Помоги проекту - поделись книгой:
С. Ю. Рыбас
Василий Шульгин: судьба русского националиста
СОН АВТОРА, ИЛИ РАЗГОВОР С ГЕРОЕМ ЭТОЙ КНИГИ
2 марта 1917 года. Глубокая ночь. Салон-вагон императорского поезда на станции Псков. За окнами синий свет фонарей, рельсы, часовые, тишина, покой. Невозможно поверить, что земная ось сдвинулась. Главнокомандующий русской армией царь Николай II только что подписал отречение от престола. Внешне он совершенно спокоен. У него серое от усталости лицо. Среди нескольких присутствующих — депутат Государственной думы Шульгин…
Прошло два месяца. Долгожданная свобода разлилась по стране.
«Это звучное славное слово стало синонимом самых ужасных насилий…
Один полк был застигнут праздником Святой Пасхи на походе. Солдаты потребовали, чтобы им было устроено разговение, даны яйца и куличи. Ротные и полковой комитет бросились по деревням искать яйца и муку, но в разоренном войной Полесье ничего не нашли. Тогда солдаты постановили расстрелять командира полка за недостаточную к ним заботливость. Командира полка поставили у дерева, и целая рота явилась его расстреливать. Он стоял на коленях перед солдатами, клялся и божился, что он употребил все усилия, чтобы достать разговение, и ценою страшного унижения и жестоких оскорблений выторговал себе жизнь»[1].
Почему все это произошло?
Я долго раздумывал, с какой стороны браться за работу, перечитал и прочитал массу книг, встречался со знавшими Шульгина людьми, но — ничего не рождалось. Потом вдруг увидел во сне Шульгина, и тогда стало складываться. Вот наш разговор, каким он мне запомнился.
Я напомнил.
21 сентября 1941 года Сталиным была продиктована телеграмма Г. К. Жукову, А. А. Жданову, А. А. Кузнецову, В. Н. Меркулову. Она предельно обнажает и жестокость момента, и решимость Сталина идти до конца.
«Говорят, что немецкие мерзавцы, идя на Ленинград, посылают впереди своих войск стариков, старух, женщин и детей, делегатов от занятых ими районов, с просьбой к большевикам сдать ЛЕНИНГРАД и установить мир. Говорят, что среди ленинградских большевиков нашлись люди, которые не считают возможным применить оружие к такого рода делегатам. Я считаю, что если такие люди имеются среди большевиков, то их надо уничтожить в первую очередь, ибо они опаснее немецких фашистов. Мой совет: не сентиментальничать, а бить врага и его пособников, вольных или невольных, по зубам. Война неумолима, и она приносит поражение в первую очередь тем, кто проявил слабость и допустил колебания. Если кто-то в наших рядах допустит колебания, тот будет основным виновником падения Ленинграда. Бейте вовсю по немцам и по их делегатам, кто бы они ни были, косите врагов, все равно — являются ли они вольными или невольными врагами. Никакой пощады ни немецким мерзавцам, ни их делегатам, кто бы они ни были. Просьба довести до сведения командиров и комиссаров дивизий и полков, а также до Военного совета Балтийского Флота и командиров и комиссаров кораблей. И. Сталин»[2].
Приведя этот документ в моей книге («Сталин», ЖЗЛ), я написал: «Ни полслова о сострадании. Документ принадлежит великому политику».
Шульгин иронично улыбнулся своим большим ртом, и здесь наш разговор завершился.
Я начал работу.
О Шульгине написано немало. Из книг и статей Павла Милюкова, Василия Маклакова, Ариадны Тырковой, Александра Керенского, Петра Струве, Александра Солженицына, Олега Будницкого, Александра Репникова, Дмитрия Жукова, Николая Лисового, Дмитрия Бабкова, Василия Христофорова, Ростислава Красюкова, Александра Пученкова, Олега Михайлова и многих других можно составить вполне объемный образ Василия Витальевича.
Чем он интересен сегодня?
Во-первых, своей типичностью: окраинный русский герой, с его уникальной смесью локальности и всемирности.
Да, как заметили французы, «гении рождаются в провинции и умирают в Париже». Но никто не сказал, что при этом они становятся совсем иными людьми. И все российские «гении власти после 1917 года» были провинциалами по рождению, имели наследственные черты локальности.
Во-вторых, это история воюющего человека, для него идеи важнее собственной жизни. Что это за идеи? Процветание России и русского народа. Он одновременно русский националист и имперский державник, не желавший понять, что для процветания империи русские обязаны многим жертвовать. Он сражается за империю, и он же раскалывает ее.
В-третьих, Шульгин — символ неуемной борьбы с короной образованного класса за политическую власть и тотального поражения в этой борьбе.
В-четвертых, говоря о Шульгине, нельзя обойти проблему российской государственности: как к XX веку выросла огромная империя, за счет каких сил и вопреки каким силам?
В-пятых, в его судьбе отразились иные фигуры нашей истории: император, С. Ю. Витте, П. А. Столыпин, А. Ф. Керенский, А. И. Деникин, П. Н. Врангель, В. И. Ленин, И. В. Сталин, Н. С. Хрущев, Л. И. Брежнев…
Думаю, что и современная постсоветская Россия может угадать свои черты в этом сферическом зеркале. Национальные вопросы? Да. Борьба за власть внутри элиты? Да. Украинский вопрос? Да.
После серьезных размышлений я глубоко погрузился в русскую историю. В моей памяти пронеслись, будто эпиграфы к книге, несколько картин и голосов.
«Русское государство имеет то преимущество перед другими, что оно управляется непосредственно самим Господом Богом. Иначе невозможно объяснить, как оно существует» (
«Мы хорошо знаем, что эта святыня народная — Родина — принадлежит не нам только, живым, но всему племени. Мы — всего лишь третья часть нации, притом наименьшая. Другая необъятная треть — в земле, третья — в небе, и так как те нравственно столь же живы, как и мы, то кворум всех решений принадлежит скорее им, а не нам. Мы лишь делегаты, так сказать, бывших и будущих людей, мы — их оживленное сознание, — следовательно, не наш эгоизм должен руководить нашей совестью, а нравственное благо всего племени» (
«— Теперь, говорю, понятно, отчего в прошлом году сошел поезд с рельсов… Я понимаю!
— На то вы и образованные, чтобы понимать, милостивцы наши… Господь знал, кому понятие давал…» (
«Русь слиняла в два дня. Самое большое — в три… Не осталось Царства, не осталось Церкви, не осталось войска и не осталось рабочего класса. Что же осталось-то? Странным образом буквально ничего» (
Глава первая
Соперничество русских и поляков в Малороссии. — Профессорский сын. — Университет. — Истоки «политического антисемитизма»
Значит, Шульгин… Это преображенный во времени петровский дворянин, потомок пушкинского Петра Гринева из «Капитанской дочки». Заброшенный судьбой на западную окраину империи, он жил среди малороссов, поляков и евреев тихой жизнью среднего помещика, называя себя «лесным человеком», пока не был вытребован на службу государству.
Вообще в шульгинской судьбе много загадок, которых не разгадать, если не брать во внимание несколько столетий нашей истории.
Почему монархист Шульгин оказался на самом лезвии бритвы, перерезавшей горло монархии, мы никогда не поймем, если не рассмотрим главные повороты тысячелетнего потока, который…
Что «который»?
Приходит на ум, вроде и не совсем по теме, стихотворение Гавриила Романовича Державина:
Прежде всего он имперский человек до мозга костей, сторонник единой России, отдавший в борьбе за нее двух сыновей. Он бескомпромиссный борец со всяким сепаратизмом, особенно украинским… Его нес тысячелетний поток, который пробивал себе дорогу через гранит иных народов и империй.
Петр Великий создал имперского служивого человека, вдохнул в него великую цель и заковал его в железо для соперничества с более сильными и культурными нациями.
Если бы Шульгин родился в ту пору, ему выпала бы судьба воевать, строить крепости и заводы, усмирять народные бунты. Или вести торговые дела с более искушенными в них иностранцами. Каких результатов он добился бы, нечего гадать. Главное, что в нем жила петровская традиция.
Петровская империя — военно-дворянская корпорация с доминирующей идеей универсального государства, где военные расходы составляли 65 процентов бюджета[4]. Дворян от государственной службы могло освободить либо увечье, либо смерть.
При этом совершился идейный слом: главенствующей стала доминанта служения отечеству, а не Божественной истине, как прежде.
Еще до объединения Киев оказывал на Москву сильное влияние, он стал поставщиком образованного духовенства, получившего хорошее богословско-филологическое образование в Киевской коллегии Киево-Печерской лавры. Если учесть, что в России до 40-х годов XVII века практически не было средних школ, то появление украинских учителей сразу отразилось на культурном процессе. Был выпускником Киевской коллегии и белорус, член униатского ордена базилиан Симеон Полоцкий, впоследствии ставший идеологом петровских преобразований. Он провозглашал примат дел в оправдание жизни человека перед Богом, а его оппоненты, среди которых самым ярким был протопоп Аввакум, — отдавали первенство вере в Бога.
Могучее централизованное государство — эта идея была ведущей в политическом мироощущении русских царей. Ее создатель, архимандрит Иосиф Волоцкий, внушил Ивану Грозному мысль, что строение Московского государства повторяет устройство государства Небесного, а царь является наместником самого Бога. Таким образом, православие имело политическое содержание. Эта мысль освятила строительство Русского государства, в котором каждый ощущал свою причастность к высшей миссии.
Подчеркнем, атмосфера иосифлянского государства была пронизана мыслью о необходимости защиты православия и, соответственно, несла в себе зерна раскола: отошедшее от православия государство (и царь) лишалось смысла существования.
Но Петру требовалось решать земные задачи. Поэтому ради блага отечества теперь можно было совершать даже государственные перевороты, смещая высшего руководителя, что и происходило не раз в послепетровской истории, включая и последнего императора Николая II.
К тому же к XX веку положение Церкви, единственного государственного учреждения, исполняющего задачи государственной идеологии, было крайне трудным. Это наблюдалось в сельских приходах, где священники были в полной экономической зависимости от крестьян. Нужда заставляла их угодничать перед богатыми прихожанами, порождала в массах устойчивое мнение о жадности священников, уничтожала авторитет Церкви.
Начав модернизацию, центральная власть в Великих реформах Александра II не нашла должной роли для тысяч своих культурных и идеологических агентов на местах. Она подвигала десятки миллионов подданных к индивидуализму, развитию предприимчивости, правовой грамотности и другим основам рационального жизнеустройства, а Церковь оставалась в прошлом. Власть не подготовила идеологов будущей России[5].
На примере армии видно, как Петр «уздой железной Россию поднял на дыбы»: «Установив, с одной стороны, сверхвысокие ставки вознаграждения за доблестный ратный труд и сверхвысокие риски утраты всех прав за его профанацию, с другой стороны, Петр I создал между этими полюсами поле напряженности, в котором буквально кристаллизовались военные таланты»[6].
Говоря о Шульгине, не обойтись без разговора о русском национализме. Здесь общее место: национализм — русский, а империя — уже не русская, а Российская. Она строилась жертвенными усилиями русских (великороссов, малороссов, белорусов). То есть русский национализм как щит стоит против имперского центра и одновременно против других государств.
Но в случае с Шульгиным это не так.
Украина и Киев — его родина, колыбель, первооснова миропонимания. Войны Богдана Хмельницкого и войны Москвы с Польшей, освободившие Малороссию из колониального плена, — для него вчерашнее прошлое, еще не вполне застывшая и остывшая история. Потомок запорожских казаков Гоголь, написавший повесть «Тарас Бульба», почти современник, мог бы быть дедом Шульгина. Отчим Шульгина — просто потомок запорожцев. Вообще все древности отечественной истории, которые нам сегодня кажутся стариной, были для него близкими явлениями.
В российском историческом сознании борьба за Украину отпечаталась героическими образами повести Николая Гоголя «Тарас Бульба», в которой запорожские казаки сражаются «за Веру Православную» с поляками-католиками и мысленно обращаются к далекому «белому царю», то есть к Москве. На самом деле религиозные вопросы стояли на втором месте и служили оформлением вопросов экономических и социальных.
Запорожское казачество представляло собой «дочернее предприятие» мелкопоместных украинских собственников-хуторян, усиленное разбойным людом разной веры и происхождения, которого немало было в этих диких местах. Поляки как более культурная и организованная сила стремились увеличить свои владения, чтобы расширить хлебную запашку, ибо хлеб был в Европе одним из первых товаров. Эта борьба, естественно, приобрела характер национальный и религиозный, получила на Украине название «Хмельничина» по имени Богдана Хмельницкого, православного украинца, служившего польской короне и пострадавшего от польского шляхтича, захватившего его хутор. Жестокость той войны поражает воображение современного человека. Вот что говорит украинский историк о расправах поляков над восставшими: «Все попались в его руки; князь (Вишневецкий) сажал на кол, тиранил мучительно виновных и невиновных, особенно мучил священников „ничтоже согрешивших“, по замечанию русского летописца: им просверливали буравом глаза»[7].
Английский историк считал, что Польша превратилась «в форпост западного мира, принимающий на себя давление православного христианства»[8]. При этом упускалась из виду экономическая подоплека противостояния.
Действия запорожцев были ничуть не милосерднее, но тоже вполне в духе времени. Если во время Тридцатилетней войны только в одной Германии погибло свыше пяти миллионов человек, то нет оснований считать, что здесь тенденция могла быть иной.
Пока внутренняя казацко-польская война не набрала ход, Москва спокойно взирала на нее, не собираясь вмешиваться и навлекать на себя ненужные беды. В той смуте был еще один аспект, который ее вполне устраивал, — запорожцы также были противниками и крымских татар, совершали налеты на крымские селения и пиратские рейды на турецкое побережье в своих лодках-чайках, грабили, угоняли скот и вот что существенно — разрывали коммуникацию, по которой велась торговля продовольствием из польских латифундий.
Варшава постоянно боролась с этим разбоем, стремясь привести «рыцарей-запорожцев» к какому-то порядку, но не могла добиться своего. Дело в том, что она имела дело с казацкой старшиной, вооружала ее отряды, используя их (например, в Тридцатилетней войне, против татар или даже против москалей), а казачьи низы жили своими интересами, прекрасно понимая, что если поддадутся полякам, то завтра же будут закабалены.
(Показательно, что переход украинского гетмана И. Мазепы на сторону шведов был связан с наказанием его Петром I за грабежи купцов во время Северной войны и мира с Турцией.)
Казацкое восстание быстро пополнялось закрепощенными крестьянами, которые видели в войне единственную возможность приобрести свободу и «добыть зипунов». В итоге Хмельничина не могла замириться, постоянно разгораясь снизу, и в конце концов приобрела характер национальной борьбы.
Поэтому когда Константин Леонтьев писал, что «византизм дал нам всю силу нашу в борьбе с Польшей», он открывал далеко не полную картину.
Продвижение к югу требовало серьезной подготовки, следовало развивать собственную промышленность, строить заводы, привлекать иностранных специалистов и капиталы.
Окружавшие Шульгина волынские поляки тоже помнили свое прошлое величие и не оставляли борьбу с русскими и их тяжеловесной империей.
Хотя никто не говорил, что в этом отражается старое противостояние Рима и Византии, тем не менее это было так.
Впрочем, соседи-поляки — это российские подданные, к тому же в своей массе более образованные и богатые, чем русские дворяне, что означало их подавляющее преимущество на уровне местной политики.
И как Шульгину было с ними состязаться?
За поляками по уровню успешного соперничества шли евреи, обитатели городов и местечек. Законодательно им запрещалось приобретать землю вне городов, они занимались торговлей, в том числе и зерновой, составляя подавляющую конкуренцию помещичьим и крестьянским хозяйствам. Другими словами, евреи контролировали местную хлебную торговлю и цены, что вызывало большое недовольство и желание сдвинуть их с этой позиции. Почти как в повести Гоголя «Тарас Бульба», где кошевой атаман объяснял необходимость войны с басурманами, потому что «многие запорожцы позадолжались в шинки жидам и своим братьям столько, что ни один чорт теперь и веры не поймет».
Однажды Шульгин попытался организовать, говоря современным языком, собственную сбытовую компанию, но потерпел неудачу, еврейские купцы оказались изощреннее и сплоченнее, чем волынские помещики, производители и владельцы зерна.
То, что Шульгин хотел создать, давно было создано без дворян и отлично работало как экономический механизм. Подобное соперничество в разных формах, но по существу одно и то же, было повсеместным в России.
Каково же было реальное положение волынского помещика Шульгина?
Надо было признать политическое (и интеллектуальное?) доминирование поляков и экономическое — евреев.
Почему же не признать, если это правда?
Признали. А что дальше?
Но оставалось еще местное самоуправление — земство. Шульгин был назначен земским гласным, имел возможность организационно влиять на своих соседей-помещиков и участвовать в распределении земского бюджета. То есть занимался политикой на местном уровне.
Именно назначен, а не избран.
Во всех губерниях Юго-Западного края среди помещиков-землевладельцев преобладали поляки, в то время как общая доля поляков в населении составляла от 1 до 3,4 процента. Как тут не быть национальной проблеме?
Именно на окраине империи, где острота проблемы являлась наивысшей, земский деятель дворянин Василий Шульгин силой обстоятельств должен был стоять на страже интересов российской короны — без мощной центральной власти его положение было бы крайне неустойчивым.
Однако, как и большинство российских земских деятелей, вкусивших возможностей самоуправления и распределения местных бюджетов, он уже был расположен к республиканскому восприятию политики. Ничего странного в этой двойственности не было. Вся страна после Великих реформ 1860-х годов находилась в состоянии переформатирования: военно-дворянское государство становилось бюрократическим, приоритетными идеями уже считались экономическая эффективность и прибыльность, а не служение отечеству.
Банкиры, торговцы, акционеры железнодорожных компаний и синдикатов постепенно вытесняли вчерашних властителей и претендовали на участие в государственной политике.
Поделиться книгой: