Василий Шульгин: судьба русского националиста

Как мы знаем, всё завершилось Февральской революцией и гибелью монархического строя[9].

Судьба Шульгина выразительна и трагична как раз в этом плане.

Он родился 1 января (в день Василия Великого по церковному календарю) 1878 года.

Отец нашего героя — профессор по кафедре всеобщей истории Киевского императорского университета Святого Владимира Виталий Яковлевич Шульгин, калужский дворянин с уходящей в глубь веков родословной, действительный статский советник, историк, автор учебников по древней, средневековой и новой истории, по которым учились несколько поколений гимназистов, гласный Киевской городской думы, член Совета городского взаимного кредита, издатель газеты «Киевлянин» (основана в 1864 году в расцвете Великих реформ). Воспитывал двоих сыновей своего рано умершего брата Николая. Для него было принципиально важным заявить свои политические взгляды в передовой статье первого номера «Киевлянина»: «Это край русский, русский, русский!» Газета выступала против украинского сепаратизма и польского интеллектуального и политического давления, в чем оставалась последовательной до самого конца.

К общей характеристике «Киевлянина» добавим следующее. Это было самое популярное издание Юго-Западного края, поначалу умеренно-либеральное, а затем более консервативное, однако не стеснявшееся критиковать действия администрации и разоблачать злоупотребления чиновников.

Профессор Шульгин умер, когда его сыну не исполнилось и года, а дочери Павла (Павлина, Лина) и Алла — были старше Василия соответственно на четырнадцать и четыре года.

Воспитателем и духовным наставником детей стал отчим, друг отца, тоже профессор Киевского университета Дмитрий Иванович Пихно. Его судьба была такой: запорожский казак, знаменитый ученый-экономист, автор многих книг, тайный советник, член Государственного совета, руководитель Киевского отдела Союза русского народа (проклинаемая либеральной прессой «черная сотня»), член Русского собрания, издатель «Киевлянина». Назначая его членом Государственного совета, Николай II сказал: «Я нахожу необходимым назначать членами Государственного совета людей русских и крепких. Таковым первым моим кандидатом является профессор Пихно — редактор „Киевлянина“. Уведомьте его об этом и передайте ему вместе с тем мою надежду, что он будет продолжать свое полезное издание и по назначению членом Государственного Совета».

Д. И. Пихно был уроженцем казачьего Чигирина, земляком гетмана Богдана Хмельницкого. Василий Шульгин выделял это обстоятельство в характеристике отчима и подчеркивал упорную натуру чигиринцев.

Д. И. Пихно в 1906 году опубликовал книгу «В осаде: Политические статьи», в которой резко осуждал революционное движение. Среди его многочисленных работ по экономическим проблемам — «Закон спроса и предложения» и «Основания политической экономии». В них он предвосхитил теорию спроса и предложения А. Маршалла. Как пишет современный исследователь А. Б. Мухин, рекомендации Д. И. Пихно относительно ведения бизнеса имели большое практическое значение, долгое время являлись своего рода руководством для предпринимателей. Докторская диссертация «Железнодорожные тарифы. Опыт исследования цен железнодорожной перевозки» тоже оказалась актуальной. В ней был обобщен опыт работы Пихно в Киевской подкомиссии по исследованию железнодорожного дела в России (там он и познакомился с С. Ю. Витте). Позже Пихно стал членом совета министра путей сообщения, подотчетного Министерству финансов, то есть вошел в узкий круг этого выдающегося государственного деятеля.

Профессор считал, что коммерческая практика, нацеленная единственно на максимизацию прибыли при любых условиях, наносит крупный ущерб торговле, промышленности и государственным финансам. По его мнению, только государство способно эффективно управлять всей железнодорожной сетью, на которой строилось все здание российской индустриализации.

После Октябрьской революции утверждалось, что газета «Киевлянин» в руках Пихно стала «погромным листком», хотя на самом деле профессор осуждал погромы и гонение на евреев. О погромах «Киевлянин» писал так: «Насилие при всяких условиях есть насилие, грабеж при всяких условиях есть грабеж». Во время процесса по делу А. Дрейфуса (принадлежавшего к роду известных французских банкиров Дрейфусов) редакция выступала в защиту обвиняемого, доказывая, что суду не пристало быть ареной политической борьбы, что идеи национализма здесь неприемлемы. Однако газета вовсе не была юдофильской и много раз критически высказывалась о роли евреев в революционной деятельности и политическом терроре.

Можно сказать, что Дмитрий Иванович воспитал Шульгина-политика.

Теперь упомянем и о третьем киевском профессоре.

Николай Христианович Бунге — уроженец Киева, дворянин, экономист, профессор и ректор Киевского университета, один из учителей цесаревича Николая, будущего императора, управляющий Киевской конторой Государственного банка, заместитель министра и министр финансов, премьер-министр. И одновременно — крестный отец нашего героя, близкий друг его отца.

Его научные представления шли от идей Адама Смита, свободного предпринимательства, конкуренции и фритредерства к умеренному протекционизму и признанию государственного участия в экономике. В книге «Очерки политико-экономической литературы» Бунге анализировал социалистические теории Р. Оуэна, Ш. Фурье, К. Сен-Симона, П. Прудона, «Капитал» Карла Маркса и был автором программы социально-экономических реформ. Вот такие реформы им предлагались — развитие частной крестьянской земельной собственности и переселенческого движения, создание рабочих союзов, привлечение рабочих к участию в прибылях предприятий.

Удивительно? В России бурно развивался капитализм, срочно требовалось понять его возможности и опасности.

Профессор Бунге не являлся социалистом, но и консерватором в духе прокурора Святейшего синода К. П. Победоносцева тоже не был. Даже странно, что такие разные люди, как Бунге и Победоносцев, одновременно были учителями Николая II.

Именно при Бунге был создан Крестьянский поземельный банк, проведены налоговые реформы, начался выкуп в казну частных железных дорог (первоначально для ускорения строительства щедро дотируемых из казны, что затем превратилось в серьезную обузу), велось строительство государственных железных дорог, утверждены первые акты фабричного законодательства. А в годы Столыпинской аграрной реформы, горячим сторонником которой был Василий Шульгин, Крестьянский банк купил, в основном у дворян, 4,6 миллиона десятин земли, из которых продал крестьянам 3,8 миллиона десятин.

Тут связь прямая: Пихно — Бунге — Столыпин — Шульгин; Пихно — Бунге — император — Шульгин.

В «Загробных заметках» Бунге, написанных для императора Николая II, предлагался проект реформирования государственного управления, направленный на борьбу с угрозой социализма. Основные положения «Заметок» выглядели революционно: предлагалось привлечь представителей земств к обсуждению законопроектов в Государственном совете, расширить полномочия местных выборных органов, создать «ответственное министерство», смягчить цензуру. Что это было, если не предложение постепенно преобразовать самодержавную империю в парламентскую монархию?

Впоследствии, когда крестник профессора Бунге Василий стал одним из лидеров Государственной думы, эти идеи либо уже были реализованы, либо взяты на вооружение оппозицией.

Поэтому Василий Витальевич Шульгин, являясь монархистом, как Пихно и Бунге, был не консерватором, а свободомыслящим человеком.

О детстве Шульгина известно немного. Его мать умерла от туберкулеза, когда ему было всего пять лет. Учился он в знаменитой 2-й киевской классической гимназии, талантами не блистал. Эта гимназия, открытая в 1834 году, размещалась на Университетском бульваре, а ее директору были подведомственны все средние учебные заведения на территории губернии.

В выпускном аттестате Шульгин из одиннадцати предметов по шести имел лишь удовлетворительные отметки, в частности по русскому языку, истории, латыни. Но это ничего не говорило о его будущем.

Потом он поступил на юридический факультет не чужого ему Киевского университета Святого Владимира и стал постигать особенности малороссийской жизни.

Киев, честно говоря, был вполне мистическим местом, помнившим исторические события, великие и страшные. Это был и великорусский город, но и польский, и малорусский, и еврейский — с какой стороны посмотреть. Сам университет внешне уже распрощался с польским влиянием или, правильнее заметить, почти распрощался. Первоначально образовательная система на Правобережной Украине была выстроена польской Эдукационной комиссией в 1773–1793 годах, потом закреплена в 1803–1813 годах опекуном учебных заведений Киевской, Волынской и Подольской губерний Тадеушем Чацким и оставалась почти неизменной до открытия университета Святого Владимира. Повсеместно преподавание (даже русского языка) велось на польском языке, за исключением Киевского народного училища. Учителями были священники, большей частью католики и униаты. И не секрет, что через школу продолжалась скрытая полонизация Правобережной Украины, некогда прерванная в результате беспримерной по жестокости борьбы запорожских казаков с поляками.

Однако и после того, как Киев и окрестности перестали быть частью Речи Посполитой, город еще долго оставался по духу и культуре польским. В 1812 году здесь обитали свыше 4300 польских шляхтичей и только около тысячи русских дворян. Хотя поляки составляли не более 10 процентов населения, они согласно имущественному цензу составляли 25 процентов избирателей.

Чацкого можно назвать теоретиком украинского сепаратизма. Шульгин прекрасно знал об этом и указывал в своей статье «Украинствующие и мы»: «…настали разделы Польши, и вот когда польские ученые заговорили об особой украинской национальности. Им хотелось доказать, что русских нет в границах погибшей Польши и что Екатерина II напрасно приказала вычеканить на медали в память разделов „отторженная возвратах“… Известный основатель Кременецкаго лицея Фаддей Чацкий в книжке: „О naswisku Ucrainy i poczatku kosakow“ („О названии Украины и происхождении казаков“. — С. Р.) выводит украинцев от укров, которые были будто бы дикой славянской ордой (horda barbarzynskih Slowican), пришедшей на Днепр из Заволжья в первые века по P. X.»[10].

По царскому указу 1833 года Волынский лицей (созданный Т. Чацким) перевели из волынского Кременца в Киев, где и был, наконец, основан университет. Это второй университет в Малороссии после Харьковского Императорского, открытого в 1804 году (и шестой по счету в Российской империи).

Среди преподавателей преобладали кременецкие профессора, в большинстве своем поляки и католики, потом к ним были добавлены русские и немцы. Так среди профессоров оказались великоросс В. Я. Шульгин, малоросс Д. И. Пихно и прибалтийский немец Н. Х. Бунге.

До 1860 года, когда зачисление поляков в университет Святого Владимира не было ограничено, именно они составляли большинство студентов. Кроме того, они дружественно относились к украинскому национальному движению, а некоторые прямо его поддерживали, считая, что с помощью украинских националистов ослабят «москалей» и укрепят свое положение.

Происходила повседневная, а оттого и привычная борьба русского влияния с польско-католическим, которая в итоге завершилась восстановлением разрушенного польской экспансией малорусского ядра и расширением его влияния на все просторы российской ойкумены.

Университет славился вольнодумством, в том числе и с польской подкладкой, его по этой причине даже закрывали, потом после чисток открывали заново.

Что еще добавить к университетской теме?

«Шульгинские профессора» не бедствовали. Ординарные профессора университета согласно Табели о рангах имели VII класс (надворный советник, подполковник), а экстраординарные — VIII класс (коллежский асессор, майор). Ординарный профессор получал годового жалованья 1200 рублей, квартирных — 150 рублей серебром, а экстраординарный — жалованье 860 рублей, квартирных — 120 рублей серебром.

Среди выпускников университета были — академик-историк Евгений Тарле, профессор-экономист Александр Билимович, профессор-психиатр Иван Сикорский (отец авиаконструктора), писатели Ярослав Ивашкевич, Михаил Булгаков, Александр Корнейчук, Максим Рыльский.

В романе «Белая гвардия» М. Булгакова одна из сцен боя юнкеров с петлюровцами в Киеве отразила трагический эпизод гибели юного сына Василия Шульгина. Впрочем, в нашем повествовании до этого еще очень далеко.

И конечно, надо сказать о самом Киеве, древнейшем городе, который император Николай I называл «Иерусалимом земли русской». Он раскинулся на днепровских кручах у большой реки со всеми своими храмами, Печерской лаврой, усадьбами, оврагами, садами, фантастически прекрасной сиренью, абрикосами, липами, кленами и каштанами.

Великий Киев, унаследовавший всю историю Руси, был несравненным местом. Он являлся образом России во всех ее чертах, начиная от европейского внешнеэкономического пути «из варяг в греки», крещения Руси князем Владимиром, расцвета древнерусских городов, Батыева нашествия, захватов литовцами, поляками, крымскими татарами до казачьих войн Богдана Хмельницкого и воссоединения с Москвой. Киев дал Российской империи Черное море, близость к Средиземноморью, несбывшуюся мечту о Проливах и волшебный византийский сон-полуявь.

Шульгин с детства жил сказочной атмосферой этого города.

В старости он рассказал писателю Олегу Николаевичу Михайлову: «Мой отчим, редактор газеты „Киевлянин“ Пихно, очень поддерживал мое увлечение историей Руси. И к окончанию учебы в университете приготовил мне воистину царский подарок: купил мне у какого-то разорившегося волынского помещика в городе Гоща большую библиотеку исторических раритетов. Я отправился по Волыни на лодке. Путешествие было романтическим. Правда, меня арестовали жандармы, приняв за австрийского шпиона, но вовремя помог отчим»[11].

В годы учебы наш герой впервые столкнулся с политической силой южнорусских евреев, которых в стенах alma mater не сказать чтобы было мало. Через много лет он вспомнил об этом в своей книге «Что нам в них не нравится», посвященной взаимоотношениям с евреями, которых он считал как народ древний более сильным и сплоченным, чем русские.

Об обвинениях Шульгина в антисемитизме поговорим отдельно, здесь же приведем его признание, относящееся к студенческому периоду.

«В своей первой юности я антисемитом не был. Во 2-й Киевской гимназии, где я воспитывался, этого духа не замечалось. Хороший товарищ был хорошим товарищем вне зависимости от того, был ли он эллином или иудеем. Не было „слепого“ антисемитизма и у нас в семье. „Киевлянин“ вел твердую линию в том смысле, что он был совершенно независим от еврейских влияний, и вместе с тем газета оставалась свободной от власти всезаслоняющих страстей. Мне кажется, что в ту эпоху, когда политическое затишье обозначало штиль перед еще не видимой бурей, то есть в начале 90-х годов, „Киевлянин“ в еврейском вопросе готов был стать на тот путь, на который я пошел в 1915 году, когда подписал так называемую „Великую Хартию Прогрессивного Блока“. Эта „акция“, как известно, была тогда мудро формулирована Милюковым так: „вступление на путь постепенного снятия ограничений с евреев…“

Антисемитом я стал на последнем курсе университета. И в этот же день, и по тем же причинам я стал „правым“, „консерватором“, „националистом“, „белым“, ну, словом, тем, что я есть сейчас…»[12]

В другой книге, «Тени, которые проходят», где помещены автобиографические рассказы нашего героя, записанные Ростиславом Красюковым, читаем: «Я мог бы кончить университет еще в 1899 году, но запоздал на год по причине так называемых университетских беспорядков.

Весною 1899 года я зашел в университет, что делал не очень часто. На этот раз там царило великое возбуждение. Лекций не было, масса студентов заполнила коридоры, а аудитории были пусты. Эти коридорные студенты заявляли, что они не допустят лекций в связи с протестом против того, что случилось в Петербурге. Казаки, мол, избили на улицах столицы студентов ни за что ни про что. В доказательство этого продавались (?!) — по рублю штука — фотографии с натуры, кто-то заснял расправу. Я купил несколько экземпляров. Так как в то время я уже был достаточно опытным фотографом, то сразу же установил, что это не снимок с натуры, а было нарисовано и затем переснято. Прежде всего земля. В натуре могла быть мостовая или же снег, так как дело было зимою. А на снимках было нечто неопределенное, условная земля, как это бывает на рисунках. Потом линия крыш зданий явно была не верна. Но не доверяя себе, я поехал с этими снимками к профессиональному фотографу, и он подтвердил фальсификацию. Значит, борцы за правду прежде всего начали со лжи.

Затем они не ограничились тем, что убеждали или просили своих товарищей по университету добровольно не посещать лекции. Против этого нельзя было бы возражать, разве только можно было бы сказать, что в университете не место политике, протестуйте на улице по примеру петербургских студентов. Но киевские „протестанты“, в своем большинстве евреи, были хитрее. Не подвергая себя опасности уличных репрессий, они перешли в наступление и силой закрывали аудитории. Они врывались толпами к ректору и в помещения, отведенные для отдыха профессоров, и требовали, чтобы профессора присоединились к забастовщикам и не читали лекции.

Это меня накалило. С несколькими друзьями я старался образумить их. Во-первых, сказал им, что фотографии подделаны, но они ничего не понимали в технике и вопили: „Видно же, что это с натуры!“ Одним хотелось в это верить, и их было не разубедить. Другие отлично всё понимали, но делали нарочно. Во-вторых, мы заявили им, чтобы они не ходили на лекции, если не хотят, но пусть не мешают другим: „Протестуя таким образом против насилия, вы совершаете самое грубое насилие по отношению к вашим товарищам“.

Они ничего не хотели слушать… Наконец, доводы сторон были исчерпаны. Положительным итогом было то, что в этих перебранках обозначились уже группы, и мы могли видеть, на кого можно положиться. И вот наша группа, то есть группа студентов, желавших слушать лекции, чтобы продолжался нормальный учебный процесс, заняла одну из аудиторий, в которую пришел престарелый профессор гражданского права Демченко. Но когда мы входили в аудиторию, то с нами вместе вошли и забастовщики. Все сели за парты. И как только старенький профессор начал свою лекцию, делая вид, что ничего не произошло, забастовщики стали стучать кулаками по партам и ногами по полу. При этом вопили: „Профессор, мы просим вас не читать!“ В ответ им мы кричали: „Господин профессор, пожалуйста, читайте вашу лекцию!“

Но продолжать лекцию при шуме и криках мог бы разве только Демосфен, который ходил на берег моря и говорил речи, заглушая прибой, что ему было нужно, потому что собрания граждан Афин происходили на площади, где толпа шумела как море. То же происходило на славянских вечах. Одолевали там те улицы, которые перекрикивали другие.

Все это знал, конечно, профессор Демченко. Бедный старик вскочил. Забастовщики думали, что он собрался уйти, и замолчали. Но он не ушел, а закричал: „Всю жизнь я вас учил праву. Я умру на этой кафедре, но не покорюсь насилию“.

Затем он успокоился, сел и продолжил лекцию. Ни одного слова не было слышно. Но это было и не важно. Главное, лекция состоялась, несмотря на непрерывные крики и шумы. Несколько сократив академический час, профессор кончил и вышел, торжествуя»[13].

Дело не ограничилось одной лекцией. Дошло до настоящего штурма аудиторий с взламыванием дверей атакующими и обороной вплоть до готовности стрелять из припасенных револьверов.

Рядом с Шульгиным был и его друг Владимир Гольденберг, сын богатого киевского сахарозаводчика.

«Но тут же я должен оговориться, что не все евреи были левыми, то есть революционерами. Отдельные студенты-евреи были на нашей стороне и боролись вместе с нами, плечо о плечо, со скудоумием серой студенческой массы, уже захваченной тайными „заплечных дел мастерами“. В своей последующей жизни эти студенты-евреи, отстаивавшие элементарные человеческие права (элементарную свободу учиться или не учиться по своему желанию), очень много потерпели.

Ибо, в противоположность распространенному взгляду, в то время было выгодно, прибыльно и почетно быть левым. Сонное русское правительство редко приводило в движение карающую машину правосудия или административных взысканий. Это обыкновенно делалось в крайних случаях — после совершенно недопустимых безобразий или же в минуты нелогичных вспышек гнева, явно обозначавших слабость. Очень легко было, конечно, не переходя известных граней, совершенно безопасно „плавать“ в качестве борца за „освободительное движение“ (каковое на самом деле, как теперь все убедились, несло не освобождение, а высший тип тирании). Такой борец мог, ничем не рискуя, срывать сладкую пену жизни в виде „восторгов толпы“ и более вещественных доказательств „народной любви“.

Наоборот, тем, кто боролся с надвигающимся безумием, приходилось весьма сурово. Надо было стать частью правительства, то есть быть офицером или чиновником, чтобы как-нибудь преуспевать в жизни. Людям же „свободных профессий“, чтобы плыть в этом море, необходимо было прежде всего быть материально независимыми. Ибо уже настолько была в то время распространена известного рода партийность в мире адвокатском, писательском, артистическом, ученом, что не разделявшие оппозиционно-революционных доктрин сейчас же попадали на черную доску: перед ними закрывались все двери.

И если я, не поступив ни на какую службу, мог себе позволить роскошь „сметь свое суждение иметь“, то в значительной мере потому, что я был материально независим. (Прошу извинения у читателя, что занимаю его внимание своей персоной.) Те студенты-евреи, о которых я говорю, не имели никакого состояния; на государственную службу поступить не могли. По окончании университета им пришлось идти в свою среду, то есть в среду либеральных профессий. И там им показали la mère de Kouzka. И евреи, и русские…

Увы, разве в самое последнее время не повторилось почти то же самое на наших глазах? Разве мы не знаем горькой трагедии отдельных евреев, поступивших в Добровольческую Армию? Над жизнью этих евреев-добровольцев висела такая же опасность от неприятельской пули, как и со стороны „тыловых героев“, по-своему решавших еврейский вопрос.

Таким образом, как явствует из вышеизложенной моей автобиографии, мой антисемитизм был чисто политического происхождения. На студенческой скамье я ощутил и понял, чем грозит России революция, и стал по мере сил бороться с нею. Но так как во главе революционного движения (по всем моим ощущениям, наблюдениям и сведениям) стояли евреи, то бороться с таковыми обозначало для меня: „бить по голове гидру революции“».

Это признание привел А. Солженицын в своем двухтомнике «Двести лет вместе. 1795–1995» и явно не без подсказки Шульгина. Вообще принято считать, что замысел данного труда нобелевского лауреата родился после его встреч с Василием Витальевичем.

В 1900 году Шульгин окончил университетский курс и получил диплом юриста. Он не собирался становиться присяжным поверенным. В том же году, отдавая дань промышленному подъему, поступил в Киевский политехнический институт на механическое отделение, желая заняться «воздухоплаванием», но после первого курса покинул его и стал работать в редакции газеты.

В 1902 году Шульгин был призван на военную службу и определен в 5-й батальон 3-й саперной бригады, отличившейся в кавказских войнах; в декабре того же года уволен в запас с присвоением ему чина прапорщика запаса полевых инженерных войск. Можно было считать, что взаимоотношения с государством закончились.

Его увлекали две вещи — журналистика и ведение хозяйства в семейном поместье в селе Курганы Острожского уезда Волынской губернии (300 десятин). К тому же он уже был женат.

О его избраннице Екатерине Григорьевне Градовской надо сказать особо. Она приходилась ему двоюродной сестрой, их матери были родными сестрами. Соответственно, по церковным правилам молодых нельзя было соединить брачными узами. Поэтому венчались вдали от Киева — в Одессе, и впоследствии этот грех тяжело отразился на их семейной жизни. Екатерина Григорьевна была одаренным человеком, играла в драматическом театре, писала статьи для «Киевлянина», принимала активное участие в издании газеты, впоследствии стала ее управляющей. В 1899 году у Шульгиных появился первенец Василид (Василёк), погибший в 1918 году. Потом родятся Вениамин и Дмитрий, они тоже в полной мере получат от судьбы свою долю страданий.

Сестра Шульгина Алла вышла замуж за Александра Дмитриевича Билимовича, профессора экономики Киевского университета, во время Гражданской войны возглавлявшего управление земледелия и землеустройства Особого совещания при генерале А. И. Деникине.

Сестра Павла фиктивно вышла замуж за капитана Могилевского, у нее было трое сыновей от овдовевшего Д. И. Пихно, носивших фамилию безвестного капитана.

Еще у Василия Шульгина были единоутробные братья Павел Пихно (1880) и Дмитрий Пихно (1883); оба погибли в Гражданскую войну.

Волынская губерния граничила на западе с царством Польским и Галицией, то есть была совсем далеко от коренной России. Умеренный климат, зима теплая, весна наступает рано, что заметно отражается на ходе полевых работ; много рек, лесов, болот.

Земельная собственность, если брать социальный и национальный аспекты, распределялась так. Вся земля частных землевладельцев составляла 2 миллиона 723 тысячи 328 десятин, из них у русских — 24 процента, у поляков — 69, у немцев — 5, у евреев — 1,1 и у чехов — 0,3 процента. Казна, желая содействовать русскому землевладению, продавала землю на льготных условиях или раздавала в награду за службу, вследствие чего 10,6 процента всех поместий было приобретено русскими на льготных условиях. По данным 1880 года, крестьянам принадлежало 3 миллиона 42 тысячи 106 десятин, из них в личной собственности было 4,36 процента, а остальная земля принадлежала крестьянским обществам.

Католиков-поляков было значительно меньше, чем православных, но они обладали значительно большими социальными возможностями. Что касается еврейского населения, то оно обитало преимущественно в городах и местечках. По исчислениям 1884 года, на одного городского обывателя-христианина приходилось в среднем 1,49 еврея, а в местечках — 0,83 еврея, то есть евреев в городах было больше.

Вот такая социально-политическая картина предстала взору молодого помещика Шульгина. Вскоре благодаря своему общественному темпераменту и образованию он стал земским гласным и почетным мировым судьей.

Глава вторая

История, которая дышит будущим. — Предполье Первой мировой войны

Здесь надо поговорить о взглядах Шульгина на отечественную историю, которые были сформированы под влиянием отчима. Из бесед с ним наш герой знал о геополитических особенностях родного Юго-Западного края, столь близкого к Европе, Балканам и Средиземноморью, что здесь ощущались не только отголоски нарастающего соперничества между странами Старого Света. Незавершенность многовекового стремления России к юго-восточному торговому и военному пути через черноморские проливы Босфор и Дарданеллы обещала в скором будущем новые проблемы.

То, что в 1204 году после Четвертого крестового похода Византия пала, стало решающим фактором в судьбе Киевской Руси, так как путь «из варяг в греки» утратил экономическое значение.

В беседах с пасынком Дмитрий Иванович Пихно коснулся и роли католического Рима. В 1245 году Лионский собор Римской католической церкви провозгласил активную политику на Востоке. В целом можно сказать, что ослабевший православный Восток был побежден набравшим силу европейским Западом.

Какой же вывод следовало сделать из этой истории?

Разумеется, падение восточно-балтийского рынка нельзя было ничем заменить, только рынком новым и не менее объемным. Но где его взять?

А дальше — долгие и безуспешные войны за то, чтобы прорваться к Балтике и Черному морю, пока сначала Иван Грозный, а потом и Петр не мобилизовали все силы и, наконец, с колоссальным усилием решили национальную задачу.

При этом Петр был настолько рационален и решителен, что пошел на упразднение важнейшей опоры Московской Руси — патриаршества; Патриарха заменил Святейший синод, управляемый государственным чиновником. Отмена патриаршества и вменение священникам в обязанность доносить о полученных на исповедях сведениях нанесли духовной жизни народа страшный удар, последствия которого, надо признать, ощущаются и доныне. Главная особенность петровского реформаторства в том, что ради задач государственного выживания оно закрепостило всех, вплоть до высших лиц.

Конечно, ни Пихно, ни Шульгин и в страшных снах не могли представить, что без малого через 20 лет после их разговоров российская монархия прикажет долго жить.

Пока что было тихо. Вызывало озабоченность одно существенное, но привычное неудобство: зерно, главный экспортный продукт государства, вывозилось в Европу в основном через черноморские порты и Проливы, а Проливы эти контролировали турки да претендовавшие на этот контроль англичане, французы, немцы.

Что из этого следовало? Перспектива войны?

Да, при определенных условиях.

Однако беседы профессора-экономиста с молодым юристом были лишены тревожности. Мало ли проблем было в российской истории? Как-нибудь обойдется…

Поэтому пока наш герой занимается местными делами, хлопочет по хозяйству, ищет выгодного покупателя на зерно, внимательно посмотрим на то, что от него пока еще относительно далеко.

Мы имеем в виду историческое предполье Первой мировой войны, которая перевернула Российскую империю.

Европейские страны вступили на тропу экономической экспансии, им требовались новые рынки, новые территории, морские каналы и железные дороги.

В 1898 году была заключена конвенция с Китаем о передаче России в аренду Порт-Артура и Даляня (Дальнего) на тихоокеанском побережье.

В 1899 году Германия получила у Турции концессию на постройку Багдадской железной дороги.

К тому времени великий Суэцкий канал уже действовал, англичане выкупили у Египта все его акции и, нацелившись на колонизацию Африки, отказались от своей недавней идеи создания сухопутного трансазиатского пути. Это имело колоссальные последствия.

В 1900 году был подписан договор между Великобританией и США о постройке Панамского канала.

В 1901 году была завершена постройка российской Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД).

Все великие страны быстро продвигались к своим целям. И избежать их столкновения вряд ли удалось бы.

Любопытно узнать: как остро волынские помещики ощущали потребность в расширении рынка?