Домоправительница как-то фальшиво улыбнулась, точно Макс попросил вместо ужина станцевать им тут стриптиз, и быстро-быстро закивала.
– Конечно-конечно! И ужин с Тимофеем соорудим, и наливочки, вашим дедом деланной, достанем. Только одна беда. Мы же тут не живем. В девять вечера уходим, а в семь утра снова тут как тут. Поэтому вы, как отужинаете, посуду на столе оставьте. А я утром приду и все помою.
– Да куда же вы пойдете по такой погоде? – вяло попытался отговорить ее нотариус.
– У нас машина в гараже, – подтвердил Тимофей серьезность намерений супруги. – До деревни всего с десяток километров. К тому же скоро стихнет, дай бог.
– Внучка у нас одна дома. Хоть и десятый год, а одну никак нельзя на ночь бросить, – чуть ли не взмолилась Зоя Павловна.
– Да ладно. Ладно! Никто не заставляет. Главное, сейчас покажите, где нам кости бросить, гм… – Макс, видя ставшее и без того озадаченным лицо домоправительницы, поспешил исправиться. – Комнаты наши покажите и ужин сообразите. А потом – свободны.
Дважды эту парочку просить не пришлось. Тимофей тут же скрылся за дверями, и вскоре с кухни потянулись аппетитные запахи, а Зоя Павловна выудила из карманов широкой юбки внушительную связку ключей и позвала всех на второй этаж, не забывая поторапливать гостей напутствиями.
– Свет ближе к ночи должны включить, если только этим дурацким тополем линию не оборвало. А так у нас все на газе. Кухня на газе, отопление тоже на газе. Тима хотел светильники газовые повесить, да с хозяином так получилось. Не до обустройства. А вообще свет тут почти всегда без перебоев. Только во время гроз отключают иногда. Но я вам подсвечники организую в гостиной, а в спальнях они и так есть. Вроде как антураж… Ну вот и гостевые комнаты.
Она принялась одну за другой открывать двери, запуская гостей: Игорь Эдуардович, Аристахов, Лиза, безучастно поглядывающая на стихающую грозу, Володя – не то водитель, не то охранник. Когда коридор опустел, домоправительница указала Максиму на последнюю распахнутую дверь.
– Максим Александрович, а это хозяйские апартаменты. Раньше здесь жил ваш прадед, потом Сашенька, царствие ему небесное, а теперь ваш черед.
– Вы это так сказали, словно я тут не жить должен, а дуба врезать! – криво усмехнулся Макс.
Домработница посмотрела на него серьезными, круглыми, как у совы, глазами и фальшиво тоненько рассмеялась.
– Да скажете тоже, Максим Александрович! Живите и здравствуйте. Долгих лет вам и нам с вами!
– Вообще-то я буду хозяином этого поместья до аукциона! – на этот раз Макс остался предельно серьезен. Ему кажется или эта парочка знает больше, чем говорит?
– Да. Я слышала. На кладбище. И тут… из разговора поняла… – женщина скомкала беседу, заторопилась и сунула ему в руку ключ. – Это ваш. А я пойду, помогу Тимофею ужин готовить. Только… пообещайте, что не будете пытаться открыть запертые комнаты, дверь на третий этаж и подвал. Там давно никто не убирался. Много пыли и старой утвари, но если хотите, я завтра везде наведу порядок.
– Спасибо. Я понял. – Макс вдруг расхотел с ней общаться. Да и вообще со всеми. Сжав ключ, он вздрогнул, почувствовав укол. На миг разжав ладонь, коснулся медного шипа, выпиравшего из цветка трилистника, смазал пальцем каплю крови. Вдруг почувствовав беспричинный гнев, шагнул в комнату и с треском захлопнул дверь перед носом у домоправительницы.
В следующую минуту его настигла непонятная слабость. Глаза закрывались, точно от снотворного. Даже не разглядев доставшиеся ему апартаменты, Максим рухнул на стоявший у двери диванчик и провалился в очередное непонятное беспамятство.
Доктор, вызванный к графине, выскочил из дверей так скоро, точно его черти гнали. Вслед ему неслась отборная брань. Подслушивающие под дверью горничная и кухарка едва успели отскочить, иначе помощь эскулапа потребовалась бы их любопытным головкам.
– Это немыслимо! – возмущался доктор, промокая вспотевший лоб батистовым платочком и на ходу застегивая объемный саквояж. – Обвинить меня в шарлатанстве. Я, знаете ли, оскорблен!
Тоненькая, что тростинка, горничная прижимала ладошки ко рту и крутила головой из стороны в сторону. А кухарка уже помогала доктору одеться, накинув на него пальто, точно хотела поймать, как зверя, сетью, и стряхивала с него невидимые пылинки.
В покоях графини тем временем наступила тишина, но доктор все не унимался.
– Только подумайте, – у него никак не получалось попасть в рукава. Мужчина крутился и извивался, но попытки оставались тщетными. – Меня назвать неучем и ветеринаром. Ветеринаром!
– Ай, как нехорошо получилось! – хлопотала кухарка, помогая разъяренному доктору. – Вы уж не серчайте на Дмитрия Алексеича, он ведь не со зла. Ой!
– Вы на что намекаете? – доктор уставился на свое отражение в большом, в человеческий рост, зеркале: сердобольная кухарка помогла ему натянуть пальто, но вот пуговицы оказались на спине. Лицо эскулапа налилось багряной краской, скулы задрожали, а на лбу выступила испарина. – Хотите еще больше меня оскорбить? Думаете, я недостаточно натерпелся?
Горничной давно и след простыл, а могучая телом кухарка и рада была бы спрятаться, да некуда. Доктор наконец-то выбрался из пут пальто и в бешенстве замахнулся для удара. Кухарка зажмурилась, но ничего не произошло. Открыв глаза, она увидела, что запястье лекаря сжимает здоровенная ручища великана. Ей вдруг показалось, что лапка доктора сейчас переломится, но губы невольно растянулись в улыбке: до чего нелепо он смотрелся, стоя на цыпочках и тихонько попискивая, точно куренок, которого выбрали для супа.
– Немедленно отпусти меня, мужлан! – наконец заверещал доктор. – В этом доме все сумасшедшие! Вам всем нужно в психиатрическую клинику!
Великан ослабил хватку, и доктор едва не грохнулся на колени. Зато саквояж его раскрылся, и по полу покатились склянки, пилюли, разлилась какая-то остро пахнущая, вязкая жижа.
– Я этого так не оставлю, – продолжал распаляться он, собирая свое добро. – Так и знайте!
– Захар Иваныч, – прошептала на ухо великану кухарка, – он ведь не шутит. Как бы нам теперь худо не было.
Захар поежился, но не от страха, а от смущения. Он так и не привык, что в графском доме его называли по имени-отчеству. Это никогда Захару не нравилось, особенно слышать свое полное имя от кухарки, которая ему в матери годилась.
– Ты еще здесь, пиявка медицинская? – в прихожую вышел высокий, слегка сутулый мужчина. Длинные посеребренные сединой волосы были стянуты в хвост, а холодный взгляд блеклых, словно неживых глаз пробирал насквозь. – Я ведь велел тебе убираться.
Голос тихий, спокойный, но от спокойствия этого мурашки бегут по телу. Уж лучше бы орал, как давеча. Захар не понимал, почему боится этого человека. Вреда он ему причинить не сможет, Захар его одной рукой в бараний рог скрутит, но как глянет граф своими рыбьими глазищами, так ноги подкашиваются.
– Сумасшедший дом! – выпалил напоследок доктор. – Вы тут все сумасшедшие! Одна только Мария Федоровна мученица: за вас всех пострадала!
– Не сметь говорить о моей жене так, будто она уже покойница!
Захар едва удержал графа, который чуть не кинулся на докторишку, а кухарка вовремя вытолкала его за дверь.
– Захар, иди за мной. – Граф даже не обернулся, отдавая приказ.
В кабинете графа всегда царил полумрак. Окна задрапированы плотными портьерами, свет люстры под потолком лишь едва рассеивал темноту. Доктора много раз предупреждали графа об опасности потери зрения при таком освещении, но тот и слышать ничего не хотел. Для работы с бумагами Дмитрий Алексеевич ставил по двум сторонам от себя канделябры с чадящими свечами.
Захар по заведенному уже правилу не сразу прошел к столу вместе с хозяином, а выждал некоторое время и резко толкнул дверь, убеждаясь, что никто не подслушивает. Он много раз так отгонял прислугу, которая страсть как любила посплетничать. А где самые интересные сплетни? Конечно, в хозяйском кабинете.
– Захар, полно тебе, – скривившись, что при зубной боли, выговорил граф. – Просил ведь не устраивать балаганов. Я уже не на службе, и скрывать мне нечего. Лучше бы за своими людьми присматривал так, как за мной. Опять на Митьку бумага от полицаев пришла.
Захар сжал кулаки. Граф, заметив это, поднял вверх ладонь, призывая успокоиться, и кивнул на стул.
– Это не моя печаль, но все же ты бы присмотрел за сорванцом. Уже не таясь народ дурит. Купчиху Поромошкину откачивать пришлось после его фокусов. Уж не знаю, что он там вытворяет, но она самолично ему свой кошель отдала, да еще расцеловала, что родного. Очень на гипноз похоже, да кто бы его научил этому?
– Да брось, Дмитрий Алексеич! Какой гипноз? Кровь в нем цыганская бурлит, вот и вытворяет всякое. Цыгане ведь только тем и промышляют, что народ дурят. Наговорил, небось, ей пошлостей, а она и растаяла. Поромошкина, это всем известно, больно до мужского пола охочая. А Митьку я лично выпорю, выбью из него эту дурь.
Граф усмехнулся и покачал головой.
– Но я тебя не для того позвал, чтобы отчитывать пацаненка за шалости. Дело у меня к тебе сугубо личное и важное.
– Говори, Дмитрий Алексееич, все сделаю.
– Мария Федоровна совсем плоха, да ты и без меня это знаешь. Сегодняшний эскулап был последний, который переступил порог моего дома, никого больше к ней не допущу. Знать срок пришел голубки моей.
Граф замолчал. Блеклые глаза его вдруг заблестели, но всего на мгновение. Мужчина быстро взял себя в руки и продолжил:
– Слух до меня дошел, что за рекой, в деревеньке, ведьма живет. Да не куксись ты. Самому противно, что говорю теперь это. Но только тебе и могу довериться, знаю, что не разнесешь по всему поместью.
– Дмитрий Алексееич, да разве ведьма поможет, когда столько докторов уже сменилось?
– Ой, Захар, не приведи господь тебе такое испытать, чтобы жену свою схоронить. Тогда бы ты понял, что тот, у кого последнюю надежду отняли, за любую помощь хватается.
Захар понимал. Потому спорить не взялся. Пообещал доставить ведьму в усадьбу.
Уходил Захар с тяжелым сердцем. Точно граф в нем змеиный клубок палкой растормошил. И копошились теперь ползучие гады, вонзали ядовитые жала в еще живую душу. И ведь не воспротивишься приказу, сам нанялся прислуживать. Так что не обессудь. Не приведешь ведьму, век себя корить будешь, что помочь мог, да отказался из-за прихоти собственной. А ежели на чистоту, так по слабости своей.
Приведешь – себя же и погубишь. До сих пор в памяти остались зеленые глазищи, да лицо белее снега январского. Обжег его тогда Варварин взгляд, как хлыстом огрел, да так, что рана внутри и по сей день кровоточила.
Варвара тогда уже совсем другой была. Вроде такая же: рыжая, глазюки русалочьи, но в этих самых глазюках такой лед и одновременно пекло, что смотреть в них страшно. Он и не смог, не выдержал. Только видел, как она на землю упала в бессилии. Степаныч со старостой помогать бросились, а Захар, что телок привязанный, стоял и пялился. Потом и вовсе деру дал, что только ветер в ушах свистел. Опомнился только на другой стороне реки, весь мокрый, вода в одном сапоге хлюпает, второй и вовсе в речке остался. Захар и сам не помнил, как реку переплыл, до моста не дошел даже. Только водица студеная пыл его не убавила, а сила неведомая толкала, заставляла бежать вперед, не обращая внимания на хлещущие по лицу ветки да острые камни под босой ногой.
Остановился Захар только у ворот усадьбы. С кованых решеток на него хитро смотрела лисья морда. Ухмылялась гадина, знала о его беде, да ей-то все нипочем.
Захар крикнул что было сил, требуя отвести его к графу. Он расшатывал ажурные ворота, едва не сорвав их с петель, пока из невысокой пристройки не выскочил мужичок, который тащил на веревке упирающуюся козу. Коза жалобно блеяла, смотрела на своего мучителя с мольбой, но тот никак не отпускал несчастную животину.
– Чего расшумелся? – бросился он к Захару. – Щас как собак спущу, будешь знать!
– А спускай, не боюсь я собак. – Захар уже начал успокаиваться, свое брала усталость. – Мне граф сказал, что на службу к себе возьмет, я вчера здесь был.
– Не бреши! – мужик дернул козу за веревку, отчего та захрипела и выкатила глаза. – На кой ты ему такой сдался? Оборванец в одном сапоге. Шел бы отсюда, пока цел.
– Пока цел, говоришь? – Захар взревел и рывком все же снял с петли тяжелую створку ворот. Если бы те не были заперты, то наверняка бы упали, придавив плюгавого вместе с козой.
– Да ты! Я вот щас как! Это же!
Мужичок никак не мог собраться с мыслями, открывал рот, как карась на берегу. Зато веревка в его руках ослабла, и коза, почуяв свободу, боднула своего обидчика чуть ниже спины и припустила галопом по утоптанной дорожке, а потом и вовсе скрылась в саду. Мужик взвыл, ухватившись за пораженное место, и побежал следом за рогатой разбойницей. Захар остался у ворот один. Покричал для порядка, но к нему так никто и не вышел. Тогда он решил сам перебраться через забор и разыскать хозяина усадьбы.
– Далеко собрался? – чей-то голос прозвучал в тот самый момент, когда Захар спрыгнул с высоченного забора на дорожку. В босой ноге вспыхнула боль, но он стерпел.
– К графу на аудиенцию, – ответил Захар, разворачиваясь к говорившему лицом. – Ой… Мое почтение, господин! Извините, что сапог один, второй я в реке потерял.
– Надо же, какие слова ты знаешь. – Перед ним стоял сам Дмитрий Алексеевич Воронцов. – Ну, проходи, раз пришел. В следующий раз не стоит для этого ворота крушить и по заборам лазать.
– Я просил плюгавого с козой, чтобы впустил, так он заартачился.
Граф смотрел на Захара водянистыми, почти бесцветными глазами, и того пробирал мороз до самых костей. Никого Захар в этой жизни не боялся, а тут колени сами подгибались. Неужели дело в этом взгляде? Точно и не живой человек на тебя смотрит, а покойник, из гроба поднявшийся. И чего он так долго разглядывает? Чай не самовар на ярмарке. Это было почти пыткой вынести его взгляд, но Захар справился и не потупился. Да что там, не моргнул даже! Граф ухмыльнулся каким-то своим мыслям и, резко развернувшись на месте, пошагал в сторону дома. Захар побрел за ним.
У самого порога Захар снял единственный сапог и швырнул в цветущий куст чубушника [1] , ему показалось невежливым входить в знатный дом в одном сапоге, уж лучше босиком.
– Вернулся, значит, – граф посмотрел на босые Захаровы ноги, – хорошо.
Захар не понимал, что от него требуется, и уже начал сомневаться в правильности своего решения. И чего он испугался, как мальчишка? Не разобрался, а сразу наутек бросился. Граф еще заладил «вернулся да вернулся», сам ведь намедни сказал, что Захар ему подходит в охранники. А теперь глаза рыбьи таращит.
Захар еще вчера Степанычу признался, что больше не хочет с артистами колесить и пришел отпроситься на вольные хлеба. Долго не мог перейти к самому главному, но потом язык сам все выдал, мол, Варвару с собой заберу в барскую усадьбу. Графу Захар сказал, что придет не один, а с невестой. Воронцов пообещал и ей местечко подыскать.
Степаныч, старый черт, долго не соглашался, говорил, что с Варвары барыш хороший идет, больно ее танцы народ любит. Обещался ночь подумать, а там и ответ дать.
Если бы Захар только знал, что нет у них той ночи, взял бы девушку в охапку да утащил бы, хоть в усадьбу, хоть в лес. Только сделанного не воротишь. Варвара свою судьбу приняла – ведьмой стала. В невесты к самому Сатане подалась. Что же ей старуха посулила, если она, не раздумывая, в черный омут кинулась? Неужели так его, Захара, не любит, что даже душу свою бессмертную выменяла, только бы с ним не быть?
Нет, к Степанычу он не вернется, там все о ней напоминает. Заработает денег в хозяйском доме да и уедет подальше. Туда, где его никто не знает и сердце больше не потревожит. А прогонит граф, так и в петлю не страшно отправиться. Все одно – жизнь его кончена.
– Где же невеста твоя? – спросил тогда граф. Захар ведь сам говорил, что не один заявится. А тут ему как кол в грудь вбили. Дыхание враз оборвалось.
– Нету ее больше. Один я, барин.
– Ну, один, так один, – легко согласился тот. – До вечера отдыхай, а потом расскажу, какая от тебя служба потребуется.
Не думал Захар, что он, детина здоровенный, будет вздыхать, что кисейная барышня. Воспоминания рухнули на него тяжеленной горой, и никак их с себя не сбросишь.
А лошадка послушно торопилась вперед, направляемая кучером Фролкой. Мимо проплыл дом старосты, где они с Варей ночь провели. Как она к нему тогда прижималась, прячась от кошмара привидевшегося! Захар ни за что не хотел ее отпускать. Тоненькая тростиночка, Варя дрожала и всхлипывала, а он едва сдерживался, чтобы не впиться в ее губы. Внутри все кипело и выворачивалось наизнанку, а приходилось держаться.
– Фрол, давай-ка притормози, дальше я пешком пройдусь. Можешь пока погулять. Понадобишься, я тебя разыщу.
– Вот спасибочки! – обрадовался парень. – Сам попросить хотел. У меня тут невеста живет, хоть повидаюсь.
Фрол махнул рукой в сторону лепившихся у реки домиков, но Захар даже не посмотрел туда, его мысли были заняты совсем другим. Он совершенно не представлял, что станет говорить Варваре при встрече. Впустит ли она его на порог? Захочет ли увидеть?
Захар и сам не заметил, как оказался у одиноко стоявшего печально знакомого дома. Все мысли тут же выскочили из головы, точно заяц, освобожденный из капкана.
Варвара стояла к нему спиной и, словно почувствовав взгляд, обернулась, вытерла рукавом лоб и убрала в сторону непослушную рыжую прядь.
Она изменилась.
Русалочьи глаза теперь смотрели не насмешливо, а словно изучая. Взгляд стал тяжелым, проникающим куда-то глубоко, куда обычному человеку ни за что не пробраться. Осанка из нескладной девичьей стала уверенной и грациозной. Степаныч сказал бы сейчас, что Варвара похожа на царицу.
Одно лишь осталось неизменно. Задорный пламень волос все так же отливал на солнце медью, а на бледном личике с раскрасневшимися от работы щеками пестрели веснушки.
Захар стянул с головы шапку. Бледное сентябрьское солнце вдруг показалось ему невыносимо жарким. Сейчас она прогонит его, и придется возвращаться в усадьбу ни с чем. Но даже если граф велит Захара сечь до смерти, он умрет счастливым. Как он мог думать все это время, что сумеет забыть свою голубку? Да хоть на край земли сбеги, от любви не укроешься.
Стоит она перед ним, а сердце в груди колотится так, что вот-вот выскочит. Взять бы ее в охапку и унести из этого чертового места. Чтобы никто их больше не нашел и не потревожил.
– Я знала, что ты придешь. – Голос любимой прозвучал колокольчиком, но все же Захарка вздрогнул от неожиданности. – Сон я видела.
Варя подошла к бадейке с водой, ополоснула руки. Уже на крыльце обернулась на мнущегося за калиткой Захара.
– Что, боишься ведьмы? – Она невесело усмехнулась. – Как надоест истуканом торчать, заходи, чаем тебя напою.
Об ноги Захара кто-то потерся. Он опустил голову и увидел жирного кота. Черный, что зимняя ночь, и наглый, как легион чертей. Зыркает на него глазами-блюдцами, мол, чего надобно: проходи или проваливай. Захар легонько отпихнул животину, на что тот выпустил когти и вздыбил шерсть, но нападать не стал, понимал, что силы не равны. Боднул лохматой башкой калитку и не спеша поплелся к дому, обернувшись у самого порога. Поддел лапой дверь и шмыгнул внутрь.
Захар решился и пошел следом.
Варвара споро накрывала на стол. Захар понял: ничего она не выдумала, на самом деле ждала. Вон и пирогов его любимых напекла. С капустой.
Ели молча. Захар все никак не мог начать разговор, исподлобья поглядывая на Варвару, а она лукаво улыбалась. Точно и не были они в разлуке, а только вчера разошлись и теперь вот снова свиделись.
– Наелся, – не спрашивала, а утверждала Варвара, отодвигая от Захара, пустую миску. – Тогда рассказывай, зачем пожаловал.
