила, что конь влюбился, непонятно как, в кошку. Или она объявляла с непоколебимой уверенностью: „Через три дня задует гарбейн“. И так и было. Гарбейн — это ветер, дующий у нас в Романье[4], ветер капризный, переменчивый, совершенно непредсказуемый. Для всех, кроме бабушки. У нее была закадычная подруга, немного старше ее, но более крепкая. Каждый вечер она приходила в бистро за своим пьяным мужем и загружала его на тачку, чтобы отвезти домой. Его звали Чапалос. Однажды вечером, когда жена тащила его в тачке, а он сидел, свесив ноги, в отрешенном состоянии человека, униженного всеобщим осмеянием, я встретился с ним взглядом…»
И Феллини вспоминает еще многое из своего детства как в Гамбеттоле, так и в Римини. Схватки из-за наследства на протяжении двадцати лет трех престарелых сестер и гомосексуалиста, бросавших навоз в лицо друг другу. Монашка-карлица со странной походкой, горбуны, увиденные мельком при свете костра, хромые, бранящиеся на скамейке, — все они много позже будут напоминать ему полотна Иеронима Босха[5]. Он будет вспоминать угольщиков на пути в Абруццо; могучего мужчину, кастрировавшего свиней; старика на рынке Мареккьи, который мог так же успешно лечить кур и овец, как и наводить на них порчу. Он вспомнит и старую ясновидящую в ее крохотном грязном салоне у порта. Вспомнит и о моряке, бороздящем моря и океаны, который с далеких островов Перроке отправлял время от времени почтовую открытку в кафе Рауля. Он будет вспоминать симпатичного пузатого Рауля за стойкой бара и его постоянных клиентов: маменькиных сынков, изобретающих тысячу и одну уловку, чтобы не работать, и позволяющих приглашать себя дамам, не очень молодым, но еще красивым. Он вспомнит еще и о высоком монахе, который, прежде чем произнести ежегодное благословение животным, находящимся под покровительством святого Антуана, неистовствовал перед курами, утками, индюшками, ослами и свиньями, от которых требовал тишины, потрясая огромным кулаком перед их клювами и мордами. Множество персонажей, сюжетов, историй, которые Федерико, став кинорежиссером, будет вспоминать с нежностью и иронией в своих фильмах. Это гротески в «Сатириконе» или «Амаркорде», маменькины сынки-бездельники в фильмах «Маменькины сынки» и «Сладкая жизнь», большие белые чепцы монахинь с отогнутыми краями, похожими на крылья чаек, в изысканном дефиле в фильме «Рим».
«Я ВЕЛИКИЙ ЛЖЕЦ»
Журналистам, расспрашивающим о его детстве, юности, обо всем, что могло способствовать появлению великого режиссера, Федерико часто отвечал откровенными выдумками, полуправдой или правдой, приукрашенной и пересмотренной в свете его фантазии. Такова легенда, согласно которой в 1927 году, увидев впервые в жизни клоуна Пьерино в бродячем цирке, он сбежал из дома и присоединился к цирковой труппе. Эту историю часто рассказывал сам Федерико, ее цитировали в некоторых его биографиях, но ее всегда категорически опровергала его мать. В 1983 году он ответил Джованни Грацини, спросившему, есть ли доля правды в этой легенде: «Откровенно говоря, только то, чего мне хотелось бы, и было правдой».
Были и другие попытки побега, за рассказами о которых следовали разоблачения. На самом деле Федерико был спокойным ребенком и любил, чтобы к нему проявляли интерес. Главным его увлечением в детстве было рисование, и он заполнял рисунками одну тетрадь за другой, мечтая о том, что, когда подрастет, станет кукольником. Федерико, как многие другие дети, с большим интересом рассматривал детский иллюстрированный журнал «Коррьере деи Пикколи», который с 27 декабря 1908 года выпускала по воскресеньям газета «Коррьере делла сера». Это был аналог комиксов, уже давно доставлявших много радости американским детям, только героям были даны итальянские имена. Среди героев был удачливый синьор Бонавантюра, одетый в красное и всегда сопровождаемый своим желтым бассетом. Синьору Бонавантюра, каким бы ни было его приключение, непременно удавалось заработать миллион. Другой герой — гениальный ученый Пьер Клоруро де Ламбичи, изобретатель волшебной краски, способной оживлять персонажей. Но больше всего Федерико нравились герои поэта и писателя Антонио Огусто Рубино. Нравились до такой степени, что герои Рубино, созданные им в 1919–1920 годах — мальчишка Джиреллино и цыган Дзараппа, — впоследствии станут прообразами Джельсомины и Дзампано в фильме Феллини «Дорога» («La Strada»).
Что касается детской литературы, то он скорее листал, чем читал романы о пиратах, но с огромным интересом рассматривал иллюстрации. Особенно ему нравилась серия Эмилио Салгари[6]: «Тайны черных джунглей», «Пираты Малайзии», «Тигры Момпрасем». Рассматривая их, он погружается в мечты, вместе с героями участвует в приключениях на море, хотя сам плавать не умеет и никогда не научится. Классика — «Оливер Твист», «Робинзон Крузо», «Путешествия Гулливера» и «Остров сокровищ» — тоже составляла часть его детской библиотеки. Правда, как признавался Феллини, не все эти книги он дочитал до конца. Впоследствии Федерико также не был увлеченным читателем, за исключением, может быть, романов Сименона об инспекторе Мегрэ. Он станет серьезным читателем довольно поздно, к годам пятидесяти, когда будет страдать бессонницей.
Туллио Кезич, кинокритик из «Коррьере делла сера», друг Феллини на протяжении более сорока лет, написавший его строго документированную биографию, считает, что Федерико никогда не был и большим любителем кино. В 1969 году в передаче американского телевидения Эн-би-си, посвященной Феллини, на вопрос, какие фильмы повлияли на его творчество, кинорежиссер ответил:
«Мои первые воспоминания о кино восходят, пожалуй, к фильму „Мацист в аду“ в местном кинотеатре „Фульгор“, куда меня водили родители совсем маленьким. Я сидел на коленях у отца, зал был полон, было душно, пахло дезинфекцией, раздражающей горло и вызывающей головокружение. В этой несколько дурманящей атмосфере у меня сохранились в памяти желтоватые кадры с множеством красивых женщин. А еще я вспоминаю диапозитивы, которые показывали нам священники в большом зале с деревянными скамьями, — виды церквей в черном и белом, Ассизи[7], Орвието[8]. Но, говоря о кино, я прежде всего вспоминаю афиши, приводившие меня в восторг… Я не знаю классиков кино: Мюрно[9], Дрейера[10], Эйзенштейна[11], я их работ, к моему великому стыду, никогда не видел».
В 1993 году историк итальянского кино Антонио Коста во время ретроспективы, посвященной кинематографическому наследию, подчеркнул, что невозможно вести речь об истории отечественного кинематографа, не сказав о «воспоминаниях Маэстро». Речь шла о немом фильме режиссера Гидо Бриньоне, впервые показанном в Италии в марте 1926 года на ярмарке в Милане (после предварительной цензуры в октябре 1925 года). Феллини говорил об этом фильме столько, что сделал намного больше, чтобы извлечь его из забвения, чем восстановленная и озвученная версия или последующие версии этого фильма, как, например, версия Риккардо Фреда, сделанная в 1962 году.
Следует отметить, что маленького Федерико не очень увлекали диапозитивы с изображением мадонн, святых, церквей, которые показывали ученикам священники в холодном и неуютном зале прихода. Он предпочитал проводить время со своими марионетками, которые мастерил сам. Сначала он рисовал их на картоне, вырезал, затем прикреплял к ним маленькие головки из гипса или пластилина. Чтобы раскрасить их, он растирал в пыль кусочки обожженной глины и разводил ее в воде. А для их костюмов собирал самые разнообразные материалы, когда во второй половине дня шел на дополнительные занятия в школу. Когда он проходил мимо магазинчика Амедео, доброго торговца кожаными изделиями, тот давал ему обрезки кожи; немного подальше, в столярной мастерской, ему давали легкие деревянные пластинки. Закончив марионеток, он заставлял их пережить тысячи приключений своих любимых героев. А когда он не занимался своими марионетками, он мог проводить часы в туалете перед зеркалом, покрывая лицо рисовой пудрой или рисуя усы и брови жженой пробкой.
«Как мне хотелось бы, раз и навсегда, найти мужество, чтобы сказать, какие книги я не читал… Попробуем вспомнить моих духовных отцов: Пиноккио, Биби и Бибо, Диккенс, Фортунелло, Бурраска, „Остров сокровищ“, По, Арчибальдо и Петронилла, Верн, Сименон, с кем мы стали друзьями и кем я восхищаюсь… Ямбо — кто его помнит? — писал романы, иллюстрируя их рисунками, которые мне очень нравились. Среди многих своих героев он создал один персонаж по имени Местолино. Это был действительно мой портрет: худенький мальчуган с взлохмаченными волосами, неспособный говорить правду… Я не храню воспоминания, я их все поместил в свои фильмы. Продемонстрировав их публике, я убрал их из памяти, и, кроме того, я больше не в состоянии отличить то, что было на самом деле, от того, что я придумал».
В документальном фильме «Федерико Феллини: Я великий лжец», созданном в 1992 году Дамианом Петтигрю, Феллини заявляет:
«Память — это такой таинственный, такой неопределенный инструмент. Порой она сталкивает нас с чем-то, чего и не было в нашей жизни, но она являет нам это в таких измерениях, в таких ощущениях, которые мы неспособны осознать, но мы почему-то уверены, что пережили это, что это было на самом деле. Меня совершенно естественным образом тянуло придумать себе детство и юность, отношения внутри семьи, связи с женщинами, другую жизнь. Мне кажется, что я постоянно что-то придумываю. Мои выдумки мне представляются намного более реальными и интересными, чем действительность. Таков случай с моим родным городом Римини: настоящий город, где я родился и вырос, отступает на задний план, уступая место городку, вымышленному в мельчайших деталях в моих двух фильмах: „Маменькины сынки“ и „Амаркорд“. Теперь мне кажется, что вымышленный Римини оказал гораздо большее влияние на мою жизнь, чем топографически выверенный приморский городок Римини. Короче говоря, я великий лжец, таков вердикт».
СКЛОННОСТЬ К БУНТАРСТВУ
Семья Феллини часто переезжала. После авеню Дарданелли жила в палаццо Рипа, авеню Огусто, 115, в самом центре города, а в апреле 1926 года — на улице Алессандро Гамбалунга, 48, в палаццино Чешина, вилле с небольшим садом перед ней и большим огородом позади, с видом на театр Политеама. Однажды Федерико услышал громогласные крики в глубине сада: «Убийца! Убийца! Я тебе кости переломаю, я тебя разорву на куски!» Это была репетиция знаменитой труппы из Неаполя «Белла Стараче Сайнати». В ту пору Федерико было чуть больше семи лет, так как труппа «Стараче» была распущена в 1928 году. Невысокий каменный забор отделял сад от здания театра. Повиснув на заборе, мальчик таращил глаза так старательно, что один из артистов обратил на него внимание, помог перемахнуть через забор и позволил войти в таинственную пещеру. Его поразили декорации, лакированное дерево, темно-красный занавес. Молодая женщина, занимаясь вязанием, подавала реплики актеру в баскском берете. Вдруг голос матери вернул Федерико к реальности: «Федери! Макароны готовы! Быстро к столу!»
Несколько дней спустя родители взяли его на спектакль. Огромный черный локомотив, появившийся из глубины сцены, угрожал раздавить женщину в трико, привязанную к рельсам. Она была спасена в последний момент, как раз перед тем, как опустился тяжелый занавес из красного бархата. Спасителем оказался мужчина, в котором Федерико узнал актера в баскском берете. Восторженное отношение Феллини к театру, к спектаклю, который он увидел вслед за цирковыми представлениями и своими марионетками, сохранится у него на всю жизнь.
В феврале 1929 года Феллини переберутся в палаццо Дольчи на улице Чезаре Клементини, 9. В этом доме 7 октября 1929 года Ида родила дочь, которую назвали Мария Маддалена. Вскоре два ее старших брата переименуют ее в Баголо. Она станет актрисой театра. Намного позже, в возрасте шестидесяти двух лет, она попробует силы в кинематографе и опубликует две книги стихов, подкупающих своей простотой и искренностью: «Эпизоды из жизни перегруженной домашней хозяйки» и «За столом с Федерико Феллини».
В апреле 1931 года семья Феллини переезжает на соседнюю улицу Данте Алигьери, 9. С наступлением нового учебного года Федерико стал посещать лицей Юлия Цезаря. По его словам, это было огромное высокое здание с лестницами, которым, казалось, нет конца, а грозного директора лицея ученики прозвали Зевсом. На протяжении всех лет учебы в лицее соседом по парте Федерико был Луиджи Бенци, сын каменщика, которого товарищи прозвали Титта. В итальянских школах было принято не менять соседа по парте из класса в класс в течение всех лет учебы, конечно, если не возражал преподаватель (который, например, не хотел, чтобы рядом сидели явные нарушители дисциплины). Нередко это приводило к тому, что между учениками возникала глубокая дружба, продолжавшаяся и после окончания лицея. Так было и с Федерико Феллини и Луиджи Бенци, которые дружили на протяжении всей жизни.
Это были годы увлечения Гомером и «битвами» после занятий. Под впечатлением от прочитанной «Илиады» ученики лицея разыгрывали на небольшой средневековой площади ожесточенные битвы троянцев с ахейцами. Федерико выступал в роли Одиссея, а Титта изображал Аякса. Когда им надоедали эти сражения, они придумывали другие развлечения. Федерико, Титта и присоединившийся к ним Риккардо, младший брат Федерико, в своих проказах выходили далеко за границы дозволенного. Эти шалопаи незаметно снимали простыни и бюстгальтеры, сохнущие во дворах домов, или воровали копченую селедку, выставленную на прилавках торговцев, а также семечки, оливки, апельсины в бакалейных лавках. После каждого набега они собирались в гараже отца Титта, чтобы поделить добычу. Но в один прекрасный день кто-то из соседей рассказал об их проделках матери Федерико. Ида застала их на месте преступления, надрала приятелям уши, заставила их прочитать Отче наш и признаться во всем. Затем она отвела их в церковь, где велела встать на колени перед Мадонной и просить прощения.
Ида была очень набожной и мечтала отправить Федерико в семинарию, когда тот подрастет. Урбано был постоянно в разъездах, поэтому именно она занималась будущим сыновей. Она строго придерживалась нравственных принципов, тогда как муж был намного более снисходительным по отношению к детям, конечно, потому, что видел их гораздо реже. Ида отправляла детей спать в половине девятого и рано будила их по утрам, чтобы они успели хорошо позавтракать и даже повторить уроки перед уходом в школу.
В то время Федерико был настолько худым, что товарищи прозвали его Ганди, а еще называли килькой. Он очень страдал от своей чрезмерной худобы, хотя и не признавался в этом, и летом на пляже стеснялся надевать плавки. И все же ему очень хотелось барахтаться в море, которое его так влекло. Он воображал, что в морских глубинах водятся разные чудовища и другие чудеса. Но комплекс неполноценности из-за позорной худобы был сильнее желания искупаться. Поэтому он никогда не научится ни плавать, ни танцевать и, что может показаться невероятным для итальянца, — никогда не будет играть в футбол!
Зимой, когда были закрыты магазины и отели, а улицы пустынны, Федерико любил раствориться в тумане, окутывающем Римини, слышать крики друзей, ищущих его, и оставаться одному, не отвечая им. Он погружался в мечты с неким ликованием, наслаждаясь необычайной тишиной, которую едва слышно нарушал только шум моря. «Мне нравилось, чтобы меня жалели, чтобы я казался непонятым, загадочным. Мне нравилось чувствовать себя жертвой». Он дошел до того, что изобразил свое самоубийство: измазал лоб и руки красными чернилами, затем улегся на мощенный плитками пол у основания лестницы и, несмотря на ледяной холод, терпеливо ожидал, чтобы кто-нибудь его обнаружил. Он все же горячо молился о том, чтобы это не была его мать, которая, обезумев от горя, могла бы сама броситься с лестницы. К счастью, его нашел дядя. Он постучал своей тростью по коленям Федерико и приказал решительно и невозмутимо: «Поднимайся, маленький шут, и немедленно умой лицо».
Если верить Федерико, то примерно в тот же период он мог служить моделью художнику Бонфанте Бонфантони, который писал фреску в церкви капуцинов Римини. Эту церковь еще называли Колонелла из-за античной римской колонны, стоящей на паперти перед входом. Хотя вызывает сомнение тот факт, что Федерико уточняет, что на сеансы позирования его водила бабушка, но не Франческа, а другая, которую он называл моя «маленькая бабушка». «Маленькой ее называли потому, что она была вся усохшая, с крошечным сморщенным личиком, словно трофей охотников за человеческими головами из книг Сальгари». Но ведь известно, что его бабушка по материнской линии Маддалена Леали Барбиани умерла еще до его рождения. Не перепутал ли Федерико бабушку со старой тетей или с соседкой? Или он смешал воспоминания из прочитанного с реальностью? Но он снабдил эту историю таким обилием деталей, что нельзя было ему не поверить, хотя необходимо учесть его необузданную фантазию.
Фреска должна была представить «Семь казней египетских». Он не помнил точно, для какой из семи казней должен был позировать. Но он вообразил, что, учитывая его необычайную худобу, должно быть, для «Голода». Сначала Ида несколько настороженно отнеслась к художнику, опасаясь, что на фреске могут фигурировать обнаженные женщины, хоть и с крыльями ангелов, и это может вызвать смятение в душе мальчика. Она высказала свои опасения старому парализованному священнику, который в ответ заверил ее, что лично гарантирует нравственные достоинства и художника, и его произведения. Когда Федерико впервые увидел фреску, на ней были изображены большие черные тучи, пронзаемые молниями и языками огня, разверзнувшаяся гора, стада, пастухи, собаки, проваливающиеся в пропасть, огромные волны бушующего моря, подбрасывающие к небу суденышки и моряков. «Я должен был лежать плашмя на животе, подняв руку, словно защищаясь от чего-то, что должно свалиться на меня сверху, с выражением ужаса на лице», — писал позже Феллини. Он был настолько увлечен своей фантазией, что ни на минуту не усомнился в том, что художник едва ли мог изобразить ужас на его лице, если он лежал, уткнувшись лицом в землю. Продолжая свой рассказ, он описал портрет одноглазого нищего по имени Пилокк, который тоже был выбран в качестве модели по причине его необычайной худобы (он был похож на скелет). Он тоже должен был лежать на земле рядом с Федерико. К тому же он потребовал, чтобы ему выдавали пол-литра вина на каждом сеансе позирования. Этот алкоголик был сексуально озабоченным и занимался мастурбацией в церкви. Тогда разъяренный Бонфанте Бонфантони швырял в него пустые банки из-под красок. Но Пилокк в ответ только изрыгал ругательства, а «монахи затягивали псалом».
Как вспоминал Феллини, священник, святой человек, которому было больше ста лет, внезапно умер. На его место был назначен новый священник, не питавший особых чувств к братьям-капуцинам. Он отказался от продолжения работ над фреской и больше не платил художнику. Огорченный художник бросил все и уехал в Бразилию. Пилокк лишился своей ежедневной порции вина. Федерико вернулся домой, но порой приходил в церковь, чтобы посмотреть на изображение своей руки, приподнимая угол большого грязного полотнища, покрывающего незавершенную фреску.
В июне 1935 года Федерико и его друг Титта успешно выдержали экзамены и поступили в лицей Монти де Чесена в соседней провинции. В то время лицей Юлия Цезаря в Римини был еще школой, не признанной государством, и преподаватели должны были представлять своих учеников в Чесена для письменных экзаменов и в Форли — для устных. В конце учебного года Федерико и Титта были отобраны для почетного эскорта короля Виктора Эммануила III. Король должен был открыть в Форли выставку, посвященную художнику Мелоззо дели Амброджи (1438–1494). Художник, современник и друг Пьеро делла Франческа, был родом из этих мест и в настоящее время больше известен под именем Мелоззо де Форли. Во время этой поездки Федерико развлекал товарищей, и они весело смеялись, когда он передразнивал короля, которого считал очень некрасивым, похожим на зайца с его маленькими белыми усиками, закрученными кверху.
Хотя Федерико получал хорошие оценки почти по всем предметам, за исключением математики, физики, химии и военной подготовки, занятия в школе наводили на него скуку. Он ничего не делал, глазел на ворон и вдыхал весенний воздух, струящийся в приоткрытое окно. Он рассказывал позже, что часто бездельничал во второй половине дня, мечтая о Вольпине, которая в это время на пляже флиртовала с рыбаками. При малейшей возможности Федерико прогуливал занятия. Согласно записям в лицее он прогулял шестьдесят семь дней в течение одного учебного года — «почти рекорд», как отметил Туллио Кезич, его биограф. Свои воспоминания о школе Феллини опубликует в 1940–1941 годах в журнале «Марк Аврелий» и в 1946–1947 годах в журнале «Травасо делле идее» (оба журнала сатирические). Феллини описывает свое поведение с сарказмом. В «Травасо» от 20 октября 1946 года он описал свой первый день в лицее:
«По площади, под дождем, не спеша идет худой, взлохмаченный парнишка, с грязным шейным платком. Он поворачивает, подходит ко входу в лицей, останавливается на площади под козырьком, закуривает окурок в ожидании… Но в ожидании чего, если уже без четверти девять? Дорогие друзья, даже если это первый день занятий — это дело чести — Феллини должен непременно прийти с опозданием… Он курит, вскидывая голову при каждой затяжке, так как у него всегда насморк. Точно в девять часов он поднимется по лестнице…»
Следующим летом его отправили в лагерь в Веруччио, средневековый городок в двадцати километрах от Римини, для участия в слете фашистской молодежной организации, созданной Муссолини. Ребята были поделены на группы в зависимости от возраста, все одеты в униформу: «Figlt della Lupa» («дети волчицы») — от шести до восьми лет, затем мальчики становятся
В Веруччио Федерико имел большой успех, изобразив в карикатурном виде
РИМИНИ
Федерико всегда с ностальгией будет вспоминать свой родной Римини, этот небольшой приморский городок, спокойный и очень провинциальный, который больше таковым не является. Ему доставляло удовольствие подробно, с массой забавных деталей описывать сцены, реально пережитые, зачастую приукрашенные, иногда придуманные, в местах своей юности. Теперь они обезображены войной, беспорядочной застройкой и бурно развивающимся туризмом:
«У меня нет желания возвращаться в Римини. Я должен в этом признаться. Это какое-то торможение. Моя мать, сестра, члены моей семьи все еще живут там: боюсь ли я каких-то разочарований? Прежде всего возвращение мне представляется каким-то „пережевыванием“ прошлого, мазохистским и полным самолюбования, какой-то театральной, искусственной операцией. Разумеется, в этом может быть свой шарм. Но шарм вялый, тревожный. И я не могу заставить себя рассматривать Римини как объективный факт. Это, скорее, только какое-то измерение памяти <…> памяти к тому же выдуманной, фальсифицированной, измененной, на которой я столько спекулировал, что во мне родилось некое замешательство».
В юности Федерико и Титта Бенци бродили вокруг Гранд-отеля Римини в поисках острых ощущений, каких-то потрясений, которые позже в особенно фантастической форме Феллини изобразит в «Амаркорде». Гранд-отель, роскошный дворец в стиле ар-нуво, был открыт в июле 1908 года. Во время пожара 1920 года он потерял два своих купола, но не утратил непреодолимого, несколько вредоносного влечения, которое оказывал на юных обитателей Римини. Тем не менее они никогда не переступали его порога, а всего лишь могли украдкой проникнуть туда мимолетным взглядом. Но сколько нужно было глаз, чтобы рассмотреть мраморную лестницу, витражи, розы, гардении, орхидеи. Вестибюль украшали павлины из хрусталя, экзотические птицы, пурпур, позолота, роскошные венецианские светильники, персидские ковры, шторы из красного шелка. Ребятам было позволено лишь рассматривать интерьер. Пальмы, поднимающиеся до пятого этажа, восхитительные террасы с видом на море, утопающие в зелени и цветах, сказочные «бугатти», «мерседесы», «ягуары», «альфа-ромео», припаркованные во дворе, их шоферы, держащие на поводках маленьких собачек своих хозяек. Все это вселяло в ребят нетерпеливое желание повзрослеть. В свои пятнадцать лет Федерико мечтает о волшебном дворце, где ему будут предоставлены различные виды наслаждений и испытаний. Пышные красавицы будут предлагать ему изысканные блюда, нектар, мед и тысячи сладостей в лакированных чашечках. Там же его ожидают безумные ночи любви, предательства, преступления, шантаж, похищения… Часто летними вечерами до ребят доносились волнующие звуки музыки, популярные мелодии из американских фильмов, которые они видели в кинотеатре «Фульгор». Они высматривали через заросли зелени, закрывающей террасы, обнаженные спины женщин, раскинувшихся на кожаных диванах, флиртующих с мужчинами в белоснежных смокингах. И все же один раз, единственный раз Федерико рискнул. Летним утром, очень рано, он, собрав все свое мужество, осмелился пересечь большую террасу и проникнуть, опустив голову, в место, которое его так привлекало и страшило одновременно: в холл Гранд-отеля. Не успели его глаза привыкнуть к полумраку, как «позади стойки, украшенной как неаполитанский катафалк, высокий господин с серебряной шевелюрой, в очках с золотой сверкающей оправой, похожий на факельщика на богатых похоронах», протянув руку и даже не взглянув на него, указал ему на дверь.
Были в Римини и другие места, которые привлекали Федерико, в частности вокзал и кладбище. Впервые он попал на кладбище во время похорон своего деда. Он бегал с другими ребятами среди могил, они играли там в прятки. Он также беседовал с умершими, увидев на надгробиях их фотографии и имена. Все они были знакомыми: Баравелли, Бенци, Ренци, Феллини, так как все они были соседями, школьными товарищами семьи из Римини. У входа на кладбище удивительная блондинка, с босыми ногами, продавала цветы и очень ловко зубами откусывала бечевку, которой перевязывала букеты. На кладбище шло непрерывное строительство, а каменщики часто сопровождали работу песней. Рядом с кладбищем проходила железная дорога. Федерико любил наблюдать, как механический монстр двигался, словно огромный червь, извиваясь на пересечении путей, и прибывал на вокзал, выдыхая белый дым. Затем его покидала шумная толпа пассажиров.
Федерико очень привлекали церкви, но не по зову души, как надеялась его мать, а скорее для проказ его небольшой банды, в которую помимо Риккардо и Титта входили теперь Марио Монтанари и Луиджино Дольчи. Особенно ему нравился собор Темпио Малатестиано, который представал перед ним странным и торжественным, белоснежным при солнечном свете и испускающим таинственный свет, словно луна, ночью. Этот собор был реконструирован Сиджизмондом Малатеста во времена Ренессанса на основе старинной готической церкви Сан-Франческо. Собор хранил сокровища искусства и истории и был одним из интереснейших монументов Римини. В нем были собраны творения выдающихся деятелей искусств, в том числе архитектора Леона Баттиста Альберти, гравера Маттео де Пасти, скульптора Агостино ди Дуччио, художника Пьеро делла Франческа и других. Но все это едва ли интересовало Федерико. Он приходил в собор в сопровождении друзей, когда не было службы, взбирался по шаткой лестнице на кафедру и изображал священника, произносящего проповедь по воскресеньям. Иногда они пытались опорожнить кружку для пожертвований с помощью магнита на веревочке. Эта затея была всегда обречена на неудачу, к большому облегчению Федерико, так как в любом случае дело было ему не по душе.
Федерико с друзьями любил присутствовать в дни освящения животных, под покровительством святого Антуана, на площади Труа Мартир перед маленькой церковью Паолотти. Площадь оглашалась тявканьем, блеянием, кудахтаньем и другими звуками. С замиранием сердца мальчишки ожидали появления молодых крестьянок, приезжавших освящать своих новорожденных животных. Особенно их волновала пышная девица с огненными волосами, которая никогда не носила бюстгальтера. Они называли ее между собой «усатой» из-за того, что легкий пушок оттенял ее верхнюю губу. И у нее наиболее высоко задиралась черная сатиновая юбка, открывая розовые ляжки, в тот момент, когда девушки садились на свои велосипеды, чтобы отправиться в обратный путь на ферму.
Другая церковь, избранная ими для развлечений, — неуютный собор Серви, где царили ледяной холод и сырость. Священник, служивший там, преподавал и у них в лицее и был очень терпеливым, хотя ученики не переставали его изводить. Один из них, Бедасси, по прозвищу Тарзан, заключил с ребятами пари на десять лир, что проведет в церкви ночь, спрятавшись в исповедальне, прихватив с собой килограмм бобов и сосиски. На следующее утро его обнаружил пономарь: бедного Бедасси знобило, у него были сильные боли в животе, он дрожал от холода и бессонной ночи и звал мать, чтобы она напоила его кофе с молоком.
Еще одна церковь сохранилась в памяти Федерико: новая церковь Салезьен, куда он с друзьями постоянно ходил во время ее строительства. В день ее открытия звонили колокола, причем так громко и долго, что заглушали слова выступавших. Когда наступила очередь шефа местной полиции, колокольный звон настолько заглушал его голос, что он остановился на середине своего выступления, сложил руки на груди на манер Муссолини и, напрягаясь так, что вздулись вены на шее, заорал: «До-во-льно, ко-ло-ко-ла! Ко-ло-ко-ла, хватит!» Его тут же поддержал хор фашистов, присутствующих на открытии: «До-во-льно, ко-ло-ко-ла! Ко-ло-ко-ла, хватит!»
Продолжая знакомиться с Римини, Федерико стоит в конце дня зайти в кафе де Коммерс на площади Кавур. Пройдя по паркету, сесть за столик, покрытый розовым мрамором, и с удовольствием потягивать горячий шоколад, разглядывая завсегдатаев кафе, местных буржуа, солидных клиентов, игроков в шахматы и бильярд. Подмигнуть простодушному Джудицио, которого снова увидим в «Амаркорде». За несколько лир или несколько сигарет Джудицио готов оказать любую услугу: он помогает женщинам на кухне, фиксирует счет в бильярде, может служить посыльным, ночным сторожем, докером. А за окном можно увидеть проходящую мимо прекрасную Градиску в платье из черного атласа — она тоже увековечена в «Амаркорде». Ее белокурые локоны, искусственные ресницы и пышная грудь, вздрагивающая на каждом шагу, воспламеняют чувства подростков. Они пожирают ее глазами, обмениваются фривольными шуточками и кричат ей вслед, что с удовольствием выпили бы молока. Конечно, это было ненастоящее имя молодой парикмахерши. Говорили, что ее стали называть Градиской после одного случая. Как-то в городе был проездом князь. Ей предложили составить ему компанию, предварительно дав множество советов, как она должна вести себя с важной персоной. Явившись к нему, она вскоре предстала перед ним обнаженной и якобы томно произнесла: «Gradisca, gradisca» («Я к вашим услугам»). Правда ли это? Или фантазия? А Федерико вспоминает, как встретился с прекрасной Градиской в кинотеатре «Фульгор»:
«Пучок света из кабины киномеханика окружал ее белокурые волосы сияющим ореолом. Сначала я присел вдали от нее, возможно, из-за сильного волнения, но затем стал придвигаться все ближе и ближе к ней. Она медленно курила. Оказавшись рядом с ней, в соседнем кресле, я осторожно протянул руку. Ее пышная ляжка, вплоть до подвязки, напоминала мортаделлу[14], перевязанную бечевкой. Она позволила мне прикасаться, продолжая глядеть перед собой, прекрасная и молчаливая. Я стал продвигать руку дальше, нащупав белую пышную плоть. И только тогда Градиска медленно повернулась ко мне и спросила спокойным голосом: „Что ты там ищешь?“»
Затем молодая женщина вышла замуж за своего кузена — матроса. Много лет спустя Феллини оказался в Римини и решил ее разыскать. Оказавшись в бедном районе на окраине города, он увидел невысокую пожилую женщину, развешивающую простыни на солнце. Он спросил, не знает ли она, где проживает Градиска.
— Кто ее разыскивает? — спросила женщина.
— Я знал ее, — ответил Феллини, — не могли бы вы сказать мне, где она живет?
— Это я, — ответила женщина.
Можно представить, каково было разочарование Феллини. Его мечте, героине его «Амаркорда», было тогда уже шестьдесят лет, и она не сохранила даже следов своей былой красоты.
Римини Федерико — это не только годы учебы, ребяческих забав и приключений, но и место, где он испытал первую любовь. Ее звали Бьянка Сориани, она родилась в Пескаре в 1922 году, а в 1936-м, в возрасте четырнадцати лет, переехала с родителями в Римини. Она жила на улице Данте, напротив дома Федерико, с родителями, сестрами Эльзой и Неллой и ревнивым братом, который все время шпионил за ней. Бьянка была красивой брюнеткой с пышными волосами, и Федерико сразу обратил на нее внимание. К тому же он мог наблюдать за ней из окна своей комнаты и отметил «ее красивые налитые груди». Она училась в коммерческом техническом институте, и он решил познакомиться с ней, встретив ее по дороге в школу.
В тот год он пропустил занятия в лицее шестьдесят семь раз, совершая с Бьянкой прогулки на велосипеде. Ида забеспокоилась и обратилась к матери девушки с просьбой лучше присматривать за дочерью, так как она совращает ее сына. Бьянка была наказана: получила пощечину и была заперта в своей комнате. Федерико сильно переживал, так как чувствовал, что его предали близкие. Он стал угрюмым, хмурым, замкнутым. Он пришел в отчаяние, ослаб вплоть до обмороков, когда ему официально запретили встречаться с Бьянкой. В конце концов он решил убежать с ней, чтобы спастись от тирании взрослых.
Они сели в поезд до Болоньи и провели несколько незабываемых часов, прежде чем были пойманы железнодорожной полицией. Эта история побега, о которой Федерико заявил во всеуслышание, будет снова категорически опровергнута его матерью. «На самом деле их путешествие свелось лишь к нескольким поездкам на велосипеде в окрестностях города», — заявляла она. Что, разумеется, было правдой, подтвержденной самой Бьянкой в 1980-х годах: «Она, живущая сейчас в Милане, заявляет, что мы никогда не убегали в Болонью, как об этом рассказывал я (я это действительно рассказывал?): более того, мы ездили на велосипеде — я ее сажал на раму — вплоть до арки Августа».
Летом 1937 года Федерико, семнадцати с половиной лет, вместе с профессиональным художником Демосом Бонини открыл небольшую художественную мастерскую на улице Четвертого ноября, напротив собора. На вывеске был знак «ФеБо»: «Фе» — Феллини, который рисовал, чаще карикатуры, а «Бо» — Бонини, который раскрашивал их. Эти рисунки пользовались большим успехом у туристов. А директор кинотеатра «Фульгор» заказывал Федерико портреты знаменитых актеров, особенно американских, и выставлял их в витринах, чтобы привлекать зрителей. За это Федерико мог бесплатно посещать кинотеатр вместе с Титта и своим братом Риккардо.
В июле 1938 года Федерико сдает экзамены на бакалавра: письменные — в лицее Монти де Чесена и устные — в Морганьи де Форли. Он сдал все предметы успешно, кроме военной подготовки, которую должен будет пересдать в сентябре. Затем наступает черный день октября, серый и дождливый, полный опавших листьев и горьких сожалений, когда Бьянка покидает Римини с семьей вслед за отцом. Ее взбалмошный отец купил типографию в Милане.
Убитый горем Федерико решит, что тоже должен уехать. Их любовные отношения продолжатся обменом пламенными письмами, которые они будут писать с исступлением разлученных влюбленных. Федерико хотелось бы, чтобы она приехала к нему в Рим, где он рассчитывал вскоре обосноваться. Но Бьянке не было еще шестнадцати лет, как могла она покинуть родителей, сестер, тепло отчего дома, чтобы присоединиться к молодому человеку, любящему ее, конечно, но без единой лиры в кармане, без реальной профессии?
Бьянка выйдет замуж за Роберто Маркатали, художника и писателя, и долгие годы ничего не будет знать о Феллини. И только когда Феллини будет представлять свой первый фильм в Милане, он разыщет семейную пару, и они станут поддерживать дружеские отношения. Когда Роберто, неврастеник, постоянно неудовлетворенный собой и своей работой, покончит с собой, Федерико постарается поддержать Бьянку в ее безутешном горе.
Конец 1938 года Федерико проведет, бесцельно шатаясь по городу, сидя в кафе с друзьями. Порой он с Титта бродил вблизи дома Доры у реки, где можно было увидеть странных молодых женщин, сильно накрашенных, куривших сигареты в золотых мундштуках.
У этого неутомимого мечтателя не было ни малейшей идеи о том, чем бы ему хотелось заняться. Он никогда об этом не думал и никогда не строил планы на будущее. В некотором смысле он всегда отказывался взрослеть, и его фильмы свидетельствуют об этом. Всю жизнь он будет оставаться большим ребенком. И, напротив, он знал, что не хочет заниматься коммерцией, как отец. Еще меньше ему хотелось стать священником, как того желала его мать. Ни врачом, ни адвокатом, как хотел его отец. Ему уже было почти девятнадцать лет, он только что получил степень бакалавра и с огромным нетерпением желал только одного: стать независимым и самому зарабатывать на жизнь.
С тех пор как Федерико добился определенного успеха, рисуя карикатуры, он стал время от времени отправлять рисунки, сопровождаемые юмористическими рассказами, в журналы, чаще всего в «Доменика дель коррьере», очень популярный журнал. В этом журнале на предпоследней странице была рубрика «cartoline del pubblico», в которой публиковались «почтовые открытки читателей», за что они получали двадцать лир в качестве вознаграждения. 6 февраля 1938 года был опубликован первый рисунок Федерико, сопровождаемый диалогом укротителя и его жены-акробатки под заголовком «Большой ревнивец»:
Муж: «— И когда ты делаешь смертельный прыжок на трапеции, совсем не обязательно, чтобы ты так сильно сжимала руки Джорджио. Ты поняла?»
Заработав первые деньги, Федерико купил букет фиалок матери. В течение года двенадцать рисунков с подписью Феллини были опубликованы в журнале. Другие рисунки, подписанные то Феллини, то Феллас, будут опубликованы в журнале «420» (420 — это немецкая дальнобойная пушка). Этот политико-сатирический еженедельник был основан издателем Джузеппе Нербини во Флоренции в 1914 году. На этот раз Демос Бонини взял на себя труд отправлять рисунки Федерико. Рисунки понравились, пользовались успехом. Когда Федерико получил по почте журнал из Флоренции, где в качестве комплимента было сказано, что двери редакции широко открыты всем творческим личностям, то принял решение: он будет художником и автором юмористических рассказов. «Мне всегда казалось, что заставить людей смеяться — одно из самых привилегированных призваний, немного похожее на призвание святых». Несмотря на агрессивный дух журнала «420», активно выступающего против испанских республиканцев и забастовок во Франции, Федерико, побывав несколько раз в редакции журнала во Флоренции, увлекся журналистикой и приобщился к особенностям работы издательства. Вскоре он решает покинуть Римини и попытать счастья в Риме.
Согласно версии самого Феллини, в последний день пребывания в Римини он и его ближайшие друзья Титта Бенци, Марио Монтанари и Луиджино Дольчи посетили самые излюбленные места в городе, где они проводили время много раз. Это знаменитые кондитерские Довези и Дзанарини, бар Рауля, Кафе дю коммерс. Затем по традиции друзья прошли пятьсот метров по центральному проспекту, как они делали это всегда по вечерам, когда зажигались уличные фонари. Сходили к морю полюбоваться волнами с белыми гребнями пены, поднимаемыми сильным ветром; рыбаками, которые чинили свои сети на берегу. Они сфотографировались на память, чтобы увековечить свою дружбу. Наконец, выпили в последний раз по бокалу мартини в кафе у вокзала. При этом вели себя возбужденно, словно отмечали важное событие, хлопали в ладоши, подмигивали.
Когда Федерико поднялся на ступеньку вагона, Марио Монтанари в шутку, которая оказалась провидческой, воскликнул: «Теперь Федерико станет личностью международного масштаба!»
Раздался звук маленькой трубы начальника вокзала, похожий на блеяние, вагоны вздрогнули от сильного толчка, шум локомотива заглушил голоса друзей, орущих хором: «Патака! Патака! Чао, Патака[15]!»
Поезд, который в былые времена заставлял маленького Федерико мечтать, повез его далеко от родного дома, от кладбища, от Гранд-отеля.
Согласно версиям его друзей и, в частности, Титта, подтверждающего свои воспоминания точной датой — 4 января 1939 года, они сопровождали Федерико до Болоньи.
РИМ
Федерико прибыл на перрон вокзала Термини, где носильщик, разодетый, словно старый клоун, подхватил его чемодан. Полный надежд и фантастических планов, худой загорелый юноша в белом льняном костюме следует за носильщиком по пятам до трамвайной остановки перед Каза дель Пассаджеро. Затем, немного ошеломленный, он приходит в небольшой пансион в квартале Сан-Джованни. Он уже бывал в Риме с родителями, в первый раз еще младенцем, а затем приезжал с ними на короткое время, когда ему было тринадцать лет. Но в памяти сохранилось только, что он стремился убежать от родительской опеки и что потерялся, когда был на экскурсии в римских катакомбах с дядей Альфредо, маминым братом.
Федерико — высокий молодой мужчина (метр девяносто), с карими глазами, брюнет с густой шевелюрой и густыми черными бровями, прямым носом, тонкими губами, подбородком с небольшой ямочкой, с очень своеобразным мелодичным голосом и крупными руками ремесленника. Он утратил чрезмерную худобу, от которой страдал в детстве, но остался стройным. Одевался он скромно, строго: костюм-тройка, галстук, плащ или короткое пальто зимой. Он сохранит этот классический, почти провинциальный стиль даже в годы богемной жизни. Даже во время съемок лишь изредка можно увидеть, что он снимает пиджак. Всегда немного простуженный, как летом, так и зимой, он неизменно носит широкий шарф и шляпу с плоскими полями, которые стали неотъемлемой частью его облика.
Поделиться книгой: