Помоги проекту - поделись книгой:
«Проскитавшиеся» таким образом в компании себе подобных целый год и укрепившие свою выносливость юноши возвращались в агелу, где их ждал еще один агон с поркой и прочими соревновательными удовольствиями, после чего они наконец становились эйренами и получали в агеле некоторую власть: младшие воспитанники обязаны были подчиняться им беспрекословно. По возрасту эйрены делились на две группы; в старшую входили молодые люди, достигшие восемнадцати лет и, в сущности, уже начавшие военную службу, — им выдавалось полное вооружение. Они следили за порядком в населенных пунктах — особенно во время религиозных церемоний и празднеств, наравне со взрослыми воинами участвовали в маневрах, составной частью которых были все те же криптии, и при этом выполняли свои обязанности в агеле и продолжали учиться военному делу. В этом же возрасте было принято выбирать себе возлюбленных, и часто это были лица того же, что и они сами, пола.
Автору не хотелось быть показать себя ханжой, каковыми, безусловно, выглядят многие наши соотечественники, пишущие об античных Греции и Риме. Поэтому — не ради смакования клубнички, а просто потому, что так было, — следует сказать: гомосексуальность сыграла не последнюю роль в формировании древнегреческой культуры. И на древнегреческую педагогику она тоже повлияла серьезнейшим образом, ибо прямой путь к калокагатии и пайдейе шел, по мнению греков, через тесное общение старших и младших представителей сильного пола, а самый краткий — через образование пар мужчина + юноша. Их отношения не сводились только к обучению и передаче навыков, необходимых в быту или на войне; они были глубоко укоренившимся религиозного свойства ритуалом, согласно которому мужчина окружал своего юного подопечного постоянной заботой, а юноша отвечал ему уважением и стремлением быть достойным этой заботы.
Между ними случалось разное, в том числе возникали любовные связи. Однако не надо впадать в крайность и утверждать, что греки отличались повышенной гомосексуальностью и запретов по этой части не знали. Вот афинский закон, цитируемый по речи знаменитого афинского оратора Эсхина (389–314 до н.э.) «Против Тимарха»: «Если кто-нибудь из афинян учинит насилие над свободным мальчиком, то лицо, имеющее власть над этим мальчиком, может выступить с жалобой перед фесмофетами (законодателями. —
Против отношений мужчины и юноши, что называется, по обоюдному согласию закон не имел ничего, равно как и общественная мораль. Но вот когда дело касалось сексуальных отношений взрослых, близких по возрасту мужчин, общественность была явно не на их стороне. Над любовниками иронизировали, они становились объектом сатиры, их жизнь рассматривали словно под увеличительным стеклом, а те, кто менял партнеров, вполне могли нарваться на обвинение в разврате, а это уже грозило поражением в правах. «Если какой-либо афинянин станет предаваться распутству, то не дозволено ему будет избираться в коллегию девяти архонтов и исполнять жреческие обязанности или же быть общественным защитником. Он не может исполнять никакую должность ни в нашей стране, ни за ее пределами, ни ту, на которую назначают по жребию, ни ту, на которую избирают голосованием. Он не может также ни быть посланным в качестве глашатая, ни высказывать свое мнение, ни участвовать в общественных жертвоприношениях, ни увенчиваться венком наравне с остальными гражданами, ни переходить пределы освященных участков городской площади. Если же кто-нибудь станет так поступать, то его следует осудить за распутство и покарать смертью»{170}. Тимарх, против которого была направлена речь Эсхина, сожительствовал со многими, но при этом претендовал на то, чтобы считаться серьезным политиком, — в Афинах он был одним из лидеров «антимакедонской партии» и в этом качестве участвовал во всем том, что распутникам запрещалось; следовательно, его действия подпадали «под статью». Эсхин, между прочим, допек-таки порочного беднягу Тимарха, и тот кончил жизнь самоубийством.
Из всего этого ясно, что ни о какой гомосексуальной вседозволенности в древнегреческом обществе не стоит даже заводить речь. Однако же однополые сексуальные связи существовали вполне легально, были широко распространены и — в определенных рамках — даже приветствовались. Связано это было с тем, что жизнь Древней Греции имела ярко выраженное мужское лицо; в этом полисы, несмотря на различия — порой существенные — в иных областях, были едины. Роль женщины ограничивалась материнством и ведением домашних дел — духовные занятия были, как считалось, не под силу слабому женскому уму. «Что касается детей, — будем считаться с женщиной, но что до остального — прочь: мы обойдемся без нее!»{171} — восклицает Лукиан.
Стоит ли удивляться тому, что однополая мораль порождала однополую педагогику? Свободнорожденные мужчины, проводившие значительную часть жизни на агоре, в палестрах, гимнасиях и банях, вне дома с женщинами почти не общались. Тогда как совместное времяпрепровождение мужчин разных возрастов, юношей, мальчиков выработало особый тип отношений, при которых старшие брали над младшими неусыпное шефство — истоки его следует искать в институте наставничества прежних эпох. И общество признавало за ними право на это, равно как и их ответственность. «И добрую славу, и бесчестье мальчиков разделяли с ними их возлюбленные. Рассказывают, что, когда однажды какой-то мальчик, схватившись с товарищем, вдруг испугался и вскрикнул, власти наложили штраф на его возлюбленного»{172}. Воспитание было результатом непрерывного общения, формирования общих интересов, подражания и восхищения старшим другом (любовником) — так юное поколение приобщалось к взрослой жизни. Греки не видели во всем этом ничего аномального, хотя если принять во внимание человеческую натуру, то можно предположить, что чистота дружеской привязанности иной раз выбрасывала белый флаг перед плотскими желаниями.
Зрелые мужчины выступали перед юношами и мальчиками в качестве советчиков и опекунов, проводников во взрослую жизнь, друзей и любовников. В Спарте, например, считалось зазорным не иметь такого опекуна, отсутствие его могло означать полную никчемность юноши. Примерно то же было на Крите. «Для юношей красивой наружности или происходящих от знатных предков позор не найти себе любовников, так как это считается следствием их дурного характера»{173}, — сообщает Страбон о критских нравах. Безусловно, сексуальный подтекст во всем этом присутствовал и порой главенствовал, но он точно не был единственным.
Слово «любовник»
Вот что думает по этому поводу Платон: «Я, по крайней мере, не знаю большего блага для юноши, чем достойный влюбленный, а для влюбленного — чем достойный возлюбленный. Ведь тому, чем надлежит всегда руководствоваться людям, желающим прожить свою жизнь безупречно, никакая родня, никакие почести, никакое богатство, да и вообще ничто на свете не научит их лучше, чем любовь… И если бы возможно было образовать из влюбленных и их возлюбленных государство или, например, войско, они управляли бы им наилучшим образом, избегая всего постыдного и соревнуясь друг с другом; сражаясь вместе, такие люди даже и в малом числе побеждали бы, как говорится, любого противника: ведь покинуть строй или бросить оружие влюбленному легче при ком угодно, чем при любимом, и нередко он предпочитает смерть такому позору; а уж бросить возлюбленного на произвол судьбы или не помочь ему, когда он в опасности, — да разве найдется на свете такой трус, в которого сам Эрот не вдохнул бы доблесть, уподобив его прирожденному храбрецу»{174}. Таким образом, в идеале это был своего рода агон — состязание близких людей в храбрости и благородстве.
«…Войско из влюбленных и любимых было бы очень сильно, потому что… они больше всех стыдились бы покидать друг друга»{175}, — говорится в «Пире» Ксенофонта.
Такое войско, сформированное из пар любовников и получившее название «священного отряда», было создано в Фивах и прославилось многими победами, в том числе в 375 году до н.э. над превосходящими силами считавшихся непобедимыми спартанцев. Это о нем пишет Плутарх: «Священный отряд, как рассказывают, впервые был создан Горгидом: в него входили триста отборных мужей… Сохранилось шутливое изречение Паммена[15], который говорил, что гомеровский Нестор оказал себя неискусным полководцем, требуя, чтобы греки соединялись для боя по коленам и племенам… вместо того, чтобы поставить любовника рядом с возлюбленным. Ведь родичи и единоплеменники мало тревожатся друг о друге в беде, тогда как строй, сплоченный взаимной любовью, нерасторжим и несокрушим, поскольку любящие, стыдясь обнаружить свою трусость, в случае опасности неизменно остаются друг подле друга. И это не удивительно, если вспомнить, что такие люди даже перед отсутствующим любимым страшатся опозориться в большей мере, нежели перед чужим человеком, находящимся рядом, — как, например, тот раненый воин, который, видя, что враг готов его добить, молил: “Рази в грудь, чтобы моему возлюбленному не пришлось краснеть, видя меня убитым ударом в спину”. Говорят, что Иолай, возлюбленный Геракла, помогал ему в трудах и битвах. Аристотель сообщает, что даже в его время влюбленные перед могилой Иолая приносили друг другу клятву в верности. Вполне возможно, что отряд получил наименование “священного” по той же причине, по какой Платон зовет любовника “боговдохновенным другом”»{176}.
Погибель свою «священный отряд» нашел во время битвы под беотийским селением Херонея в 338 году до н.э., сойдясь лоб в лоб с авангардом армии Филиппа II Македонского, которым командовал совсем еще юный Александр.
Все эти примеры показывают, что в Древней Греции на ранних этапах ее развития мы наблюдаем гомосексуализм так называемого воинского типа, на который наложился античный феномен отношений наставника и воспитанника. Этот гомосексуализм, унаследованный от военной аристократии «архаической Греции», характерен для закрытых мужских сообществ и ничего общего не имеет с клоунадой гей-парадов. В милитаризованных по типу Спарты полисах гомосексуальные отношения продолжали сохранять свое «воинское» значение. В полисах, которые сошли с рельсов милитаризации, этот рудимент далеких эпох постепенно терял ореол мужественности, но по традиции все еще влиял на организацию общественной жизни и личную жизнь граждан.
В дальнейшем, однако, юноши, прошедшие через такое воспитание, заводили нормальные семьи. Как писал Лукиан: «Любовь же мужчины к юноше, закрепляя узы святой и чистой дружбы, по-моему, относится всецело к философии. А потому жениться должен всякий, а юношелюбие оставим одним лишь мудрецам…»{177}Многие мудрецы действовали, признаться, строго по Лукиану и предпочитали не связываться с женщинами, которым «менее всего присуща полнота добродетели»{178}. Впрочем, и с лицами своего пола, в общем, не излишествовали. Диоген Лаэртский, желая подчеркнуть склонность к аскетизму главы школы стоиков Зенона Китийского, пишет, что с «мальчиками он имел дело редко…»{179}. А вот Сократ, никоим образом не чураясь «юношелюбия», «по словам Аристотеля, женат… был дважды: первый раз на Ксантиппе, от которой у него был сын Лампрокл, и во второй раз — на Мирто, дочери Аристида Справедливого, которую он взял без приданого и имел от нее сыновей Софрониска и Менексена»{180}. Да и сам Аристотель «уехал к евнуху Гермию, тирану Атарнея[16]; говорят даже, что тот был его любовником, а другие говорят, будто Гермий породнился с ним, выдав за него дочь или племянницу»{181}. Но мало ли что говорят… По другой версии, также излагаемой добросовестным Диогеном, «Аристотель влюбился в наложницу Гермия, женился на ней с его согласия и от радости стал приносить смертной женщине такие жертвы, какие афиняне приносят элевсинской Деметре…»{182}.
Есть очень важный момент, на котором обязательно следует акцентировать внимание: в отношениях древнегреческих мужчин и мальчиков в принципе отсутствовало принуждение, старший и младший, как правило, не зависели друг от друга и были свободны в своем выборе. При этом, когда заходила речь о «мальчиках», имелись в виду подростки, достигшие половой зрелости и с точки зрения греков — мы можем с ней соглашаться или нет, но это уже другой вопрос — отвечающие за свои поступки. Растление же малолетних (как, впрочем, и тех, кто постарше) наказывалось греческими законами, которые, правда — в силу своей внутренней логики, — за содержание публичных домов с подростками никаких санкций не предусматривали.
Не карал закон — а в некоторых полисах даже поощрял, — если это было освящено традицией, и похищение мальчика. «У критян существует своеобразный обычай относительно любви, — рассказывает Страбон. — Дело в том, что они добывают себе возлюбленных не убеждением, а похищают их… Если похититель при встрече окажется одним из равных мальчику или даже выше его по общественному положению и в прочих отношениях, тогда… преследуют похитителя и задерживают его, но без особого насилия, только отдавая дань обычаю; впрочем, затем… с удовольствием разрешают увести мальчика. Если же похититель недостоин, то мальчика отнимают… Достойным любви у них считается мальчик, отличающийся не красотой, но мужеством и благонравием. Одарив мальчика подарками, похититель отводит его в любое место в стране. Лица, принимавшие участие в похищении, следуют за ними; после двухмесячных угощений и совместной охоты (так как не разрешается долее задерживать мальчика) они возвращаются в город. Мальчика отпускают с подарками, состоящими из военного убранства, быка и кубка (это те подарки, что полагается делать по закону), а также из многих других предметов, настолько ценных, что из-за больших расходов друзья помогают, устраивая складчину. Мальчик приносит быка в жертву Зевсу и устраивает угощение для всех, кто возвратился вместе с ним. Затем он рассказывает о своем общении с любовником, доволен ли он или нет поведением последнего, так как закон разрешает ему в случае применения насилия или похищении на этом празднике отомстить за себя и покинуть любовника»{183}.
Большая глупость смотреть на все это глазами современного человека и судить, возмущаться или зубоскалить. Еще глупее украшать великими греческими именами, словно орденами, знамена гей-движения. Имели многие выдающиеся греки однополые связи? Да, имели. Были они геями хотя бы в каком-нибудь самом малом приближении к значению этого слова? Нет, не были.
Они просто принадлежали своему времени и своей культуре и жили сообразно ее обычаям.
В Афинах спартанским эйренам соответствовали эфебы — и те, и другие сочетали учебу со службой в регулярных войсках. Однако на этом общее между ними заканчивается, и следуют различия. Самое очевидное: в эфебию поступали юноши в полные восемнадцать лет, которые не знали ни криптий, ни истязаний у алтаря Артемиды, но зато получили образование по части мусических наук.
Надо заметить, что, хотя далее мы большей частью говорим об Афинах, эфебия не была чисто афинским феноменом. Аналогичные ей способы организации обязательной всеобщей воинской повинности граждан имелись едва ли не везде, куда распространилась эллинская культура, — от Крита до Тавриды, как древние греки называли Крым, и Пафлагонии, горной области на севере Малой Азии. Что же до эфебии в Афинах, то окончательно как государственный институт воспитания молодого воина и гражданина она оформилась к середине IV века до н.э. Парадоксально, но это произошло как раз тогда, когда Македония фактически положила конец независимому развитию полисов, расположенных на материке.
Ежегодное пополнение эфебии в Афинах в тридцатых годах IV века до н.э. составляло примерно тысячу человек. Причем юноши, которые по разным причинам предпочли посещению гимнасия занятия ремеслом, также служили в эфебии. То есть можно сказать, что наличие или отсутствие того, что мы условно назвали средним образованием, на возможность и даже обязательность службы в эфебии никак не влияло. Главным условием было родиться от свободнорожденного гражданина в законном браке и быть им признанным своим сыном (вспомним про обряд амфидромии).
Чтобы в афинское гражданство не проскользнули посторонние, перед поступлением в эфебы каждый юноша проходил докимасию (от
Если проверка проходила успешно, молодой человек заносился в списки своего дема, зачислялся в эфебы и с этого времени на протяжении двух лет, одетый в форменную одежду — широкополую шляпу и черную хламиду, находился на содержании государства, получая четыре обола, то есть две трети драхмы, в день. Трудно сказать, много это или мало, но очевидно, что на эти деньги вполне можно было жить — ровно столько, как мы помним, получал специалист, обучавший теосских детей метанию дротиков. Правда, на руки свои оболы эфебы не получали — деньги сразу попадали в распоряжение надзирателей, называемых софронистами
Служба эфебов начиналась с клятвы на оружии в храме Аглавры. Этот мифологический персонаж, дочь афинского царя Кекропса, рожденного самой землей Аттики, согласно одному из вариантов греческого мифа, бросилась в пропасть, когда оракул Аполлона возвестил, что кровопролитная война окончится только после того, как кто-то добровольно принесет себя в жертву. Таким образом, Аглавра была для афинян символом патриотизма и самопожертвования. Текст клятвы, произносившийся в присутствии представителей демов, гласил: «Клянусь никогда не позорить это священное оружие, никогда не покидать своего места в битве. Один ли, со всеми ли вместе я буду сражаться за своих богов и за свой очаг. Я оставлю после себя свое отечество не уменьшенным, но более могущественным и более крепким. Я буду повиноваться приказаниям, которые продиктует мудрость должностных лиц; я буду подчиняться и тем законам, которые находятся в силе в настоящее время, и тем, которые будут постановлены народом. Если кто-нибудь захочет ниспровергнуть эти законы или не будет повиноваться им, я не потерплю этого и буду сражаться за них один или вместе со всеми. Я буду почитать предков моего отца. Беру в свидетели Аглавру, Эниалия Ареса, Зевса, Фалло, Авксо и Гегемону». Чтобы было понятнее: Эниалий — прозвище бога войны Ареса; Авксо («прославляющая», «умножающая»), Гегемона («руководительница») и Фалло — это богини соответственно роста, ведения по жизни и цветения (расцвета).
Внесенный в списки дема эфеб мог жениться и выступать в суде, но участия в народном собрании и получения всех прав гражданина ему оставалось ждать еще целых два года. Полноценного гражданства удостаивался только тот, кто прослужил в эфебии положенный срок.
Первый год службы эфебы в основном проводили на учениях — совершенствовались во владении оружием, учились стрелять из катапульты и строить укрепления, осваивали мореходное искусство под руководством специально назначенных преподавателей. Гарнизоны их стояли неподалеку от Афин — в Пирее, а точнее, в главном порту полиса Мунихии и в Акте. Руководили процессом обучения начальник эфебии космет и приданные ему в помощь десять софронистов. И космет, и софронисты выбирались народными собраниями из лиц, достигших сорока лет, причем софронисты — по одному от филы. Среди преподавателей эфебии были педотрибы, отвечавшие за физические упражнения, гопломах, учивший биться на мечах, афет, преподававший технику обращения с катапультой, аконтист и токсот, обучавшие соответственно метанию диска и стрельбе из лука.
Когда истекал первый год службы, эфеб, если к нему не было нареканий, получал в торжественной обстановке личное оружие. «…После народного собрания в театре эфебы показывают народу строевые приемы и получают от государства щит и копье», — пишет Аристотель в «Афинской политии»{184}. Затем юноши отправлялись служить либо в гарнизон, стоящий на границе полиса, либо в местную, скажем так, полицию. Быть воином пограничной стражи — периполом — считалось более почетным занятием, но отлучаться домой периполам разрешалось, «разве только возникнет дело о наследстве или наследнице, или если кому-нибудь придется в его роде выполнять жреческие обязанности»{185}. Поэтому афинская золотая молодежь, привыкшая к определенному комфорту, предпочитала служить поближе к дому, и находились такие, которые от гарнизонной службы пытались увильнуть. Зато эфебы, происходящие из лучших афинских семей, то и дело становились участниками всяких проказ и частенько замечались в обществе флейтисток — в древней Аттике представительницы этой уважаемой ныне музыкальной специализации, как правило, совмещали игру на флейте с занятием первой древнейшей профессией.
«Музицирование» с флейтистками не мешало эфебам соблюдать традицию однополых союзов — у каждого из них имелся тот, кого он называл «другом», вкладывая в это слово несколько больше смысла, чем оно может содержать, произнесенное в отрыве от контекста античного истинного мужского сообщества. Иногда это была привязанность, сохранившаяся со времени, предшествующего эфебии, но чаще всего «друзьями» становились однокашники, которые вместе тянули военную лямку.
Свободное от военных занятий время эфебы, служившие в городах, коротали в гимнасиях. Широкую известность получил кружок, который сформировался вокруг Сократа в Ликее, — он почти целиком состоял из эфебов. Эфебы составляли костяк слушателей в Академии Платона и во многих риторских школах.
Разгром Филиппом II при беотийской Херонее в 338 году до н.э. объединенной армии «антимакедонской коалиции» перевернул жизнь полисов. Как сказал о погибших в сражении знаменитый греческий оратор Ликург (396–323 до н.э.), «когда они расстались с жизнью, была порабощена и Эллада, а вместе с их телами была погребена и свобода остальных эллинов»{186}. Теперь уже ничто не могло противостоять македонской экспансии. Даже то, что Филипп II обошелся с побежденными относительно мягко и не перешел границ Аттики, не меняло сути дела. Отныне македонцы контролировали всю Грецию, и стоило какому-нибудь полису продемонстрировать склонность к мятежу, как сразу следовала реакция. В 335 году до н.э. Александр Македонский жесточайшим образом обошелся с Фивами: город, не пожелавший выдать главных зачинщиков возмущения, был взят штурмом и срыт до основания, все фиванцы проданы в рабство, а земли, принадлежавшие Фивам, были распределены между городами Беотии.
Позднее, когда полководцы Александра принялись огнем и мечом делить оставшуюся после него империю, в Пирее, месте дислокации эфебов, может быть, даже в их казармах, обосновался македонский гарнизон, и это было началом конца афинской эфебии — по крайней мере, в том виде, в каком ее задумали местные власти. Афины вроде бы оставались независимыми, а вроде бы и нет, — во всяком случае, дозволенная им независимость не распространялась так далеко, чтобы они могли иметь собственную боеспособную армию. В результате эфебия начала быстро терять свое военное значение, а пребывание в ней перестало быть обязательным. Численность эфебов, ежегодно заступающих на службу, упала к концу IV века до н.э. до нескольких сотен, а в 244 году и вовсе отмечено всего лишь двадцать три свежеиспеченных эфеба. Правда, спустя век, в 128 году, их число перевалило за сотню и на этом уровне стабилизировалось в последующие годы. Но только это были уже совсем иные эфебы. Среди них теперь было много иностранцев, съезжавшихся со всего света, — предположивший такое во времена противостояния Афин и Спарты был бы сочтен сумасшедшим.
Юношам, прибывшим из близлежащих полисов и даже из Фракии, Сирии, Италии, афинский патриотизм был, разумеется, абсолютно безразличен. Влекло их в афинскую эфебию вовсе не желание попробовать себя в качестве иностранных наемников в афинской армии и не жажда приключений. Они ехали в Афины за образованием, ибо здешняя эфебия, понемногу изменяясь, за две сотни лет пережила невероятную метаморфозу: из учреждения военного, созданного для подготовки гоплитов, она превратилась в прообраз университетов будущего.
Преподаватели военного дела в эфебии сохраняются еще долгое время, а сами эфебы даже участвуют в маневрах, но все это уже больше похоже на игры взрослых мальчиков и не идет ни в какое сравнение с военной подготовкой юношей двухсотлетней давности. Наконец к последней четверти I века до н.э. из воинских наук в эфебии остается только фехтование, но и оно отодвинуто куда-то на задворки. Роднит это образовательное учреждение, где теперь преподаются философия, литература, музыка, риторика, математика и даже медицина, с прежней эфебией только повышенное внимание к физической подготовке… так и хочется сказать: студентов! — но это укоренившееся у нас слово латинского происхождения применимо разве что к приезжим в афинскую эфебию из Рима.
Кстати, римляне, покорившие Грецию и полмира в придачу, особенно стремились в Афины, признавая за ними право называться столицей изящных искусств и утонченной жизни. И детей своих они посылали туда именно для того, чтобы они прикосновением к этой жизни завершили начатое в родных пенатах воспитание и образование. Хотя, надо признать, удовольствие это было не из дешевых. Уже к концу III века до н.э. эфебия превратилась в подобие элитарного клуба, куда могли попасть только юноши из очень состоятельных семей, а таковыми были отпрыски афинской аристократии, которая сосредоточила в своих руках все достояние полиса. Первыми же иностранцами были дети богатейших сирийских и италийских купцов, обосновавшихся на острове Делос.
К услугам учащихся в эфебии по крайней мере с начала II века до н.э. было уникальное для Греции образовательное учреждение _ Диогенов гимнасий, где для эфебов были организованы лекции, охватывавшие все мусические предметы. Уникален был он тем, что, в отличие от прочих гимнасиев, целиком содержался за счет полиса. Название этот гимнасий получил в честь полководца македонского царя Деметрия II — Диогена, который в 229 году до н.э. сдал (а проще сказать, продал) афинянам македонские укрепления в Аттике. О том, как уговорили «начальника сторожевого отряда Диогена передать афинянам Пирей, Мунихию, Саламин и Суний за плату в сто пятьдесят талантов»{187}, рассказывает Плутарх. Этот неблаговидный — с македонской точки зрения — поступок весьма почитался в Афинах: благодарные жители полиса даже присвоили Диогену титул «Благодетель» и увековечили его имя в гимнасии.
В «Застольных беседах» Плутарх пишет: «Аммоний, исправляя должность претора в Афинах, проводил в Диогеновом гимнасии показательные испытания эфебов, обучающихся грамматике, геометрии, риторике и музыке, и пригласил на обед наиболее выдающихся учителей… Встреча за чашей возбудила в учителях дух товарищеского соревнования, и они стали наперебой задавать друг другу самые разнообразные вопросы»{188}. Так о чем же говорили учителя эфебов, руководимые в разговоре учителем Плутарха философом Аммонием? Вот темы их беседы: «Об уместном и неуместном цитировании стихов», «По какой причине альфа занимает первое месте среди букв?», «Какая пропорция лежит в основе числа гласных, полугласных и согласных?», «По какой причине различаются три разряда мелодий?», «В чем различие между интервалами консонантными и симфоническими?», «Почему лунные затмения происходят чаще солнечных, хотя точки пересечения видимых орбит Солнца и Луны с эклиптикой равночисленны?», «Полагать ли число звезд четным или нечетным?..», «Об одном противоречии в третьей рапсодии “Илиады”», «Троякое содержание пляски: движение, образ, показание; пояснение этих обозначений; что общего между поэзией и орхестрикой?».
Как видим, ни слова о войне, а все больше о науке, литературе и музыке.
Последнее упоминание о действующей эфебии относится к 323 году, когда Античность уже сдавала позиции по всем фронтам. Эта была эфебия на самой окраине эллинского мира, в ста шестидесяти километрах от нынешнего Каира в глубь африканского материка, в Оксиринхе, «городе остроносой рыбы» — так переводится этот топоним с греческого, — третьем по величине в государстве Птолемеев…
Афинская же эфебия просуществовала до середины III века нашей эры, но к этому времени она уже полностью утратила свои первоначальные черты, а слова и, главное, смысл клятвы в храме Аглавры окончательно ушли в прошлое и были безвозвратно забыты.
На этом, мне кажется, следует поставить точку.
Сие не значит, что о греческом воспитании сказано всё, что можно сказать. Но
Это только на первый взгляд жизнь античного человека ясна и понятна. На деле же чем пристальнее вглядываешься в нее, тем более размытыми кажутся ее очертания. Она изменчива, как дым от костра, ее невозможно ухватить самым совершенным объективом. Хотя бы уже потому, что остановившаяся, запечатленная в кадре жизнь мертва.
Древние наши предки — а древние эллины одинаково
Поэтому нам остается глядеть на них издалека — и удивляться. Не одобрять, или осуждать, или даже брать пример — а просто удивляться. Бесплодное занятие вглядываться в давно ушедшую эпоху и пытаться увидеть в ней собственное отражение или, что точнее, искать ее отражение в себе. Наше существование совершенно иное, и лгут те, кто пытается выписывать рецепты, основываясь на опыте далекого прошлого.
Или нет, в одном все-таки нам с эллинов пример следует брать. Всякий, даровитый или бездарный, должен учиться. А остальное — как карты лягут…
— Политика.
— Лакедемонская полития.
— Пир.
— Две любви.
— О пляске.
— Законы.
— Лахет.
— Менексен.
— Пир.
— Протагор.
— Федон.
— Хармид.
— Застольные беседы.
— Изречения спартанцев.
— Сравнительные жизнеописания.
— О пределах блага и зла. —
— Об ораторе. —
— Тускуланские беседы. —
Поделиться книгой: