Большая книга ужасов – 61 (сборник)

В освещенном коридоре Дина задрала майку и сама наконец взглянула. Ничего. Совсем ничего! По ощущениям – все внутренности наружу, а на вид – ни царапины. А как же кровь? Неужели ей почудилось?

– Что случилось, Дина? Пройди, не стой, что-то я ничего не вижу. Голова не кружится?

Дина почувствовала, что опять теряет сознание.

– Значит, все-таки кто-то есть, – сокрушалась Светкина мать, подталкивая Дине чашку с горячим чаем. – Я так надеялась, что она просто ушла из дома, обиделась на какую-нибудь ерунду. Думала, отсиживается у друзей. А ты… Ты не выдумываешь?

Дина глотнула кипятка и поморщилась. Бок болел немилосердно, под ребрами налился здоровенный синяк. Отделалась нелегким испугом. Светкина мать то и дело задирала Дине майку и больно щупала ребра, хоть рентген и не показал перелома.

– Видела, как вас сейчас вижу. И он не один. Этот, что на меня напал. Говорил, что не знает никакой Светки. Собаки вот – его рук дело.

– Так он ее не трогал? Может, все-таки, один? Она мне звонила тут…

– Звонила?!

– Номер определяется, а ничего не слышно. Я ору в трубку, чтобы домой возвращалась, а она молчит.

– Так во всем микрорайоне телефоны глючат! – Дина вскочила и тут же села, схватившись за бок. – Надо моей матери сказать, чтобы Светке позвонила. Или ребятам…

– Сиди. Скоро меня сменят, сама отведу тебя домой. И в старые дома зайду, чтобы дали позвонить. Жива она, я чувствую. И не могла же она звонить с того света? – Она смотрела с таким вызовом, что Дина ей поверила. Хотя последние дни она уже не знала, во что верить.

Кавказец валялся на полу с довольной мордой собаки, обожравшейся печенья. Дина кинула ему еще, и пес лениво слизнул.

– И ведь я помню, что приходила она домой! – задумчиво бормотала Светкина мать. – Тренькнул домофон, хлопнула дверь подъезда. Мы же еще железную не поставили, а сквозь картон все слышно. А потом ее на лестнице будто кто-то позвал – и все. Я ждала-ждала, вышла, покричала – нету. Решила, что мне приснилось… Часы еще встали. Смотрю на будильник: десять и десять, думаю, появится скоро…

– А кто позвал?

– Откуда я знаю? Он тихо так: «Све-ет». Может, и правда приснилось. Я после суток была.

За окном было еще темно, когда на смену пришла новая бригада. Светкина мать, как обещала, отвела Дину домой. Кавказец отконвоировал их до гаражей, а потом свернул к своему месту между боксами, вильнув на прощание пушистым хвостом.

– К Игорьку я сама схожу. А ты сиди дома.

Дина кивнула, вяло соображая, кто такой Игорек. Ах да, полицейский! Он молодой, а Светкина мать и без того делит людей на «девочек», «мальчиков», «бабушек» и «дедушек», такие они, врачи.

Отец был дома. Он не спал, сидел на кухне у окна, опершись локтями на стол и положив сверху подбородок, как бабулька-сплетница. Увидев Дину со Светкиной матерью, вышел навстречу.

– Пап, я…

– Марш домой!

Дина с удовольствием послушалась. Отец со Светкиной матерью еще разговаривали о чем-то на улице, а Динка проскользнула в свою комнату и плюхнулась на диван. Бессонные ночи уже входили в привычку. Она не заметила, как уснула.

Днем отец явился на обед вместе с Игорем. Дине пришлось поведать им о своем ночном приключении. Игорь только успевал записывать, а отец так на нее смотрел, будто сейчас набросится с ремнем. Да и понятно, она кругом виновата: вышла, когда не велено, нарвалась…

– Да! – вспомнила Дина. – Он заявил, что Светку не трогал, только собак. А Светкина мать – что Светка ей звонила, только не сказала ничего.

Игорь кивнул, типа: «Я в курсе», – и наконец положил ручку.

– Ты знаешь, что это не единственное нападение за минувшую ночь? Мальчишку на «Скорой» увезли, я еще не знаю, что с ним. Я вас очень прошу, Дмитрий Иванович, следите за ребенком. – Он смотрел на отца, как на провинившегося школьника. Можно было не сомневаться, что этот школьник всыплет Дине по первое число. – В районе очень неспокойно, я хочу, чтобы вы это поняли и не рисковали безопасностью ребенка. – Он повернулся к Дине: – В школу не пошла – молодец. И никуда больше не ходи. Запрись и сиди дома, никому не открывай. А лучше – позови друзей, только чтобы вечером их родители забрали. Это очень серьезно, я думаю, ты уже поняла. – Он молча вышел.

Хлопнула дверь, и отец тут же принялся воспитывать:

– Мне что теперь, на работу не ходить? Сидеть дома и тебя сторожить?

Только этого не хватало, но Дина предпочла смолчать.

– Когда ты поймешь наконец мозгами своими, что выходить ночью на улицу опасно?! Куплю я тебе псину! Двух куплю! Нормальных, рабочих, будешь с ними на охоту ходить, когда этого маньяка отловят!

– Зачем на охоту? На кого?

– На птицу. Я сказал! – Он встал и вышел, тяжело топая. Из коридора уже вернулся и добавил: – Пропадешь, сама будешь виновата.

Возразить было нечего. Отец ушел на работу, а Дина плюхнулась на диван, думать. Ногой она включила компьютер, но Интернета по-прежнему не было. Не работал телефон, а мобильник на все попытки позвонить отвечал белым шумом. Отчего-то Дину не удивляло такое положение вещей. Во всех фильмах так: если случается что-то страшное, первым делом отрубается связь. Без телефона ты один: ни на помощь позвать, ни своих предупредить. Интересно, что с тем парнем, который в больнице, и догадается ли прийти к ней Даша с компанией. Нашел ли Пушистик бабку, как обещал, и что делать ей, Дине, здесь одной и без связи?

Друзья не подвели, пришли сразу после школы. Даша и Пушистик, а с ними – чокнутая бабка Пушистика. Кажется, она по-своему поняла Судакова и решила конвоировать повсюду внука и его одноклассницу.

Динка вышла навстречу, и Пушистик оглоушил ее вместо «Здрасьте»:

– Про Лысого слышала? В больнице лежит. Вчера Дашку проводил, от подъезда пяти шагов не отошел. Хорошо, Дашка из окна углядела, напустила отца…

– Ты видела его? Мелкий, в дурацких мокасинах? Или этот, «маньяки СССР»?

Дашка покачала головой:

– Высокий и с усами. Дина, он не один. И не двое, и не трое. Больница сгорела. Понимаешь: боль-ни-ца!

– А я им говорю: идем по домам, нечего шляться после школы! – вставила бабка Пушистика. – Так нет заладили: «К Дине, к Дине»…

– Хорош, ба, мы по делу!

– Да! – вспомнила бабка. – Собирайся, поехали к Елене на поклон.

– К той бабульке, помнишь? – вставил Пушистик.

Дине объяснять не требовалось. Она быстро зашнуровала кеды и объявила, что готова.

Во дворе их ждал побитый жизнью «Матиз» бабки Пушистика. Гордый Пушистик уселся на переднее сиденье и всю дорогу болтал, какая замечательная эта Баблена и как она всех спасет:

– Когда больничка сгорела, в поселке начали твориться странности. Кто в лесу заблудится, кто видел что-то странное. И Баблена (тогда еще просто Лена) пробралась ночью на пепелище. «Это, – говорит, – нечистое место, все из-за него». Никто не видел, что она там делала, но утром ее на том месте нашли без сознания и седую. Она чуть постарше нас была, они с бабушкой только медучилище закончили…

Замечательная Баблена жила за городом, в соседнем поселке, который так и остался поселком, а не превратился в новый микрорайон. Ее аккуратненький ярко-синий домик стоял у самой реки. На берегу перекрикивались мальчишки и бабульки полоскали белье. Пушистик ловко выскочил на ходу и открыл ворота во двор. Бабка его запарковала машину прямо перед дверью и, не успев выйти, завопила:

– Елена! Принимай гостей!

На крыльцо тотчас вышла Елена и бросилась обнимать бабку Пушистика, приговаривая «сколько лет, сколько зим» и что там еще говорят в таких случаях. Бабка как бабка. Как тысячи других. Если бы Дина увидела ее на улице, не запомнила бы. А Елена между тем недоуменно глянула на ватагу школьников и о чем-то тихо спросила бабку Пушистика.

– Дело у нас к тебе, Еленпетровна, – ответила та вслух. – Вот так надо. – Она провела по горлу ребром ладони, и тут же Еленпетровну как подменили.

– Нет, – коротко сказала она и ушла в дом. За ней шумно щелкнул засов, тяжелый, железный.

Ребята стояли у открытой машины и ошарашенно смотрели на дверь.

– Она со странностями, – объяснила это бабка Пушистика и полезла на приступок, чтобы постучать в окно. Пушистик бросился ее страховать, и вовремя. Как только бабка Пушистика оказалась лицом к окну, наружу распахнулась рама, и визгливый старушечий голос завопил:

– Уходите!

Бабка Пушистика, получив рамой, отпрянула. Внук ее не удержал, оба рухнули на землю. Вдогонку из окна вылетело тяжелое яблоко, кое-как завернутое в бумажку.

Даша бросилась поднимать Пушистика с бабкой, а Дина подобрала яблоко. Мятая бумажка, в которую оно было завернуто, оказалась запиской:

«Они слышат нас! Читайте не вслух, запомните все и уничтожьте записку.

Я все знаю. В нашем поселке тоже не осталось собак. Я каждый день хожу в школу, пытаюсь убедить детей не гулять по одному, но они меня не слушают. Я очень хочу вам помочь, но боюсь не успеть. У них со мной старые счеты. Я живу одна и часто по ночам слышу запах горелых досок.

Сегодня, в половине двенадцатого ночи я буду сидеть на автобусной остановке у школы. С собой возьму высокую девочку в красных кедах. Надеюсь, она сильная. Если до той поры со мной что-то случится, вам придется действовать самим».

Дальше был список того, что нужно взять с собой, и какой-то адресок в Интернете. Дина молча сунула записку друзьям и уставилась на свои красные кеды.

Глава VII. Погорельцы

Вечер тянулся и тянулся. Дина дождалась с работы отца, выслушала про «Из дома ни ногой», даже уроки сделала. Под кроватью лежал настоящий намогильный крест, Даша с Пушистиком и его бабкой быстро сгоняли в палатку к ритуальщикам, Дина только до дому добежать успела. Крест поблескивал серебрянкой и выглядывал из-под кровати, как живой. Дина упихивала так и этак, но он все равно нет-нет да и попадался на глаза. Жутковатое это зрелище: крест под твоей кроватью. В конце концов, Дина натаскала газет из почтовых ящиков и хорошенько его запаковала. Стало еще хуже: теперь из-под кровати белела мумия. Без Интернета и телефона Дина не знала, куда себя деть: болталась по комнате из угла в угол, начала и отложила несколько книг, ничего не лезло в голову. В девять она уже лежала под одеялом в джинсах и прислушивалась к телику в комнате отца.

Отец тоже лег рано. Два часа Дина гипнотизировала под одеялом бесполезный телефон, который уже про себя называла «часами». В одиннадцать она потихоньку встала, достала из-под кровати шуршащий сверток, открыла окно и спрыгнула на улицу. От ветра шумно захлопнулась рама, Дина затаила дыхание: ну, как отец проснется?! Постояла, прислушиваясь: храпит. На цыпочках она отошла от окна – и бегом к остановке.

Автобус останавливался почти у самой школы, но в такое время уже не ходил. На скамеечке, вжавшись в угол, сидел кто-то в черной поблескивающей куртке, надвинув на лицо капюшон. Дина подошла и осторожно тронула за плечо.

– А? – Старушка подняла голову. Фонарь у остановки осветил белую седую челку и темно-зеленые глаза с хитринкой. У старух не бывает таких ярких глаз.

– Здравствуйте, я…

– Здравствуй, деточка. – Старушка шустро встала, низкорослая, Дине по плечо, а осанка, как у балерины. – Я Еленпетровна. А ты… Погоди, Леша говорил… Жуча?

– Дина! Вернемся живыми, убью Пушистика! Лешу то есть.

– Ну это как получится. Тебя родители-то отпустили?

– Нет.

– Правильно. Я бы тоже не отпустила. Ну пойдем, Дина. Ты все с собой взяла?

Дина показала здоровенный сверток с крестом и тряханула рюкзак, чтобы забрякало. Пушистик с Дашей сами бегали искали все по списку: нож с оплетенной ручкой, церковные свечи, мел… В общем, полрюкзака набралось.

Они быстро шли через пустырь к лесу, старушка не отставала. Дина не хотела включать фонарь, помня о своей находке на этом пустыре, и то и дело спотыкалась на мелких ямках. Запах гари навязчиво стоял в ноздрях. Кажется, он был уже везде. Под ногами шуршала трава и мелкий мусор, а Дине все казалось, что кто-то за ними идет. Она даже оборачивалась несколько раз: никого. И вроде на пустыре нигде не спрячешься, а все равно кажется, что кто-то дышит в затылок.

– Ветер, – сказала Дина вслух и сама испугалась собственного голоса.

– Плохо, – отреагировала Еленпетровна. – Если он свечи задует, беды не миновать. Ты, пожалуйста, ширмочку держи хорошенько, когда начнем. Взяла что-нибудь?

Дина молча подобрала кусок шифера (на пустыре этого добра навалом). А ветер усиливался. Лес впереди шумел верхушками, листья переливались-поблескивали в темноте, будто подавая сигналы. Дина включила фонарик, и луч осветил серые стволы и канавку у самого леса. Отчего-то Дина боялась заглядывать в эту канавку, перепрыгнула, не глядя, и первая шагнула в лес.

– Погоди, деточка, я тоже возьму фонарь. – Второй луч замаячил впереди. Молчаливая эта Еленпетровна. Старухи обычно болтливые, были бы уши, а эта… Жутковато с ней.

– Вы расскажите хоть, что делать будем? Как себя вести и вообще…

– Крест разверни сейчас, – тихо приказала Еленпетровна. – И не болтай. Они слышат нас.

Дина прикусила язык. В затылок опять дыхнул теплый ветер. Или не ветер? Она обернулась – темнота. Глаза уже привыкли к лучу фонарика, и за спиной было черным-черно. Под ногами хрустела корка снега: белая дорожка, а по бокам – молодая зеленая трава. Разве так должно быть? Деревья зашумели от ветра, и впереди в лесу кто-то коротко кашлянул. Дина вцепилась в Еленпетровну, но та как будто не слышала. Шаркала по снегу, как танкетка, не поднимая ног.

– Вы слышали?

Старушка кивнула и прибавила шагу. Молчать было невыносимо для Дины. Хотелось орать, петь песни, травить анекдоты и громко смеяться, чтобы только не слышать этот чертов лес… А впереди засмеялись. Низенько, хрипловато, приглушенно, но не слишком, Дина отчетливо слышала этот смех…

Она вцепилась в газету, оборачивающую крест, и стала рвать ее и кидать под ноги, торопясь развернуть… Высвободив крест, она высоко подняла его над головой. Рукой с фонариком покрепче зацепилась за Еленпетровнин локоть и зашагала быстрее. Впереди в лучах фонариков уже можно было разглядеть глухой забор стройки.

– Ой, а как же вы полезете? Там калитка заперта…

А в лесу захохотали! Дина слышала в кино демонический хохот – не то. Здесь смеялся человек, зло смеялся. Хохот эхом разносился по лесу, так что не разобрать было, с какой стороны. Дина пустилась бежать, уволакивая за собой старушку, и одним прыжком очутилась на заборе. Еленпетровна уверенно вскарабкалась за ней.

– Прыгай, подхватишь!

Дина прыгнула, и тут же ей в руки свалилась Еленпетровна, еле успела поймать. Старушка одернула куртку и невозмутимо прошествовала к дому:

– Как полезете, как полезете… Молча, деточка! Давай здесь.

Она зашла под низкую лоджию второго этажа, там был удобный карман, чтобы скрыться от ветра. С трех сторон их закрывала стена, с четвертой Дина встала сама и воткнула в землю кусок шифера. Годится. Еленпетровна быстро выпотрошила сумки, свою и Динину. Зажгла свечи, расставила иконы, разложила какие-то сушеные травки.

– Очерти круг. – Она бросила Дине кусок мела.

Круг получился неровный: половина – мелом на бетоне, половина – на земле палочкой. Но старушка сказала: «Сойдет». Она велела Дине беречь огонь от ветра, а сама уселась на корточки перед свечами и стала что-то бормотать.

Ветер ахнул в спину. Сила его была такая, что Дину чуть не опрокинуло вперед, лицом в зажженные свечи. Но она устояла. Оперлась руками о стену, закрывая собой огонь и сжала зубы. Ветер ударил в ухо, как живой, и Дина четко расслышала смешок за спиной.

– Не оборачивайся! – приказала Еленпетровна.

А ветер бушевал. Ветер бил то в спину, то в ухо и выл как человек. Совсем рядом кто-то закричал, жутко, басом. Дина зажмурилась и твердила про себя: «Не оборачиваться, не оборачиваться». Ноздри обжег запах дыма, не того от свечек, а настоящего, какой бывает на пожарище, когда горит целый деревянный дом. Голова закружилась, из-под ладоней, больно царапнув, ушла стена, и что-то с силой ударило по лицу.

Огонь трещал в каждом углу, кроме дыма, Дина ничего не видела. И со всех сторон слышались вопли. Разноголосый вой и крики доносились и справа, и слева. Кто-то невидимый в дыму схватил Дину за ногу и держал, вцепившись стальными пальцами. При этом он хрипел, будто его душат. Да так оно и было, в дыму-то. Странно, что все еще в сознании, не угорели. Дина с силой рванулась вперед. Под ногой хрустнула доска, и пол ударил в подбородок.

– Жива?

Дина лежала в очерченном кругу. Перед самым ее лицом горели свечи, и Еленпетровна колдовала над ними, как ни в чем не бывало. Ветер шумел и бил в забытый лист шифера, но свечи горели. За спиной кто-то застонал. Дина вскочила, но старушка одернула ее:

– Не оборачивайся!

И все-таки она обернулась. По двору, освещенному единственным тусклым фонарем над подъездом, шли люди. Они появлялись из воздуха, как проявляется изображение на фотобумаге, и брели в сторону дома. На всех были обгоревшие лохмотья, и запах гари заполнил двор. На лица Дина старалась не смотреть, и все равно видела угольные ожоги и обгоревшие бороды. И все кричали. Все. На разные голоса с разных сторон, будто они до сих пор заперты в горящей больнице и не могут выйти.

Они шли прямо на Дину. Они смотрели прямо перед собой, а Дине казалось, что на нее. Она не могла оторвать взгляд, как загипнотизированная. Один споткнулся, и остальные прошлись прямо по нему, не глядя под ноги.