Помоги проекту - поделись книгой:
В самом деле, ни он, ни его связисты никогда раньше не держали в руках противотанкового ружья. С устройством ружья пришлось знакомиться, как говорится, на ходу. Потом установили его в направлении противника, разложили патроны…
Вечерняя тишина была нарушена внезапным ревом моторов и лязгом гусениц. Выглянув из окопа, Евтифеев увидел колонну из двадцати вражеских танков, ползущих из-за оврага. Он лег за ружье, рядом, вторым номером, лег младший лейтенант Г. Стрелков, который потом подробно описал этот жаркий бой.
«Вот Евтифеев прицелился, спустил курок. Выстрел произошел, но передний танк не остановился, он все идет и идет. Прицелился второй раз. Грянул выстрел, танк загрохотал, дым пустил, а потом остановился.
— Подбил… подбил… — радостно заговорили бойцы…
Еще дали два выстрела, и еще два танка подбили.
На пятом выстреле промах вышел. Не попал Евтифеев. Поторопился. Шестым патроном Евтифеев пригвоздил к земле четвертый танк.
Тут политрук и говорит мне:
— Стреляй, Стрелков, у меня плечо что-то болит, отбило, наверно.
Залег я у бронебойки, теперь Евтифеев стал вторым номером. Вот прицелился я в передний танк, выстрелил и промазал. Мне стало страшно. Пот выступил на лице, да и совесть одолевает, ведь командир я, хотя и связист. Еще раз прицелился — опять промах, промазал и в третий раз. Кричу Евтифееву:
— Товарищ политрук, не выходит у меня, стреляй сам!
А политрук спокойно говорит:
— Стрелков, стреляй лучше, спокойнее.
А мне обидно. И фамилия-то у меня стрелковая, а вот стреляю-то я сейчас никудышно. Набрался я терпения, хорошо прицелился, спустил курок и выстрелил.
Посмотрел… Танк стоит и дымится.
— Ну, вот и подбил, — говорит политрук.
Прицелился я еще раз, выстрелил и подбил второй танк. Остальные танки свернули в сторону балки и ушли».
Тем временем по соседству со связистами отбивали вражеские атаки разведчики и автоматчики. И к наступлению темноты поле боя было усеяно полутора сотнями вражеских трупов, да чадили, догорая, двадцать семь танков…
Подвиг, который мог бы составить славу даже опытным бронебойщикам, становится еще более величественным, ибо был совершен солдатами, до этого не имевшими опыта борьбы с танками. Солдатами, главным оружием которых были гранаты и бутылки с горючей смесью. Солдатами, которые одно-единственное случайно оказавшееся в их руках противотанковое ружье освоили буквально за несколько минут до начала боя. И все-таки подспудное желание увидеть в них именно бронебойщиков не случайно: тяжелые бои Сталинградской эпопеи стали кульминационной точкой в боевой биографии противотанковых ружей, созданных в июле 1941 года…
В годы первой мировой войны появление английских танков на реке Сомме 15 сентября 1916 года не произвело большого впечатления на немцев: из 49 танков 26 поломались в пути, 5 застряли в грязи, 17 получили повреждения от огня германской артиллерии и лишь один остался невредим. «Танки — это нелепая фантазия и шарлатанство». Ровно через год немцы горько поплатились за этот вывод, сделанный из анализа сражений на Сомме. Массированная атака английских танков под Камбрэ 20 ноября 1917 года привела к прорыву германского фронта на большую глубину, и тогда только начались лихорадочные поиски противотанкового оружия.
Основной принцип действия такого оружия не составлял секрета: обычная полевая пушка легко поражала танки тех лет с их тонкой 6—15-мм противопульной броней и скоростью хода 6–8 км/ч. Да вот беда: пушки эти ставились сравнительно далеко от передовой линии обороны, и прежде чем оказаться в пределах досягаемости их огня, танки могли полностью рассеять и уничтожить пехоту. Требовалось срочно создать надежное пехотное противотанковое оружие, и первое, что пришло в голову немцам, — увеличить мощность винтовки. В 1918 году фирма «Маузер» начала разрабатывать такую винтовку под 13-мм патрон со стальным сердечником. Будь у немцев еще немного времени, и с помощью этих ружей они смогли бы нанести немалый ущерб английским и французским танкам. Но времени-то у них уже не было: боевые действия прекратились в ноябре 1918 года.
В промежутке между первой и второй мировыми войнами отношение к противотанковым ружьям менялось в зависимости от взглядов на будущее применение танков. Так, появление тяжелых, хорошо бронированных, тихоходных танков говорило о том, что ружья — бесперспективны, что будущее за противотанковой пушкой. Напротив, создание подвижных соединений из легких быстроходных танков настоятельно требовало вооружить пехоту именно противотанковыми ружьями.
«В будущей войне, — писал Артиллерийский комитет Главного артиллерийского управления Красной Армии 9 ноября 1938 года, — танки чаще всего будут появляться большими массами неожиданно… Действия противотанковых орудий и артиллерии обороняющихся не всегда смогут оказать своевременную поддержку пехоте. В зависимости от условий боя и местности пехота может быть предоставлена сама себе, не имея средств вывести танк из строя. При наступлении громоздкие орудия не сумеют сопровождать отдельные стрелковые части, и танки обороняющихся могут безнаказанно расстреливать их. В силу этих соображений является необходимостью иметь на вооружении роты противотанковые средства… Таким средством является противотанковое ружье, посильное по весу обслуживанию в бою двум человекам».
Заметим: мысль о самоходных бронированных артиллерийских орудиях, ставших наиболее грозным противотанковым оружием, не рассматривалась всерьез в 1938 году…
Тогда же были сформулированы и основные требования к противотанковым ружьям. Они должны были быть легкими, маневренными, легко маскируемыми и должны были пробивать 20-мм броню легких танков с дистанции до 500 м при угле встречи 30°. Этим требованиям, как показали предварительные разработки, удовлетворяло ружье калибра 14,5 мм с пулей весом 64 г и начальной скоростью 1000 м/с.
Всего через полгода конструкторы Н. Рукавишников, С. Владимиров и Б. Шпитальный создали противотанковые ружья, соответствовавшие новым требованиям. Из них наилучшим оказалось самозарядное ружье Н. Рукавишникова, делавшее до 15 выстрелов в минуту, легко переносимое двумя бойцами и пробивавшее 20-мм цементированную броню с дистанции 500 м. Именно это ружье и было принято на вооружение под названием «14,5-мм противотанковое ружье образца 1939 года». Но, к сожалению, дальнейшие события развивались неблагоприятно для творцов противотанковых ружей.
Действия немецких танковых корпусов в Западной Европе породили мнение, что будущее — за толстобронными танками, против которых окажутся бессильными 37-, 45- и даже 76-мм противотанковые пушки. При всей справедливости этого мнения, подтвержденного историей, оно послужило основой для чересчур поспешных действий: перед правительством был поставлен вопрос о прекращении производства 45—76-мм пушек всех вариантов. Неудивительно, что в этих условиях вопрос о противотанковых ружьях решился автоматически: их вообще сняли с вооружения.
«С первых дней войны мы убедились, какая непростительная ошибка была совершена, — вспоминал много лет спустя бывший нарком вооружения Б. Ванников. — Немецко-фашистские армии наступали с самой разнообразной и далеко не первоклассной техникой, включая трофейные французские танки «Рено» и устаревшие немецкие танки Т-I и Т-II». Вот почему 8 июля, всего через две недели после начала войны, Главному Военному Совету было вторично представлено противотанковое ружье Рукавишникова, который дальновидно продолжал совершенствовать свое снятое с вооружения ружье. Но, как ни парадоксально, препятствием для принятия ружья на вооружение послужило его совершенство: превосходя все тогдашние иностранные образцы по боевым и эксплуатационным качествам, оно было слишком сложным по конструкции и дорогим в производстве. А в те дни требовалось как можно больше ружей, как можно проще и как можно дешевле. А главное — они были нужны немедленно. Вот почему тогда же, в июле 1941 года, правительство поручило спроектировать противотанковые ружья двум виднейшим оружейникам — В. Дегтяреву и С. Симонову, которые представили готовые образцы всего через две недели.
Сначала оба конструктора представили самозарядные магазинные ружья, позволявшие вести огонь, не отрывая приклада от плеча для перезаряжания. Из них более удачным оказалось ружье Симонова, который использовал свой богатый опыт по созданию 7,62-мм самозарядной винтовки образца 1938 года.
Но простота и технологичность дегтяревского ружья позволяли быстро развернуть массовое производство, поэтому конструктору предложили переделать самозарядное ружье в однозарядное. Полигонные испытания в августе 1941 года подтвердили высокие качества обоих ружей, после чего конструкторы были приглашены в Кремль.
«На большом столе, вокруг которого собрались члены правительства, — вспоминал В. Дегтярев, — рядом с моим ружьем лежало противотанковое ружье Симонова. Симонов начал свою творческую работу в нашей опытной мастерской, и я был очень обрадован, что он так далеко шагнул. Ружье Симонова оказалось на десять килограммов тяжелее моего, и это было его недостатком, но оно имело и серьезные преимущества перед моим — оно было пятизарядным. Оба ружья показали хорошие боевые качества и были приняты на вооружение».
Производство более простого и технологичного противотанкового ружья Дегтярева — ПТРД — было развернуто в первую очередь. Конечно, осенью 1941 года львиная доля ПТРД досталась войскам, оборонявшим Москву, причем нередко ружья прямо из цехов направляли на передовую. Тем временем началась подготовка к производству симоновского магазинного ружья — ПТРС.
«В производстве с ПТРС не было никаких недоразумений, — писал С. Симонов. — Оно пошло, как говорится, с ходу. Правда, мне приходилось не раз вставать за станок и показывать, как лучше фрезеровать и точить ту или иную деталь». К концу 1941 года было произведено нашими заводами 17 688 ПТРД и 77 ПТРС. К концу следующего года это количество было доведено соответственно до 184 800 и 63 308.
Боевое крещение противотанковое ружье прошло 16 ноября 1941 года, когда на подступах к Москве, в районе деревень Петелино — Ширяево, восемь бронебойщиков, стреляя со 150–200 м, уничтожили два средних немецких танка. Последующие бои подтвердили высокие качества оружия. Так, в бою за станцию Луговая в одном из подбитых вражеских танков оказалось 18 сквозных пробоин.
Конечно, быстрота освоения нового оружия в производстве, отсутствие времени для всесторонних полигонных испытаний дали о себе знать. У ПТРД с большим трудом извлекались стреляные гильзы, у ПТРС случались сдвоенные выстрелы. К лету 1942 года все эти недостатки были устранены. К этому времени войска были уже в достаточной мере насыщены противотанковыми ружьями, и с ноября 1942 года в распоряжении командования появляются резервы этого оружия. В стрелковых войсках создаются взводы ПТР в батальонах, роты ПТР в полках и истребительно-противотанковых дивизионах. По штатному расписанию на стрелковый полк полагалось 54 противотанковых ружья. Начали их получать и истребительные противотанковые артиллерийские полки — по одному ружью на орудие. Советские бронебойщики вступали в Сталинградскую эпопею во всеоружии.
И особо важную роль противотанковые ружья сыграли в боях на рубежах рек Аксай и Мышкова к юго-западу от Сталинграда. Здесь в заснеженных донских степях наши войска должны были принять на себя удары танковых дивизий, брошенных Гитлером на освобождение окруженной в Сталинграде армии Паулюса. Советское командование решило задержать немецкие войска на реках Аксае и Мышкове до подхода армии генерала Р. Малиновского. И наши измотанные в предшествовавших боях части стремительно двинулись вперед. В 9 часов утра 15 декабря 1942 года начались бои за хутор Верхне-Кумский. Враг решительно оборонялся, часто контратаковал. Во время одной из этих контратак, когда на позиции 59-й механизированной бригады двинулось 50 вражеских танков, к позиции бригады подошел взвод бронебойщиков. Стоял плотный зимний туман. Положив противотанковые ружья на плечи вторых номеров, бронебойщики стоя ожидали, когда из тумана покажутся танки. Это произошло на дистанции 250–300 метров. Раздалась короткая команда. Засверкали выстрелы ПТР, начали вспыхивать одна за другой вражеские машины.
«За короткое время, — вспоминает один из участников этого страшного боя А. Аленченко, — нам удалось поджечь и подбить 14 танков, после чего немцы отступили. Им было непонятно, почему горели танки, так как в плотном тумане они не видели нас, советских бойцов. А затем туман рассеялся, и немцы вновь пошли в атаку, теперь уже прямо на нас— Нелегко достался нам этот бой: из 21 бойца в живых остались только трое…»
Через несколько дней нашим войскам пришлось держать в Верхне-Кумском круговую оборону. На одном из ее участков насмерть стояла рота бронебойщиков 59-й бригады. Когда на место схватки прибыло подкрепление, оно застало страшную картину. На позициях застыли два фашистских танка, рядом валялись трупы танкистов. Тело советского бронебойщика лежало между разбитыми гусеницами танка. Другой боец, изрешеченный пулями танкового пулемета, лежал на земле, крепко сжимая противотанковое ружье, направленное в сторону подбитого танка. Кругом все было черно от огня и вывороченной снарядами земли.
Много лет спустя битый гитлеровский генерал Меллентин с сердечной дрожью вспоминал эти бои, в которых такую героическую роль сыграли наши бронебойщики. Говоря об ожесточенных боях на реке Мышкове, он писал: «Не будет преувеличением сказать, что битва на берегах этой безвестной речки привела к кризису третьего рейха, положила конец надеждам Гитлера на создание империи и явилась решающим звеном в цепи событий, предопределивших поражение Германии».
После Сталинградской эпопеи значение ПТР как средства борьбы с танками начинает уменьшаться, хотя еще в сражениях на Курской дуге бронебойщики увенчали себя замечательными подвигами. 6 июля 1943 года в одном бою рядовой-бронебойщик Ф. Юпланков подбил 6 танков, а сержант П. Хаусов — 7. Однако это были танки устаревших конструкций, которые с 1943 года стали заменяться тяжелыми танками и самоходками с такой толстой броней, что они и пушке-то были под силу не всякой. Против этих танков советским конструкторам пришлось загодя разработать новые артиллерийские системы. И любопытно, что противотанковое ружье сыграло важную роль в создании орудий, пришедших ему на смену летом 1943 года. А случилось это так…
В январе 1943 года, стремясь ликвидировать прорыв советских войск на Волховском фронте, немцы бросили в бой новейший танк T-VI — «тигр». Этих танков у них были тогда считанные единицы. Они проходили войсковые испытания, с тем чтобы опыт их эксплуатации и боевого использования можно было учесть в конструкции серийной машины, которую гитлеровское командование готовило к летней кампании 1943 года. И вот с этим-то «тигром» и вступили в единоборство бронебойщики Волховского фронта. Меткими выстрелами они вывели из строя все смотровые системы танка. Ошеломленный этим, экипаж бежал, бросив почти исправную машину. Не желая оставить в руках советских войск опытный образец, немцы открыли по собственному танку артиллерийский огонь и предприняли даже несколько атак. Но наши бойцы отбили немецкий танк и доставили на опытный полигон, где «тигр» был подробно изучен специалистами. В результате за несколько месяцев до начала Курской битвы уязвимые места «тигров» были уже известны нашим бойцам. А промышленность успела создать знаменитые 152-мм самоходные орудия — эти грозные истребители вражеских танков.
Еще в 1938 году предусматривалось применение ружей не только против танков, но и против других целей: бронетранспортеров, бронеавтомобилей, пулеметов, противотанковых пушек. В ходе Великой Отечественной войны этот список был расширен. Из ПТР не раз стреляли по вражеским самолетам, а бронебойщик А. Денисов 14 и 15 июля 1943 года под Орлом сбил два фашистских бомбардировщика. Настоящей находкой оказались противотанковые ружья для советских партизан. Для них они были, по сути дела, единственным оружием против танкеток и бронеавтомобилей. С осени 1943 года ПТР стали широко применяться белорусскими партизанами для уничтожения вражеских эшелонов. Из противотанкового ружья с расстояния 300–400 метров одним-двумя выстрелами можно было вывести из строя паровоз, поджечь цистерну с горючим. Хорошо показали себя противотанковые ружья и при стрельбе по амбразурам дотов и дзотов. Вот почему, несмотря на то что с 1943 года роль ПТР в борьбе с танками снизилась, их количество в действующей армии продолжало увеличиваться и к 1 января 1944 года превысило 140 тысяч. «Иногда думаешь, — писал уже упоминавшийся нами гитлеровский генерал Меллентин, — что каждый пехотинец имеет противотанковое ружье или противотанковую пушку. Русские очень умело располагают эти средства, и, кажется, нет такого места, где бы их не было».
Немецкие специалисты в области боевой техники весьма внимательно изучали советское стрелковое оружие. И сравнение это было не в пользу немецкой техники. «Наше оружие, — писали немецкие специалисты, — часто кажется войскам слишком сложным и вследствие этого слишком чувствительным» Во всех войсковых частях указывалось на простоту, безотказность и легкость приведения в действие русского оружия. Высокую оценку получили у самих немцев и наши противотанковые ружья. Так, технический инспектор немецко-фашистской армии писал в своем заключении: «Советское противотанковое ружье Симонова… может считаться из всех известных в настоящее время противотанковых ружей калибра 13—15-мм наиболее совершенным и эффективным оружием». И действительно, ни немецкие, ни венгерские и швейцарские ПТР, находившиеся на вооружении фашистской армии, не шли ни в какое сравнение с нашими ПТРД и ПТРС. «Противотанковая оборона, без сомнения, является самой печальной главой в истории немецкой пехоты, — отмечал бывший офицер гитлеровской армии Э. Миддерльдорф. — Видимо, так и останется до конца неизвестным, почему в течение трех с половиной лет с момента появления танка Т-34 в августе 1941 года до апреля 1945 года не было создано приемлемого противотанкового средства пехоты…»
Да, так и не справились гитлеровские конструкторы с задачей, которую наши оружейники решили в течение двух первых месяцев войны. Правда, советские танки, против которых надо было бороться немецкой пехоте, были гораздо крепче немецких…
«МОЕ МЕСТО — БЕРЛИН»
9 мая 1945 года комендант Берлина генерал Н. Берзарин, командовавший до своего назначения 5-й ударной армией, штурмовавшей столицу третьего рейха, отправил телеграмму майору В. Кузнецову — командиру 1-го гвардейского минно-торпедного авиационного Клайпедского Краснознаменного полка.
«Летчики Балтики! — писал генерал. — Вы первые начали штурм Берлина с воздуха, мы закончили его на земле и выполнили приказ Родины, партии и правительства — водрузили Знамя Победы над рейхстагом. Поздравляю вас с победой!»
Таким символическим рукопожатием обменялись советские воины, нанесшие первый и последний удары по Берлину. И если последний удар наносился буквально всеми имевшимися в распоряжении советского командования видами оружия, то первый удар в тяжелейшем августе 1941 года могла нанести только дальнебомбардировочная авиация, основным самолетом которой на всем протяжении войны оставался бомбардировщик конструктора С. Ильюшина ДБ-3, его позднее стали называть Ил-4.
Ровно через месяц после вероломного нападения на Советский Союз фашистское командование решило произвести массированный налет на Москву. Гитлер и его приспешники придавали бомбардировке Москвы огромное значение. Она должна была доказать, что дни советской столицы сочтены. Выступая перед представителями прессы, Геббельс говорил: «Скорее падут столицы всех стран мира, нежели падет Берлин. Ни один камень не содрогнется в Берлине от постороннего взрыва. Советская авиация уничтожена».
Надо было во что бы то ни стало показать фашистам и всему миру, что советская авиация не уничтожена, что она готова не только отразить воздушные налеты на Москву, но и нанести удар в самое сердце нацистского государства — по его столице. Поэтому одновременно с усилением противовоздушной обороны Москвы был отдан приказ готовить операцию по бомбардировке Берлина.
Предложение это исходило из штаба ВВС Военно-Морского Флота. Расчеты показали, что в августе 1941 года ДБ-3 — основной дальний бомбардировщик Советских ВВС — мог долететь до Берлина только с острова Эзель, расположенного в Балтийском море… Да и то программа полета была предельно напряженной. Кратчайший путь до вражеской столицы — 1760 км, из них 1400 км нужно было лететь над морем вне видимости берегов на высоте 6–7 тыс. м. Бомбить следовало с ходу, без промедления и возвращаться сразу назад — задержка над целью на 20–30 минут грозила нехваткой горючего и вынужденной посадкой на территории противника. Немалые трудности создавались еще и недостаточной оборудованностью аэродромов на Эзеле: препятствия на подходах, мягкий грунт, ограниченная длина взлетно-посадочной полосы.
Ставка Верховного Главнокомандования одобрила инициативу балтийцев, и началась скрытая напряженная подготовка. Тральщики доставили на Эзель бензин и бомбы. Аэродром взяли под охрану 76-мм зенитные орудия и истребители. И 4 августа аэродром принял первые пятнадцать бомбардировщиков ДБ-3 из состава 1-го минноторпедного авиационного полка. Возглавил ударную группу полковник Е. Преображенский.
С 3 по 6 августа самолеты совершили несколько пробных ночных полетов к Данцигу, Мемелю, Виндаве, а в ночь на 5 августа пять бомбардировщиков долетели до самого Берлина. Пробные полеты подтвердили предварительные расчеты, и вечером 7 августа перед заходом солнца операция началась.
Один за другим бомбардировщики выходили на старт, тяжело разбегались, отрывались от земли и уходили в сторону моря. Там, собравшись в три группы, возглавляемые морскими летчиками Е. Преображенским, В. Гречишниковым и А. Ефремовым, они взяли курс на юго-запад. Тринадцать самолетов, каждый из которых нес по восемь стокилограммовых бомб, шли выше облаков, залитые лунным светом. Когда они после нескольких часов полета подходили к Штеттину, немцы, не допускавшие даже мысли, что над их головами могут летать советские бомбардировщики, сочли их за свои самолеты и, любезно включив ночной старт, предложили посадку.
Берлин не был затемнен, и штурман П. Хохлов по огням и приметным ориентирам вывел группу прямо на центр города. С высоты 5,5 тысячи метров на промышленные объекты вражеской столицы впервые в Великой Отечественной войне посыпались советские бомбы. Внизу занялись пожары, город сразу погрузился во тьму, лучи прожекторов зашарили по небу, беспорядочно начали стрелять зенитки. Но было уже поздно. В эфир полетела радиограмма с самолета командира группы: «Мое место Берлин, задачу выполнил, возвращаюсь на базу». А через четыре часа все тринадцать бомбардировщиков благополучно приземлились на острове Эзель.
Что же последовало за первым полетом советских бомбардировщиков на Берлин? На этот вопрос лучше всего ответят три сообщения.
Выдержка из сообщения немецкого радио:
«…Крупные силы английской авиации в количестве до 150 самолетов пытались бомбить Берлин. Истребительной авиацией и огнем зенитной артиллерии основные силы англичан были рассеяны. Из прорвавшихся к городу 15 самолетов 9 сбито».
Выдержка из сообщения английского радио:
«…германское сообщение о бомбежке Берлина интересно и загадочно, так как 7–8 августа английская авиация над Берлином не летала».
И, наконец, выдержка из сообщения Советского Информбюро:
«В ночь на 8 августа группа наших самолетов произвела разведывательный полет в Германию и сбросила некоторое количество зажигательных и фугасных бомб над военными объектами в районе Берлина».
После этого фашисты поняли, что они поспешили объявить советскую авиацию уничтоженной. И 12 августа 1941 года немецко-фашистское командование в полном противоречии с заявлениями Геббельса предписало своим войскам как можно быстрее уничтожить советские базы на островах Даго и Эзель: «При этом особенно важно уничтожить вражеские аэродромы, с которых осуществляются воздушные налеты на Берлин». Но прежде чем Даго и Эзель пали, советские морские и сухопутные летчики нанесли на своих ДБ-3 еще девять ударов по Берлину, сбросив в общей сложности 311 бомб и вызвав в городе 32 пожара. Так впервые получили проверку боевые качества самолета, созданного конструктором С. Ильюшиным еще в 1935 году. Впрочем, для людей, знакомых с развитием отечественной авиации, высокие качества ДБ-3 не были неожиданностью: эта машина установила достаточное количество мировых рекордов накануне войны…
В истории авиации начало 1930-х годов ознаменовалось на Западе увлечением доктриной итальянского генерала Дуэ, который считал, что войны будущего станут выигрывать воздушные армады тяжелых бомбардировщиков, обрушивающих сотни тонн бомб на наземные войска и военные объекты противника. «Военный самолет, — проповедовал Дуэ, — крылатое оружие, а не вооруженное крыло». По мнению генерала, основным —. линейным, по аналогии с линейным кораблем — самолетом должен быть бомбардировщик, вооруженный 1–2 пушками и 16–20 пулеметами. Он должен лететь на небольшой высоте со скоростью 200 км/ч и нести несколько тонн бомб. Все остальные типы самолетов Дуэ считал не только ненужными, но и вредными: затраты на их разработку уменьшили бы количество линейных бомбардировщиков и, следовательно, снизили бы мощь составленной из них воздушной армии.
Хотя ни одно государство не приняло официально доктрины Дуэ, она произвела известное впечатление и на военных, и на авиаконструкторов: считалось, что основой военно-воздушных сил должны быть тяжелые, хорошо вооруженные бомбардировщики, несущие максимальную бомбовую нагрузку. Этим отчасти и объясняется существовавшее тогда увлечение рекордами грузоподъемности.
Однако увлечение такими бомбардировщиками продолжалось недолго, и уже в 1933 году конструкторские коллективы А. Туполева и С. Ильюшина получили задание спроектировать бомбардировщик нового типа: неся тонну бомб, он должен был иметь дальность полета 4–5 тыс. км при большой по тогдашним понятиям высоте полета. Туполев первым справился с заданием: спроектированный его группой АНТ-37 имел дальность 5 тыс. км и развивал скорость до 343 км/ч. Но когда начались испытания ильюшинского ЦКБ-26, стало ясно, что эта машина превзошла туполевский ДБ-2—такое обозначение получил АНТ-37 в наших вооруженных силах.
Летчик-испытатель В. Коккинаки был так восхищен летными качествами ЦКБ-26, что на параде 1 Мая 1936 года сделал на нем несколько мертвых петель над Тушинским аэродромом. Это произвело впечатление: никому раньше не приходило в голову, что на тяжелом двухмоторном самолете можно делать фигуры высшего пилотажа. На следующий же день С. Ильюшин и В. Коккинаки были вызваны в Кремль, рассказали руководителям партии и правительства о новом самолете, и тут же было принято решение о запуске машины в серийное производство. Причем все дело решило то, что ЦКБ-26 оказался не только дальним, но и скоростным бомбардировщиком: максимальная скорость его полета была на 60–80 км/ч больше, чем у туполевского ДБ-2. После незначительных конструктивных изменений ильюшинская машина, получившая новый индекс ЦКБ-30, была принята на вооружение под обозначением ДБ-3 — дальний бомбардировщик типа — 3.
На этом самолете В. Коккинаки на протяжении последних предвоенных лет установил несколько мировых рекордов и совершил три выдающихся перелета. Так, в 1936 году он поднял груз в 500 кг на высоту 12 816 м, груз в 1000 кг на 12 101 м и груз в 2000 кг на 11 005 м. 26 августа 1937 года Коккинаки показал на этом самолете среднюю скорость 325,3 км/ч при полете с грузом 1000 кг по маршруту 5000 км. Спустя год они со штурманом А. Бряндинским совершили беспосадочный перелет на 7580 км, показав среднюю скорость 307 км/ч. Наконец, в 1939 году на том же самолете В. Коккинаки и штурман М. Гордиенко совершили перелет из Москвы в США через Атлантику. Расстояние в 8 тыс. км было пройдено со средней скоростью 348 км/ч.
Тем временем Ильюшин продолжал совершенствовать свою машину. В 1938 году были сильно изменены обводы носовой штурманской кабины, усилено вооружение задней стрелковой точки. Существенно были улучшены и летные качества машины за счет установки более мощных моторов. На первых образцах ставили двигатели воздушного охлаждения М-85, строившиеся по лицензии французской фирмы «Гномрон». Коллектив конструкторов, возглавляемый С. Туманским, занялся совершенствованием этого мотора и разработал целую гамму двигателей — М-86, М-87, М-88, мощность которых была постепенно повышена с 760 л. с. до 1100 л с. М-87 А с трех лопастными винтами изменяемого шага были установлены на модернизированном в 1938 году ДБ-3. Этот новый самолет получил название ДБ-ЗФ (форсированный) или Ил-4. Новая машина пошла в серию в 1940 году, с еще более мощным двигателем М-88Б, позволившим увеличить скорость полета на высоте 6800 м до 445 км/ч.
В строгом распределении боевых авиационных обязанностей, составленном в довоенные годы, дальнему бомбардировщику Ил-4 предписывалось уничтожение целей, лежащих глубоко в тылу противника. Считалось, что эти самолеты будут разрушать важные военно-промышленные объекты, авиационные и военно-морские базы, железнодорожные узлы. В первые месяцы войны из-за нехватки ближних фронтовых бомбардировщиков советскому командованию приходилось использовать Ил-4 не по назначению, бросать их против вражеских танковых колонн и мотопехоты. И хотя потери дальних бомбардировщиков во время дневных налетов да еще без истребительного прикрытия были велики, ильюшинские самолеты сыграли важную роль в самые критические дни войны.
Именно на этом самолете совершил свой бессмертный подвиг Николай Гастелло, 26 июня получивший приказ нанести бомбовый удар по танковой колонне на шоссе Молодечно — Рошковицы. От попадания вражеского снаряда ДБ-3 начал гореть, и тогда Гастелло и его экипаж приняли решение направить горящую машину в скопление вражеских танков.
Так же поступил и герой первых налетов на Берлин В. Гречишников: 24 октября 1941 года под Ленинградом он тоже обрушил свой подбитый Ил-4 на фашистские танки. Выдающийся подвиг совершил младший лейтенант П. Игашев. 30 июня 1941 года во время налета на Даугавпилс его ДБ-3 был подожжен вражескими истребителями. И тогда Игашев направил свою горящую машину на «мессера», атаковавшего другой советский самолет. Игашев и его экипаж уничтожили вражеский истребитель и погибли сами, совершив первый в истории авиации таран на горящем дальнем бомбардировщике.
Ильюшинский бомбардировщик в непредусмотренных для него условиях показал себя крепким и надежным самолетом.
18 августа 1941 года в живучести Ил-4 довелось убедиться будущему дважды Герою Советского Союза В. Осипову. На семерку наших бомбардировщиков напали 15 «мессеров». В отчаянной схватке 5 наших машин и 12 фашистских было сбито, и Осипов повел свой израненный ДБ-ЗФ домой. «Самолет весь в пробоинах, от потока воздуха задирается обшивка, течет бензин и масло, но самолет не горит: спасает баллон с углекислым газом, который я правильно использовал», — вспоминал об этом полете Осипов. И снова атака вражеского истребителя, тут же прошитого очередью стрелка-радиста. Но атака не прошла бесследно и для Ил-4: вражеский снаряд оторвал почти треть лопасти винта правого мотора, машину сильно затрясло, и мотор пришлось выключить, чтобы от тряски не развалился самолет…
Когда наконец ДБ-ЗФ сел за линией фронта на окраине большого села, на нем не было живого места. «376 пробоин от пуль и снарядов оказалось недостаточным, чтобы сделать самолет неуправляемым», — с изумлением писал Осипов.
В воздушных боях первого периода войны отрабатывалась новая тактика применения дальних бомбардировщиков. К концу 1941 года они перешли главным образом к ночным действиям, небольшими группами или даже одиночными самолетами бомбардируя железнодорожные узлы, аэродромы, места сосредоточения войск и оборонительные сооружения. Многие летчики стали пользоваться приемом, найденным будущим дважды Героем Советского Союза Е. Федоровым. Августовской ночью 1941 года Ил-4, пилотируемый Федоровым, пристроился в темноте к немецкому Хе-111. Принимая советский самолет за свой, немецкие летчики привели его прямо на аэродром Бобруйск.
Бомбардировка аэродромов и железнодорожных объектов велась обычно с высоты 2–4 тыс. метров, а войск — с 1,5–2 тыс. метров. С переходом к ночным действиям стали широко применяться САБ — светящие авиационные бомбы — и светотехнические средства выведения самолетов на цель.
Во втором периоде войны поражаемые дальними бомбардировщиками цели остались прежними, но широко применялся принцип массирования авиации. Самолеты дивизии, а то и корпуса иногда целую ночь непрерывно бомбили тот или иной вражеский объект. Ударные группы дальних бомбардировщиков сопровождались в таких налетах группами осветителей цели, фотоконтроля, блокирования ночных истребителей и подавления зенитной артиллерии.
В сражении на Курской дуге Ил-4 впервые широко применялись в дневных условиях. Это стало возможным благодаря надежному истребительному прикрытию. Опыт удался, и Ил-4 в боях на Карельском перешейке позволили командованию обойтись двумя авиационными дивизиями, а не шестью, которые требовались в случае применения дневного бомбардировщика Пе-2.
Рассказ об ильюшинском бомбардировщике будет неполным, если не упомянуть еще об одной модификации этой машины — Ил-4 Т («ильюшине-торпедоносце»), начавшем поступать в действующие части в 1941–1942 гг. Трудно представить себе менее похожие методы атаки, чем у дальнего бомбардировщика и торпедоносца. Дальний бомбардировщик бомбит с большой высоты, на пределе досягаемости зенитного огня. Торпедоносец в районе цели должен с высоты 3–5 тысяч метров снизиться до 30 метров, иначе торпеда может переломиться при ударе о воду. На такой высоте самолет устремляется к цели. Завихренный винтами воздух оставляет за ним на поверхности моря белые кипящие буруны. С кораблей стреляют все пушки вплоть до орудий главного калибра. Сквозь весь этот огненный ад должен пройти торпедоносец, пока до цели не останется 500–700 м. Тогда-то и производится сброс торпеды… С лета 1942 года балтийцы, черноморцы и североморцы начали топить вражеские транспорты и корабли с ильюшинских торпедоносцев.
В 1957 году бывший подполковник вермахта Греффрат отмечал, что первая бомба, положившая начало второй мировой войне, была сброшена с немецкого бомбардировщика Хе-111. С него же была сброшена на советскую переправу на Одере и последняя немецкая бомба в этой войне.
В этом факте подполковник усматривал исключительность германской авиационной техники, якобы позволившей фашистам кончить войну с тем же оружием, с каким они начали ее. Но, думается, у бывшего подполковника нет оснований гордиться: Хе-111 начал и кончил войну, проигранную фашистским государством.
В этом смысле судьба бомбардировщиков Ил-4 неизмеримо счастливее. Они не только нанесли первый удар по вражеской столице, они оказались настолько рациональной и долгоживущей конструкцией, что не устарели за годы войны и смогли участвовать в последнем ударе по Берлину, ударе, принесшем Советской Армии победу в самой тяжелой и кровопролитной войне за всю историю человечества.
КОРОЛЬ ВОЗДУХА
13 февраля 1944 года, когда командующий Военно-Воздушными Силами Советской Армии А. Новиков вошел в кабинет Верховного Главнокомандующего, Сталин в знак приветствия приподнял над головой правую руку, прошелся вдоль стола и без всякого вступления спросил:
— Скажите, товарищ Новиков, могут самолеты остановить танки?
Поделиться книгой: