Призраки зла

— А почему мне?

— Помнишь тот материал, который ты для нас сделал о Ричарде Томлинсоне? Драматурге? Он — давний друг Дженни Хилтон, и то, что у тебя получилось, произвело на нее благоприятное впечатление. — Фрейзер цинично скривился. — Сказала, что ты добрый.

Малтрэверс небрежно спросил:

— Она сказала, что будет разговаривать только со мной?

— Вовсе нет, — твердо возразил Малтрэверс. — Не пытайся использовать эту уловку, чтобы увеличить свой гонорар. Она вполне готова разговаривать с кем-нибудь другим, если ты…

— Уверен, мы что-нибудь придумаем, — перебил его Малтрэверс. — За выпивкой. Если ты предложишь мне хорошую цену, я даже за нее заплачу. Куда пойдем?

— К «Волонтирам», — ответил Фрейзер, отрываясь от своего дисплея. — По дороге я должен представить тебя дейм Мери.

— Кто такая дейм Мери? — спросил Малтрэверс.

— Увидишь. Это забавно.

Они вышли из редакции и направились по Сити Роуд к кладбищенским воротам. Тропа с указателями проходила между березами, кленами и буками. Прямо напротив ворот Фрейзер повернул направо к надгробию кубической формы с надписью, гласящей, что под ним покоится дейм Мери Пейдж, вдова сэра Грегори Пейджа, чье имя было выгравировано на противоположной стороне.

— Посмотри, — сказал Фрейзер. — Вот одна из прелестей неизвестного нам Лондона.

Малтрэверс приблизился к другой стенке памятника и прочитал легенду в немом изумлении.

«За 67 месяцев у нее 66 раз откачивали жидкость. Таким образом, она сбросила 240 галлонов воды, причем никогда не жаловалась на свою болезнь и не боялась операции.

Мученица водянки дейм Мери провела последние пять лет жизни, как бы утопая изнутри, и переносила муки с христианской стойкостью и английской невозмутимостью.»

— Правда, здорово, — заметил Фрейзер.

— Нечто классическое, согласился Малтрэверс. — А ты никогда не задавал себе вопроса, где хоронили обыкновенных людей? Даю гарантию, что каждый, кто лежит на этом кладбище, был либо прекрасной супругой и матерью, либо честным и преданным мужем, либо ребенком, лишь на время ниспосланным ангелами в этот грешный мир.

— Смерть прощает все долги.

— Может быть. Но мне хотелось бы найти памятник с надгробной надписью вроде «Она постоянно причиняла беспокойство семье, пила, как сапожник, колотила слуг, превратила жизнь мужа в ад, семья благодарит Господа за то, что он наконец прибрал ее».

— Вот чего ты хочешь?

— Меня кремируют, но если бы должны были похоронить, я распорядился бы написать на надгробии что-то вроде, — Малтрэверс на момент замолчал. — «Он был не хуже других, и по крайней мере некоторые его любили.»

— Звучит очень философски. Пойдем за это выпьем.

Зажатые между современными домами «Волонтиры» сохраняли викторианское великолепие. Центральная стойка из полированного красного дерева, деревянные простенки с цветными витражами, огромные зеркала в резных рамах с золотыми монограммами старинных пивоварен, потемневшими от времени. Обои цвета темного вина с виноградными гроздьями поднимались на двадцать футов к потолку, украшенному массивной лепниной, но уже без тяжелой люстры с множеством свечей посередине. Паб был полон, стоял гул разговоров «детей Сити», молодых бизнесменов, которые могли за день заработать столько, сколько другим посетителям не снилось и за всю жизнь. Пока Фрейзер сидел за стойкой, ожидая, когда его обслужат, Малтрэверс пересек зал, протиснувшись мимо мужчины, который по радиотелефону уверял жену, что кое-что подвернулось и он вынужден задержаться, и, может быть, даже придется Заночевать в городе. Разговаривая, он не переставал улыбаться своей молодой спутнице. Малтрэверс заметил ее стройное тело и чувственные губы и милостиво заключил, что она, наверное, доводится говорящему племянницей. Фрейзер вынырнул из сутолоки с кружками пива в обеих руках, и они нашли себе место, которое сходило здесь за тихий уголок.

— Давай считать, что ты давал двести пятьдесят, а я запросил пятьсот, и мы сошлись на трехстах пятидесяти, — дружелюбно предложил Малтрэверс. — Твое здоровье.

Фрейзер фыркнул.

— Повыкручивай мне руки — и будет четыре сотни. Материал идет на первую страницу субботнего номера, так что нам нужно две тысячи слов. Мы украсим его ее новым фото и, может быть, сделаем монтаж из снимков шестидесятых годов.

— Благослови тебя бог. У тебя счастливое лицо, тело несчастливое, а лицо счастливое, — зачастил Малтрэверс словами всех лондонских гадалок. — Ты хочешь, чтобы я направил интервью в какое-нибудь определенное русло?

— Нет, просто глубокий материал, чем глубже, тем лучше. Хотя, думаю, ты наткнешься на многие тупиковые области… Кстати, ты должен будешь представить ей материал для ознакомления прежде, чем мы его напечатаем.

— Ты шутишь! От меня такого требовали только в бытность мою репортером в еженедельной газете. Какой шут такое придумал?

— Это было единственное средство заставить ее согласиться. Но не волнуйся, — продолжал Фрейзер. — Она может исправлять только фактические ошибки. Как ты это подашь, решать тебе.

— Я сам проверяю факты, прежде чем сдать материал.

— Так же, как для своих рукописей? — невинно осведомился Фрейзер. — Герой твоего первого романа разъезжает на «бентли» с объемом двигателя три и семь десятых литра. Такой модели нет.

Малтрэверс достал блокнот и стал перелистывать страницы.

— Ладно, Гус, — примирительно сказал Фрейзер, — каждый может сделать ошибку при записи слов. Она ничего не сможет изменить, если не докажет, что ты не прав. Разумеется, если не можешь на это пойти, мы всегда…

— Как-нибудь переживу, — заключил Малтрэверс. — Только не меняй ничего без моего ведома.

— Нет проблем, — согласился Фрейзер. — Так когда ты к ней собираешься? Она пробудет в городе еще две недели, а потом на несколько дней уедет.

— Когда я должен сдать материал?

— Как можно скорее.

— Что ж, я могу начать прямо сейчас, — резюмировал Малтрэверс. — Мне нужен только ее адрес.

— Уэйн Стрит, дом 12. Знаешь, где это?

— Да, я знаю этот район. Это Ройал Боро в Кенсингтоне и Челси, тонкая полоска Лондона между Гайд парком и Темзой. Очень престижное место. А телефон?

— Есть в редакции. Библиотека выдала что-нибудь полезное?

— Да, есть один интересный момент. За месяц до того, как исчезнуть, Дженни Хилтон выступала в качестве свидетельницы по делу о смерти какого-то типа по имени Барри Кершоу. Он был связан с поп-музыкой, менеджер или администратор, или что-то в этом роде. Бросился с верхнего этажа. Самоубийство. Припоминаешь?

— Что-то я такое помню, но детали забылись.

— На дознании звучало несколько громких имен, он ведь знал много известных людей.

— А ты что думаешь? О Дженни Хилтон…

Малтрэверс пожал плечами, убирая блокнот.

— Ничего особенного. Его смерть и ее исчезновение близки по времени. Я чую дичь. Но прежде, чем встретиться с Дженни Хилтон, я хотел бы собрать о ней еще некоторые данные.

— Относящиеся к тем давним временам? Многие, кто знал ее в те дни, уже умерли или выжили из ума от старости. Разве… Как его звали? Редактор отдела новостей из «Дейли Скетч». Его каждый знал. Том Уилки.

— Том Уилки? — Малтрэверс не поверил своим ушам. — Да ему должно быть лет сто восемь. Где же он сейчас?

— В доме для престарелых Фонда поддержки журналистов в Доркинге. На прошлой неделе я разговаривал с кем-то, кто его там навещал. По-прежнему начинает день с кукурузных хлопьев и виски, а ум у него все такой же твердый, как стальной трап. Он дал главу о деле Профьюмо[3] и рассказывал о том, как всех обскакал с каким-то эксклюзивным материалом о великом ограблении поезда.

Если захочешь узнать что-либо, о чем говорили с конца войны до восьмидесятого года, обращайся к нему. Ты ведь его помнишь?

— Кто ж его забудет? Он как-то попытался выжить меня из «Дейли Мейл». И мог бы давать уроки выпивки самому Бахусу. Черт возьми, отличный был работник.

— Значит он тебе и нужен. Если Кершоу когда-то был новостью номер один, Том может рассказать тебе о нем все, включая даже номер его обуви. Попытайся ему позвонить, когда мы вернемся.

Их разговор прервало появление еще двух сотрудников «Кроникл»; Малтрэверс ни одного из них прежде не встречал, но всего за несколько минут у них обнаружились общие знакомые по тому тесному журналистскому миру, к которому все они принадлежали. В течение последующего часа Малтрэверс дал втянуть себя в обсуждение легендарных случаев, незабываемых, иногда непростительных поступков коллег, досадных опечаток и смешных курьезов, вроде публикации в Йоркширской еженедельной газете в 1912 году: «Огромное несчастье! Никто из жителей Чеклтона не утонул!» В конце концов, все журналисты — мастера рассказывать истории и умеют, когда нужно для рассказа, очень ловко приглаживать и подполировывать факты. Это делает их отличными собеседниками.

Когда они вернулись в редакцию, работа там шла живее, так как в это время суток уже начинала напрашиваться мысль, что ее осталось больше, чем времени до выпуска. Фрейзер, нагруженный четырьмя пинтами пива, вернулся к своему несмешному юмористу, а Малтрэверс позвонил в Фонд поддержки журналистов, основанном еще самим Чарльзом Диккенсом для помощи журналистам, не приготовившимся к тому дню, когда им неоткуда будет получать ежемесячную заработную плату. Причем большинству не хватало дальновидности даже на то, чтобы вовремя вступить в эту организацию. Жизнь, вынужденно разбитая графиком ежедневных либо еженедельных выпусков, не способствует долгосрочному планированию. Скорее всего, Том Уилки подписал вступительное заявление как-нибудь вечером, будучи уже здорово под мухой, и начисто об этом забыл, оттого и не забрал его назад, протрезвев. Так что теперь он по чистой случайности оказался среди бывших коллег, там, где его кормили и о нем заботились. Малтрэверс получил телефон доркингского заведения и позвонил туда.

— Да, мистер Уилки здесь, подождите минутку…

— Уилки, — сказали на тон ниже, — на той стороне провода кто-то старался говорить на чисто английском языке, но все равно и по телефону можно было безошибочно угадать отставного служаку из Блэк Уоч — черной гвардии.

— Алло, Том. Говорит Гус Малтрэверс.

Последовала краткая пауза.

— «Дейли мейл», 1975 год. Высокий, темные волосы, голубые глаза, тонкое лицо. Всегда писал длинными словами, но разделать новость умел. Отказался от моего предложения перейти в «Скетч». Женился на Фионе Вест из «Санди Миррор». Правильно?

— А как девичья фамилия моей матери?

— Отстань, — отмахнулся Уилки. — Как работа?

— Да все так же. Никаких новых историй, они случаются у других. И вообще я почти вышел из игры. Бросил работу, чтобы стать писателем.

— Ну уж это лучше, чем под конец очутиться в штате «Гардиан», как ты собирался.

— Циник. Слушай, Том. Мне нужна помощь в деле, которым я сейчас занимаюсь. Ты помнишь некоего Барри Кершоу?

— Вилла в Эстоне, тот, что оказался педиком? — Уилки всегда считал слово «гей» никчемным эвфемизмом. — Это была сенсация.

— Нет, другого. Он в шестидесятые годы работал в шоу-бизнесе. Покончил с собой.

— Кершоу — Убийца? — перебил Уилки. — Что это он снова всплыл на поверхность?

Малтрэверс нацарапал «убийца» и подчеркнул это слово несколько раз.

— Да так, возможно пригодится для одного материала. А почему убийца?

— Имел привычку разбивать карьеру людям, которые ему не угодили. Могу сказать тебе фразу, которая никогда не была напечатана: «Барри Кершоу вызывает рвоту даже у запаха роз».

— Кто это сказал?

— Дженни Хилтон. Помнишь ее?

— О ней есть пара абзацев в сегодняшнем «Экспрессе», насчет… Слушай, а ты на что-то напал? — бессмертный инстинкт редактора отдела новостей снова дал себя знать.

— Возможно, ни на что, — ответил Малтрэверс. — Просто проверяю некоторые свои догадки. А почему она это сказала?

— Потому что он был подонком, — резко оборвал Уилки. — Все говорили о нем одно и то же, но ее характеристика — лучшая. Мы как-то пытались сделать по нему журналистское расследование, но он сразу же напустил своих адвокатов с фальшивками, а там и умер.

— Покончил с собой, — уточнил Малтрэверс.

— Вердикт коронера не подлежит обсуждению.[4]

— И как я должен это понимать?

— История — твоя, а я всего лишь жалкий старик. Никто уже не помнит Кершоу, кроме таких развалин, как я. Но могу дать тебе наводку. Люэлла Синклер. Она знает не меньше других.

— А где ее можно найти?

— В магазине «Силлабаб» на Кингз Роуд. Номер дома не помню, но это со стороны Слоун Сквер. По данным на полгода назад он там все еще стоит, меня мимо него провозили.

— А что ты делал в городе?

— Они выкатили меня на чертово отпевание в Сент Брайдз.

Малтрэверс заметил в голосе Уилки легкий оттенок шотландской меланхолии, которого раньше не слышал. Мне приходится каждое утро проглядывать в «Таймс» колонку некрологов, чтобы убедиться, что я еще жив. Все мое поколение ушло. И мне, наверное, пора.

— Ты будешь жить вечно, Том. — заверил Малтрэверс. Теперь я знаю, где ты, и как-нибудь загляну. Обещаю. И захвачу бутылочку. Гленморанджи двадцатилетней выдержки устроит?

— Когда я сюда приехал, доктор предупреждал меня, что алкоголь меня убьет.

— И когда это было?

— Десять лет назад. — Уилки плутовски хмыкнул. — Обрати внимание, доктор-то помер. Вот на его похороны я бы не прочь сходить.

III

Дженни Хилтон сознавала, что интервью с Малтрэверсом — это первый мостик, который она должна перейти. Когда Рассел вырос, ей все труднее стало постоянно пропускать мимо ушей постоянные упреки друзей, что она не использует свой талант. Теперь он в университете, и она свободна. Уединение, в котором она прожила годы, тщательно его оберегая, было ей необходимо, но идея вернуться донимала ее все настойчивее. Карьера много для нее значила. Работа накладывала определенные обязательства, подстегивала, позволяла бы чувствовать свою уникальность, вновь стать самостоятельной личностью, перестать быть придатком к сыну. Какие-то стороны ее «я» оставались невостребованными, не то, что ей не хватало славы, и она ничего не значила. Просто Дженни чувствовала смутное недовольство собой, свою ненужность. За пятилетний период успеха ей много удалось сделать. До сих пор шли гонорары за прокат и тиражирование ее фильмов и альбомов, и ей удалось удачно разместить капиталы. После смерти отца, преуспевающего дипломата, Дженни с сестрой осталось полумиллионное наследство. Деньги тоже не имели значения. Они были всегда, ей не хватало творчества, которое заполняло бы ее жизнь в том мире, откуда она бежала. И ей захотелось все это вернуть.

Она посвятила много времени планированию своего возвращения. Частью цены, которую предстояло за него заплатить, было паблисити, утрата спокойной анонимности частного лица. Согласие на интервью в «Кроникл», издании, далеко не склонном к истеричному тону бульварных газетенок, преследовавших ее подобно голодным волкам, было первым шагом. Жаль, что ей вновь придется встречаться с журналистом, увертываться от внешне невинных, но содержащих подтекст вопросов, выражаться осторожно, на случай, если фраза будет вырвана из контекста, отчего ее значение исказится. В шестидесятые годы она быстро освоила правила этой игры, но сейчас отвыкла, постоянно находясь в окружении надежных людей, не расставляющих ловушек на ее неосторожный язык.

Звонок Малтрэверса из редакции несколько рассеял ее опасения. Хотя его единственной целью было договориться о встрече, они проговорили с полчаса. Иронизируя над собой, он сразу же признался, что был увлечен ею в юности, и сделал тонкие замечания о ее фильмах. Он обнаружил осведомленность в вопросах актерского мастерства, и выяснилось, что он пишет пьесы, а его подруга — актриса.

— Вы говорите не так, как принято у журналистов, — заметила она. По крайней мере, у тех, с которыми мне доводилось встречаться.

— В зоопарке тоже бывают прирученные звери, — возразил он. — Одна из причин, почему я оставил это занятие, это то, что я не был готов кусать людей достаточно больно.

Договорившись встретиться с ним через пару дней, она испытала некоторое облегчение. Телефонный разговор с Ричардом Томлинсоном, драматургом, у которого Малтрэверс также брал интервью для «Кроникл», разубедил ее еще больше. Томлинсон рассказал Дженни о репутации Малтрэверса, который не был автором бестселлеров, но имел достаточно много почитателей. Кроме того, заслуживала уважения его способность сохранить конфиденциальность некоторых известных ему сведений. Дженни согласилась, что, может быть, он представляет собой тот не существующий в природе тип журналиста, контакты с которым не таят в себе угрозы. На самом деле такой тип — скорее редкость, чем уникум, но в своей жизни она сталкивалась только с тем, что журналисты никогда не давали фактам выстроиться в хорошую историю.

Малтрэверса, открывшего дверь в квартире на Копперсмит Роуд, приветствовал высокий пронзительный голос, доносящийся из гостиной.

— Хелло. Меня зовут Бабблз. Посмотрите, что я могу сделать с этой противной грязной посудой. Только посмотрите на это!

Он пересек холл и остановился в дверях. Тэсс держала стакан с очень большой порцией шотландского виски (было еще четыре часа), и ее глаза горели сумасшедшим блеском.

— Видите? — взвизгнула она. — Как они блестят, в них можно смотреться, как в зеркало!