Помоги проекту - поделись книгой:
Борису было известно, что в государстве, начиная с царя Феодора, признают Димитрия наследником престола и имя его поминалось в церквях.
Ненавидящий добро дьявол, видя, что царь Феодор и царевич Димитрий, ни о чем земном не радеют, и, не в силах их искусить, решил вложить в сердце Бориса гордый помысел — быть властелином на Руси.
Тревожась за свое будущее, обольщаемый мечтами о власти, Борис Годунов стал действовать против царевича, как против личного врага, желая избавиться от законного наследника русского трона.
Для осуществления преступного замысла Борис Годунов решил удалить царевича от московского царского двора. Вместе с матерью — вдовствующей царицей Марией Феодоровной и ее родственниками царевич Димитрий был отправлен в свой удельный город Углич.
Стараясь избежать кровопролития, Борис Годунов пытался сначала оклеветать юного наследника престола, распустив через своих приверженцев лживые слухи о мнимой незаконнорожденности царевича и запретив поминать его имя во время богослужений.
Поскольку эти действия не принесли желаемого, коварный Борис прибег к распространению новых вымыслов: будто бы Димитрий с юных лет уже являет в себе наследственную суровость государя, своего отца.
Но все это казалось Борису недостаточным. Он не мог рассчитывать на царский престол, пока жив Димитрий, а потому решился погубить царевича. Попытка отравить юного царевича с помощью Василисы Волоховой, кормилицы Димитрия Иоанновича, не увенчалась успехом: смертоносное зелье не повредило отроку.
Тогда через своего сообщника Андрея Клешнина Борис отыскал знакомого дьяка Михаила Битяговского, взявшегося собственноручно умертвить царевича. Борис послал Битяговского в Углич с его сыном Даниилом и племянником Никитой Качаловым, будто бы для управления хозяйством вдовствующей царицы. Там Битяговский поручил Волоховой вывести в назначенное время царевича во двор.
В субботу боярыня мамка Волохова позвала Димитрия гулять во двор. Кормилица Ирина, как бы предчувствуя, удерживала царевича во дворце, но мамка силой вывела его из горницы в сени, к нижнему крыльцу, где уже были Осип Волохов, Данило Битяговский и Никита Качалов.
Волохов, взяв Димитрия за руку, сказал:
— У тебя новое ожерелье, государь?
Кроткий агнец, подняв голову, тихим голосом отвечал:
— Это старое ожерелье.
И Волохов полоснул его ножом по шее, но не задел гортань. Кормилица напала на него и начала кричать. Убийца бросил нож и побежал, но Данило Битятовский и Никита Качалов начали бить кормилицу, отняв у нее отрока, дорезали и сбросили его вниз с лестницы.
В это время на крыльцо вышла царица и стала кричать. При виде страшного злодеяния пономарь соборного храма, запершись на колокольне, ударил в набат, созывая народ. Сбежавшиеся со всех концов города люди отомстили за невинную кровь восьмилетнего отрока Димитрия, самочинно расправившись с жестокими заговорщиками.
В Москве узнали об убийстве царевича, и сам царь хотел отправиться в Углич для расследования преступления, но Годунов под разными предлогами удержал Феодора Иоанновича в Москве.
Через своих людей князя В. И. Шуйского, окольничего Клешнина и дьяка Вылузгина, посланных в Углич для судебного разбирательства, Борис Годунов сумел убедить царя в том, что его младший брат якобы страдал падучей болезнью и умер нечаянно, упав на нож.
Царица мать, обвиненная в недосмотре за царевичем, была сослана в отдаленный монастырь святого Николая на Восхе, по ту сторону Белого озера, и пострижена в иночество с именем Марфы. Братья ее были сосланы в заточение. Жители Углича за самовольную расправу с убийцами одни были казнены, другие сосланы на поселение в Пелым, а многим урезали языки.
Казалось, все забыто. Но глас Божий — глас народа: возникла народная молва об усопшем царевиче, и глухой ропот все возрастал. Несмотря на приговор бояр и указ царя, никто не верил князю Шуйскому. И сам князь Шуйский пятнадцать лет спустя, увенчанный наследственным венцом Димитрия, писал в окружных грамотах народу, что «за грехи всего христианства православного великого государя царевича Димитрия Иоанновича не стало, убит же он, как непорочный агнец в Угличе». Перед всей Россией свидетельствовал, что «царевич Димитрий Иоаннович, по зависти Бориса Годунова, яко овча незлобливо, заклася».
И патриарх Иов в грамоте писал: «Прият заклание неповинно от рук изменников своих». И патриарх Ермоген в сказании об убиении царевича, и многие российские и иностранные современники — все единодушно говорили, что царевич убит по тайному приказанию Годунова. Ложь, прикрывающая убийц, стала явной, когда в 1606 году открыли гроб царевича, и нашли, что «в левой руке царевич держал полотенце, шитое золотом, а в другой — орехи», в таком виде его и постигла смерть. Царевич Димитрий был погребен в Угличе в дворцовом храме в честь Преображения Господня.
Но Господь, смотрящий не на лица, а на помыслы, произнес устами пророка Исаии: Мне отмщение, и Аз воздам (Рим. 12,19). И устами иного пророка: «Что грех отцев взыщет на сынех до третьего и четвертого рода, милость же Его на тысячи родов» (Исх. 20, 5—6).
Он посетил всех, причастных к смерти Димитрия. Одним именем мнимо воскресшего отрока Лжедмитрия поражен сам Борис на престоле и все его семейство. И царь Василий Шуйский, ближайший судья в смерти царевича, низложивший первого Лжедмитрия, сам низложен с престола во время смуты Лжедмитрия второго. И опять тень царевича оказывается сильнее царя на престоле: Шуйский невольно пострижен, как бы за невольное пострижение матери царевича и, как братья ее Нагие, терпит он с братьями долголетние узы и скончается в плену со всем своим родом, некогда столь могущим.
Уже в царствование Бориса Годунова у гробницы благоверного царевича Димитрия стали совершаться исцеления больных. При патриархе Ермогене святые мощи страстотерпца были обретены нетленными и перенесены в собор во имя Архистратига Михаила в Москве митрополитом Ростовским и Ярославским Филаретом, отцом будущего царя Михаила Феодоровича Романова.
Русская Церковь благоговейно чтит память святого царевича Димитрия.
Глубокая вера, что злодейская рука убила только тело святого царевича, а святая душа предстоит престолу славы Царя Небесного, превращает день заклания в праздник — в «царевичев день». День убиения святого царевича это день его небесной радости, и свою небесную радость он сообщает детям, пришедшим на его праздник.
Святитель Димитрий Ростовский составил житие и описание чудесных исцелений по молитвам святого царевича Димитрия, из которого видно, что особенно часто исцелялись слепые.
В Угличе, на месте убиения святого царевича Димитрия, был построен храм его имени, который в народе получил название «церковь царевича Димитрия на крови». В этом храме хранилось рукописное житие благоверного царевича, написанное святителем Димитрием, митрополитом Ростовским.
Во время Отечественной войны 1812 года святые мощи благоверного царевича Димитрия были спасены от поругания священником московского Вознесенского женского монастыря Иоанном Вениаминовым, который вынес их под своей одеждой из Архангельского собора и спрятал в алтаре, на хорах второго яруса соборного храма в Вознесенском монастыре.
После изгнания французов святые мощи были торжественно перенесены на прежнее место — в Архангельский собор.
Детство преподобного Сергия
Преподобный Сергий родился в селе Варницы, под Ростовом, в семье благочестивых и знатных бояр Кирилла и Марии.
В Житии Преподобного Сергия рассказывается о том, что во время Божественной литургии еще до рождения сына, праведная Мария и молящиеся слышали троекратное восклицание младенца, которого впоследствии назвали Варфоломеем.
С первых дней жизни младенец всех удивил постничеством, по средам и пятницам он не принимал молока матери, в другие дни, если Мария употребляла в пищу мясо, младенец также отказывался от молока матери. Заметив это, Мария вовсе отказалась от мясной пищи.
В семилетием возрасте Варфоломея отдали учиться вместе с двумя его братьями старшим Стефаном и младшим Петром. Братья его учились успешно, но Варфоломей отставал в учебе, хотя учитель и помногу занимался с ним. Родители бранили ребенка, учитель наказывал, а товарищи насмехались над его неспособностью. Тогда Варфоломей со слезами взмолился к Господу о даровании ему способностей.
Однажды отец послал Варфоломея за лошадьми в поле. По дороге он встретил Ангела в иноческом образе: старец стоял под дубом среди поля и совершал молитву. Варфоломей подошел к нему и, преклонившись, стал ждать окончания молитвы старца. Тот благословил отрока, поцеловал и спросил, чего он желает. Варфоломей ответил:
— Всей душой я желаю научиться грамоте, Отче святой, помолись за меня Богу, чтобы Он помог мне познать грамоту.
Инок исполнил просьбу Варфоломея, вознес свою молитву к Богу и, благословляя отрока, сказал ему:
— Отныне Бог дает тебе, дитя мое, уразуметь грамоту, ты превзойдешь своих братьев и сверстников, — при этом старец достал сосуд и дал Варфоломею частицу просфоры, — возьми, чадо, и съешь, сказал он. Это дается тебе в знамение благодати Божьей и для разумения Святого Писания.
Старец хотел удалиться, но Варфоломей просил его посетить дом родителей. Родители с честью встретили гостя и предложили угощение. Старец ответил, что прежде следует вкусить пищи духовной, и велел их сыну читать Псалтирь. Варфоломей стал стройно читать, и родители очень удивились. Прощаясь, старец пророчески предсказал о Преподобном Сергии:
— Велик будет ваш сын пред Богом и людьми. Он станет избранной обителью Святого Духа.
С тех пор святой отрок без труда читал и понимал содержание книг. С особым усердием он стал углубляться в молитву, не пропуская ни одного Богослужения. Уже в детстве он наложил на себя строгий пост, ничего не ел по средам и пятницам, а в другие дни питался только хлебом и водой.
Детство преподобного Серафима
Батюшка Серафим был родом из губернского города Курска, где его отец, Исидор Мошнин, имел кирпичные заводы и занимался строительством церквей и домов.
Исидор Мошнин слыл за чрезвычайно честного человека, усердного к храмам Божьим и богатого, именитого купца. За десять лет до своей смерти он взялся построить в Курске новый храм во имя преподобного Сергия по плану знаменитого архитектора Растрелли.
Впоследствии этот храм был сделан кафедральным собором. В 1752 году состоялась закладка храма, и, когда нижняя церковь с престолом во имя преподобного Сергия была готова, благочестивый строитель, отец великого старца Серафима, скончался.
Передав все состояние свое доброй и умной жене Агафье, он поручил ей довести дело до конца.
Мать отца Серафима была тоже благочестива, она помогала бедным, в особенности сиротам и неимущим невестам. Агафья Мошнина в течение многих лет продолжала постройку Сергиевской церкви и лично наблюдала за рабочими. Наконец, храм был окончательно отделан. Работа была проделана так хорошо и добросовестно, что семейство Мошниных приобрело особое уважение среди жителей Курска.
Отец Серафим родился в 1759 году, 19 июля, и был наречен Прохором. Ему было три года, когда умер его отец. И ребенка воспитала добрая и умная матушка, которая учила его своим примером. Жизнь ее проходила в молитве, посещении храмов и в помощи бедным.
То, что Прохор был избранником Божьим, видели все духовно развитые люди и тем более не могла не почувствовать этого мать. Так однажды, осматривая строение Сергиевской церкви, Агафья Мошнина вместе со своим семилетним Прохором дошла до самого верха строившейся колокольни. Там мальчик перевесился через перила, чтобы посмотреть вниз, и по неосторожности упал на землю. Испуганная мать в ужасе сбежала с колокольни, думая найти своего сына разбившимся, но, к несказанной радости, увидела его целым и невредимым. Дитя стояло на ногах. Мать слезно благодарила Бога за спасение сына и поняла, что Прохор охраняется особым Промыслом Божьим.
Прохору исполнилось десять лет, он отличался крепким телосложением, остротой ума, хорошей памятью, кротостью и смирением. Его начали учить церковной грамоте, и Прохор взялся за дело с охотой, но вдруг сильно заболел, и даже домашние не надеялись на его выздоровление. Во сне Прохор увидел Пресвятую Богородицу, Которая обещала посетить его и исцелить от болезни. Проснувшись, он рассказал об том матери.
Вскоре на одном из крестных ходов несли по городу чудотворную икону Знамения Божьей Матери по той улице, где был дом Мошниной. Пошел сильный дождь. Чтобы перейти на другую улицу, крестный ход направился через двор Мошниной. Агафья вынесла больного сына во двор и приложила к чудотворной иконе. С этого времени Прохор стал поправляться и скоро совсем выздоровел. Так исполнилось обещание Царицы Небесной посетить отрока и исцелить его.
С восстановлением здоровья Прохор продолжал успешно свое обучение: читал Часослов, Псалтирь, выучился писать, полюбил Библию и духовные книги.
Старший брат Прохора, Алексей, имел свою лавку в Курске, и малолетнего Прохора приучали к торговле в этой лавке. Но к торговле и барышам не лежало его сердце. Молодой Прохор каждый день до работы посещал храм Божий, вставал раньше других и спешил к утрене и ранней литургии.
В то время в Курске жил юродивый, имя которого теперь забыто. Прохор с ним познакомился и всем сердцем прикипел к юродивому. Последний в свою очередь возлюбил Прохора и еще больше расположил его душу к благочестию и уединенной жизни.
Его умная мать все примечала и душевно радовалась, что ее сын так близок к Господу. Редкое счастье выпало Прохору иметь такую мать и воспитательницу, которая способствовала его желанию выбрать себе духовную жизнь.
Через несколько лет Прохор стал заговаривать о монашестве и осторожно старался разузнать, не будет ли мать против того, чтобы ему пойти в монастырь. Он, конечно, заметил, что добрая его воспитательница охотнее хотела бы отпустить его, чем удержать в мире. От этого в его сердце еще сильнее разгоралось желание монашеской жизни. Тогда Прохор начал говорить о монашестве со знакомыми людьми, и во многих он нашел сочувствие и одобрение.
Воспоминания о преподобном Серафиме
Не помню за давностью, почему мои родители отправились в Муромские леса, в Саровский монастырь, забрав с собой всю громадную семью и чуть ли не всю дворню.
При входе в длинную, низкую монастырскую трапезную нас, детей, охватила легкая дрожь, не то от сырости, не то просто от страха. Монах, стоя за аналоем, читал Жития Святых. Почетные гости сидели в глубоком молчании за длинным столом. Лениво ели «почетные», брезгливо черпая деревянными ложками из непривычной для них общей чаши. Крестьяне за другим столом усердно хлебали вкусную монастырскую пищу. Те и другие молчали. Под тускло освещенными сводами раздавался только монотонный голос чтеца да сдержанное шарканье по каменному полу туфель служек, разносивших кушанье в деревянных чашках и на деревянных лотках.
Отца Серафима у служб не было, и народ прямо из церкви повалил к тому корпусу, в котором находился монастырский приют отшельника. К богомольцам примкнула и наша семья. Мы долго шли под сводами нескончаемых темных переходов. Монах со свечой шел впереди.
— Здесь, — сказал он и, отвязав ключ от пояса, отпер замок, висевший у низенькой узкой двери, вделанной вглубь толстой каменной стены. Нагнувшись к двери, старик проговорил обычное в монастырях приветствие: — Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас.
Но ответного: «Аминь», как приглашения войти, не последовало.
— Попробуйте сами, не откликнется ли кому из вас, — сказал старик, обращаясь к богомольцам.
Обычный возглас у закрытой двери повторил и мой отец, и другие, пробовали женщины и дети.
— Может быть вам, Алексей Нефедович, — робко пригласила мать высокого господина в гусарском мундире, человека еще молодого по гибкости стана и блеску черных глубоких . глаз, старца же по седине в усах и по морщинам, бороздившим высокий лоб.
Алексей Нефедович Проку дин быстро прошел к двери, нагнулся к ней и с уверенностью друга дома, с улыбкой мягко проговорил знакомым нам грудным голосом:
— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас.
Но и на этот раз ответа не было.
— Коли вам, Алексей Нефедович, не ответил, стало быть, старца-то в келье нет. Пойти разве, понаведаться под окном, не выскочил ли он, как послышался грохот наш на дворе.
Мы вышли за седеньким вожатым, и, обогнув угол корпуса, очутились на небольшой площадке, под самым окном отца Серафима. На площадке между двумя древними могилами действительно оказались следы от двух, обутых в рабочие лапти ног.
— Убег, — озабоченно проговорил седенький монах, смущенно поворачивая в руках ненужный теперь ключ от опустевшей кельи, — эхма, — глубоко вздохнул он, смиренно возвращаясь к делу своего послушания вожатого богомольцев по монастырской святыне.
Толпа их уже теснилась около стоявшей поодаль древней могилы с чугунным гробиком поверх земли, вместо памятника. Кто, крестясь, прикладывался к холодному чугуну, кто сгребал из-под гробницы сыпучий песок в угол шейного платка. Три раза перекрестившись, монах поклонился перед древней могилой до самой земли. До земли же за ним поклонился и весь народ.
— Отец наш Марк, — начал инок свой обычный монастырский сказ, — спасался в этих самых лесах, когда еще только обустраивалась обитель наша. Супостаты лесные, грабители окаянные, не раз калечили его в бору, выпытывая от него место, где зарыты будто бы монастырские сокровища, и, наконец, с досады вырвали у него язык. Десятки лет жил затем мученик в бору уже невольным молчальником. И вот за все терпение его при жизни дает теперь Господь гробнице его чудодейственную силу. Как вы знаете, много уже чудес творилось над этой могилой, а мы, недостойные его братья, поем здесь панихиды, выжидая, когда Богу угодно будет явить из-под спуда его святые мощи.
Толпа богомольцев почтительно расступилась, прервав речь монаха: шел сам игумен с певчими служить обычную воскресную панихиду над могилой давно усопшего брата.
После панихиды отец игумен благословил нас, богомольцев, отыскивать отца Серафима в бору:
— Далеко ему не уйти, — утешал игумен, — ведь он, как и отец наш Марк, сильно покалечен на своем веку. Сами увидите: где рука, где нога, а на плечике горб. Медведь ли его ломал, люди ли били… ведь он что младенец, не скажет. А все-таки вряд ли вам отыскать его в бору. В кусты спрячется, в траву заляжет. Разве только откликнется на детские голоса. Собирайте детей-то побольше, да чтоб вперед вас шли.
Весело было сначала бежать нам одним без присмотра и без надзора, бежать по мягкому, бархатному сыпучему песку. Нам, городским детям, то и дело приходилось останавливаться, чтобы вытрясти мелкий белый песок из прорезной туфельки. Деревенские же «босоножки», посмеиваясь, кричали нам на ходу:
— Чего не разуетесь? Легче будет.
Поделиться книгой: