Помоги проекту - поделись книгой:
Некоторые состязания нам могут показаться забавными или странными, но грекам таковыми они не казались. На званых обедах было вполне нормальным устроить среди вполне добропорядочных, далеких от порока пьянства граждан агон по части винопития и одновременно с этим турнир по красноречию. Или, скажем, играли в коттаб: по водной поверхности (например, в бассейне или фонтане) пускали маленькие тарелочки и нужно было так выплеснуть вино из бокала, чтобы тарелочку потопить. Соревновались кифареды, ораторы, поэты, рисовальщики, проливали кровь в нешуточных, пусть даже и показательных схватках мастера гопломахии. В Спарте в процессе общественных трапез сисситий выясняли, кто лучше исполняет застольные песни. В программу Пифийских, Истмийских, Панафинейских, Немейских, Делосских игр, которые в отдельные годы соперничали в популярности с Олимпийскими, входили состязания по музицированию, пению и танцам.
Но кроме игр, где основными участниками были все-таки атлеты, устраивались и многочисленные посвященные богам праздники, на которых главными действующими и соревнующимися лицами выступали певцы и музыканты. В арголидском Эпидавре в честь бога врачевания Асклепия проводились Великие Асклепии, в беотийском Орхомене — Харитесии, Эротидии и Мусеи, посвященные соответственно богиням веселья и радости харитам, Эроту и музам. Широкой известностью пользовались празднества на острове Делос, на которые с давних времен собирались певцы с разных концов Греции. Еще до первой Мессенской войны, то есть в середине VIII века до н.э., пишет Павсаний, «мессенцы… послали на Делос Аполлону жертву и мужской хор»{123}. Агоны музыкантов устраивались в Милете, Никее, Никомедии, Пергаме, Сардах, Смирне, Траллах, Эфесе… — в общем, почти повсюду. Сохранились многочисленные надписи, увековечившие их победителей.
А вот первенства среди ремесленников не проводились — они трудились за деньги, и, следовательно, приличное воспитание и агонистика не могли иметь к ним никакого отношения. Кстати, заметим, что слово «ремесленник» по отношению к свободнорожденным гражданам часто употреблялось в ругательном смысле.
Аристотель, например, пишет, что родители, которые оставляют детей «невоспитанными по части того, что необходимо для жизни, в действительности делают из них ремесленников»{124}.
Платон настаивает на необходимости мусических состязаний «для рапсодов и всего с ними связанного… всевозможных хоров — песенных и плясовых…»{125}и «в речах»{126}. Мастерами словесных баталий, как мы знаем, были софисты. «…Что же касается гимнастических состязаний, — пишет Платон, — то их надо добавить положенным образом, соответственно… богам и временам года… Для каждого отдельного состязания надо установить победные награды и отличия. Граждане будут восхвалять друг друга или порицать, смотря по тому, каким кто себя выкажет на состязаниях да и вообще в своей жизни. Того, кто будет признан самым лучшим, будут увенчивать, а самого худшего подвергать порицанию. Не всякий поэт будет иметь право воспевать эти подвиги; прежде всего он должен иметь не менее пятидесяти лет от роду и не должен принадлежать к числу тех, кто хотя и обрел в себе поэтический дар, однако никогда не совершил ни одного прекрасного поступка»{127}.
Гимнастические состязания были неотрывно связаны с военной подготовкой. Но и мусические, особенно для подростков старше тринадцати лет, — пение, танцы, игра на кифаре — имели отношение к военному делу, поскольку прежде всего служили демонстрацией неукротимого эллинского духа и обычно были если не частью, то хотя бы обязательным дополнением к физическим упражнениям.
Надо иметь в виду одну вещь: победитель, согласно представлениям древних греков, всегда отмечен богами и успех его есть не только следствие человеческих усилий, но и реализованная воля богов. Агонистика потому и была особым культурным феноменом, что несла еще и сакральную нагрузку, и именно это отличает ее от спорта или конкурса «Минута славы».
Древние греки жили в мире, где все было изначально взаимосвязано, крепко сбито в единое целое и понятия «война», «искусство», «жертвоприношение», «магический обряд» и многие, многие другие не воспринимались сами по себе. Победа в словесном споре или, скажем, в метании диска — как и все мусические, и гимнастические достижения — с точки зрения калокагатии была одинаково почетна. И это способствовало гармоническому развитию самых разнообразных талантов, которые рождала греческая земля.
V
Начальное образование для подростков в Аттике завершалось, когда им исполнялось пятнадцать-шестнадцать лет (в Спарте этот рубеж обозначали четырнадцатью годами). После этого те из них, чьи родители не могли платить за обучение, начинали взрослую жизнь. В основном это были дети ремесленников и землепашцев, обращавшиеся к отцовским занятиям, которые не особо в среде свободнорожденных греков почитались, но зато позволяли немалому числу людей сводить концы с концами. Многим из этих юношей не приходилось каким-либо образом менять свою жизнь, потому что они уже не первый год совмещали учебу и работу под руководством отца. Откровенно говоря, о каком-либо ином пути для себя большинство из них и не помышляло, хотя Платон и мечтал о том, что учиться будет «не только тот, у кого этого желает отец… ведь дети больше принадлежат государству, чем своим родителям»{128}.
Дети состоятельных родителей, как правило, продолжали учиться дальше. Их ждало образование — условно назовем его средним — в гимнасии, где борьба, гимнастика и прочие дисциплины древнегреческого спорта сочетались с мусическими искусствами, а затем, в восемнадцать лет, эфебия, аналог которой можно найти (хотя современному человеку представить такое трудно) в сочетании университетского образования с обязательной воинской повинностью. Но об эфебии мы поговорим несколько позже.
Что же касается гимнасия (нетрудно догадаться, где корни слова «гимназия»), то необходимо оговориться, что первоначально, по меньшей мере до наступления V века до н.э., он служил исключительно для развития физических кондиций и проведения спортивных состязаний и от палестр отличался, пожалуй, только некоторой основательностью и большим количеством статуй и жертвенников богам. Если палестр в городе могло быть много, то гимнасии, как правило, имелся один (разве что в Афинах и Милете их было несколько). В одних полисах первые гимнасии представляли собой комплексы помещений и площадок для борьбы, гимнастики и легкой атлетики, в других — это были просторные дворы с минимумом построек, разбитые на сектора, но нигде ни один гимнасии не обходился без бани или хотя бы купальни с проточной водой.
Вот изображение гимнасия времен первых Олимпиад в «Описании Эллады» Павсания: «В Элиде одной из достопримечательностей является древний (уже для древних греков «древний»! —
Здесь описание и легкоатлетического стадиона, и палестры, но нет даже намека на мусические занятия. Кстати, само слово «гимнасии»
Первоначальное назначение гимнасия привело к тому, что в наше время его, случается, путают с палестрой. Путаницу усугубляет и то, что, во-первых, палестры были обязательной частью гимнасия эллинистической эпохи, а во-вторых, и сами античные авторы, и их переводчики, весьма вольно обращаясь с терминами, порой употребляют слова «палестра» и «гимнасии» как синонимы, и только по контексту можно догадаться, идет речь о палестре для мальчиков, либо имеется в виду палестра в гимнасии, где занимаются юноши, находящиеся на пороге эфебии.
В результате мы порой оказываемся в положении героя Лукиана скифа Анахарсиса, который, попав в древнегреческое учебное заведение, не может понять ни того, где он оказался, ни того, что там происходит: «Одни из них, перевившись руками, подставляют друг другу ножку, другие давят и вертят своих товарищей, валяются вместе в грязи и барахтаются в ней, как свиньи. А между тем сначала, как только они разделись, ведь я сам это видел, они жирно намазались маслом и совсем мирно по очереди натирали друг друга; потом неизвестно, что случилось, они стали толкать друг друга и, наклонившись, начали сшибаться головами, как бараны. И вот один из них, схватив другого за ноги, бросает его на землю, затем, наседая на него, не позволяет поднять голову, толкая его обратно в грязь; наконец, обвив ногами живот и подложив локоть под горло, душит несчастного, а тот толкает его в плечо, как мне кажется, умоляя, чтобы первый не задушил его насмерть… Другие же делают то же самое во дворе на чистом воздухе, только уже не в грязи, но, набросав в яму много песку, они сами охотно посыпают себя им, как петухи, для того чтобы труднее было вырываться из рук, так как песок, по-видимому, делает тело менее скользким и дает возможность прочнее ухватиться за сухое тело. Третьи, тоже обсыпанные песком, стоя на ногах, бьют друг друга и, падая, лягают ногами. Вот этот несчастный, кажется, сейчас выплюнет свои зубы — так его рот полон кровью и песком: его, как видишь, ударили кулаком в подбородок. Надзиратель и не думает разнять юношей и прекратить борьбу…»{130} К счастью, Солон объясняет впавшему в недоумение скифу: «Это место, Анахарсис, мы называем гимнасием, и оно посвящено Аполлону Ликийскому»{131}.[13]
Справедливости ради заметим: Анархасису что гимнасии, что палестра — все в диковинку; в удивление его повергло уже то, что греческие юноши, словно обезумев, принялись мутузить друг друга, а такое происходило в любом греческом зале для физических занятий. Нам же понимать разницу между палестрой и гимнасием необходимо: если палестры как возникли, так и существовали только для телесного развития (свидетелем таких занятий как раз и стал дикий скиф), то гимнасии с IV века до н.э. стали своеобразном центром духовного общения, где и тело укрепляли, и душу возвышали. Причем если в V веке до н.э. гимнасии посещали только молодые люди из аристократических семей, то позже, через век-полтора, с демократизацией обучения, они стали доступны практически всем свободнорожденным юношам, чьи семьи обладали достаточными средствами.
И вот что еще важно: были гимнасии как государственные, управлявшиеся властями полиса через выборных должностных лиц — гимнасиархов, так и частные. Гимнасиархами, как правило, становились самые богатые горожане, за чей счет гимнасии и существовал, поскольку плата, вносившаяся семьями обучающихся юношей, всех расходов покрыть не могла, а общественных средств на содержание гимнасия, за редким исключением, не отпускалось (исключения же наблюдались в ионийских Милете и Теосе; впрочем, и там не отказывались от частных пожертвований). Поэтому должность гимнасиарха, чье имя в обязательном порядке гравировалось на мраморной плите, изначально предполагала филантропию и требовала от того, кто ее занимал, немалых расходов. Тем не менее она считалась одной из самых почетных в полисе и на ежегодных выборах между претендентами в гимнасиархи разворачивалась нешуточная борьба. А в некоторых полисах, в частности в Северном Причерноморье — в Ольвии и Херсонесе, гимнасиархами традиционно выбирали первых лиц государства. С точки зрения финансирования это, вероятно, был безошибочный выбор…
Частные гимнасии содержались исключительно за счет семей обучающихся. Таким гимнасием в Афинах владел (и зарабатывал на этом) в V веке до н.э. учитель знаменитого Гиппократа — врач Геродик, который «применил для лечения гимнастические приемы; сперва он терзал этим главным образом самого себя, а затем впоследствии и многих других»{132}, то есть практиковал лечебную физкультуру.
Изменение назначения гимнасия в IV веке до н.э. повлияло и на его внешний вид. Площадки для легкой атлетики никуда не исчезли, равно как не исчезли залы для борьбы и игр — эфебионы; однако в дополнение к ним появились помещения, где проходили занятия по философии, риторике, читались сочинения поэтов и драматургов, а также портики, крытые колоннады и экседры, которые служили этой цели. Удивительно, но по составу, назначению и внешнему виду помещений гимнасии в разных частях Греции мало чем отличаются один от другого. Многие гимнасии обрастали роскошью, их украшали произведениями лучших скульпторов и живописцев. Так, в гимнасии Элиды стояли статуи «Коры и Деметры… сделанные из пентеликонского мрамора»{133}, Геракла, Эрота и Антэрота, а в гимнасии Мантинеи имелось целое «здание со статуями Антиноя; кроме всего прочего, оно заслуживает обозрения вследствие тех мраморных плит, которыми оно украшено, и интересно для любителя живописи: большинство картин, украшающих его, относится к Антиною и изображает его главным образом в виде Диониса»{134}. Повсюду воздвигались статуи Гермеса — покровителя гимнастики.
Задачей гимнасия было закрепить и развить то, что дала юному греку начальная школа. Физическим воспитанием здесь часто занимались знаменитые воины, а к дисциплинам, освоенным в палестре, добавлялись новые — в частности, верховая езда и учебные бои с применением настоящего оружия; а вот орхестрике внимания уделяли значительно меньше, чем в палестре. Мусическое обучение велось под руководством опытных преподавателей — часто это были признанные философы, драматурги, музыканты, мастера риторики, и уж точно их хватало среди посетителей, которые вольно или невольно также включались в воспитательный процесс. Так, софисты использовали гимнасии как площадку для дискуссий. Спор в любом виде — согласно принципу агонистики — всячески приветствовался в стенах гимнасиев.
Но души юношей возвышали не только диспутами на всевозможные темы. В каждом гимнасии была своя библиотека. Тот же Павсаний пишет об афинском «гимнасии, отстоящем недалеко от площади и называемом Птолемеевым по имени строителя…»{135}, библиотеке которого, по преданию, положил начало сам создатель гимнасия царь эллинистического Египта Птолемей Филадельф (309–246 до н.э.), а пополнялась она благодаря эфебам, коим вменялось в обязанность делать соответствующие взносы. Между прочим, книжные каталоги библиотек было принято высекать на мраморных плитах и располагать у входа в гимнасии. Иногда в гимнасиях устраивали нечто похожее на встречи писателей с общественностью. Так, в гимнасии Мальфо в Элиде происходили «выступления с речами экспромтом и чтение всякого рода литературных произведений»{136}.
Постепенно гимнасии, не переставая быть центрами обучения, сделались популярными мужскими клубами, вход в которые открыт для свободнорожденных мужчин всех возрастов. В интенсивном общении поколений здесь происходила передача традиций и знаний. Именитые граждане порой назначали в гимнасии деловые встречи, заключали сделки, принимали политические решения, а кое-кто из них присматривал себе юношу, которому можно было бы оказать покровительство. Институт наставничества к этому времени, признаться, приобретал все более ярко выраженный сексуальный характер.
Среди других гимнасиев особенно выделялись три афинских — Академия, Киносарг и Ликей. Замечательны они не сами по себе, а тем, что с ними неразрывно связаны три выдающиеся философские школы, существовавшие, как сейчас сказали бы, на базе этих гимнасиев и в восприятии потомков слившиеся с ними в единое целое.
Философские школы Академия и Киносарг были созданы почти в одно время, причем год учреждения Академии известен точно — 387 до н.э. Поэтому с нее и начнем.
Названием школа обязана не своей академической сущности и не тем, что преподавали в ней некие древнегреческие академики, а уроженцу Аркадии Академу. Собственно, от имени этого Академа и пошло слово «академия» и все прочие от него производные, которые звучат похоже на самых разных языках. То есть если бы этого человека звали не Академом, а как-нибудь по-другому — Писистратом, например (это имя носил глава афинского государства, правивший в VI веке с небольшими перерывами более тридцати лет), — именно так, писистратиями, звались бы многочисленные академии. И была бы у нас Писистратия наук России, и заседали бы там писистратики…
Правда, имя Академа перешло к гимнасию и философской школе не напрямую, а через оливковую рощу в окрестностях Афин, в которой и был устроен гимнасий. Павсаний говорит о роще: «некогда владение частного гражданина»{137}, и совсем не обязательно, что он имеет в виду Академа, который вообще-то был личностью полулегендарной или совсем легендарной — кому как нравится.
Миф гласит, что этот Академ указал братьям Диоскурам — Кастору и Полидевку, где спрятана их сестра Елена (та самая, из-за которой позже разгорелась Троянская война), похищенная Тесеем (тем самым, что одолел Минотавра). Позже Академ якобы посадил близ афинских ворот Эрия уже упоминавшуюся рощу, поселился там и после кончины там же был похоронен. И эта роща со временем стала для афинян священной. Елена и Диоскуры (по крайней мере, один из них, Кастор; отцом Полидевка, согласно ряду версий, считается Зевс) были детьми спартанского царя Тиндарея, и, когда случилась греческая междоусобица, спартанцы, прошедшиеся по Аттике огнем и мечом, рощу Академа не тронули — считается, что в благодарность за помощь, которую Академ оказал в вызволении из плена спартанской царевны.
И вот здесь, в бывших владениях то ли Академа, то ли просто «частного гражданина», друзья купили дом Платону, где он, переживший перед этим череду испытаний и даже побывавший в рабстве, зажил припеваючи и развернул свою педагогическую деятельность. Место для этого было весьма подходящим. Во-первых, ряды гробниц и памятников по дороге, ведущей к Академии из Афин, вызывали у приходящих сюда трепетные чувства. Во-вторых, поблизости имелся гимнасий, где Платон мог собирать учеников или, точнее, ученики могли собираться вокруг Платона — послушать философа приходили самые разные люди, и практически каждый юноша, занимавшийся в гимнасий, мог присоединиться к ним. В-третьих, священные рощи по установившейся в Греции издревле традиции служили местом встреч учителя и учеников. Вспомним, как было устроено обучение в Пифагорейском союзе. А Платон перед тем, как осесть в роще Академа, тесно общался с пифагорейцами и во многом брал Пифагора за образец. Кстати, школа Платона, как и Пифагорейский союз, формально была не центром философской мысли, а религиозным сообществом, где прославлялись музы.
Методика обучения тоже новизной не отличалась — она была позаимствована у Пифагора и Сократа и сводилась к лекциям и беседам с адептами. Правда, Платон добавил еще такую форму обучения, как… пиршество, ибо полагал, что совместное застолье, приправленное беседой, может служить отличным средством воспитания. Такие застолья назывались симпосиями. От этого слова отпочковалось слово «симпозиум», то бишь научная конференция… Из новшеств в школе имелись стенные панно с классификацией живых существ и клепсидра — водяные часы, по которым определяли время начала и конца занятий.
Что же касается предметов, которые преподавались, и тем, которые обсуждались, то они охватывают полный спектр древнегреческой науки, причем в основе их лежали естественно-научные знания. Особое значение отводилось математике. «…Для хозяйства, для государства, наконец, для всех искусств ничто так не важно и никакая наука не имеет такой воспитательной силы, как занятие числами, — утверждал Платон. — Самое же главное то, что людей, от природы вялых и невосприимчивых, это занятие с помощью божественного искусства пробуждает и делает вопреки их природе восприимчивыми, памятливыми и проницательными»{138}. По преданию, на входе в Академию чуть ли не лично Платоном было написано: «Негеометр да не войдет!»
Есть и такое мнение, что сохранившиеся тексты Платона не дают представления о его мировоззрении и что подлинное свое учение он на склоне лет излагал устно именно в Академии. Об этом говорят многие античные авторы. Аристотель, ученик Платона, называет это учение «ненаписанным».
Павсаний побывал в Академии спустя пять сотен лет после Платона, но за эти годы там мало что изменилось. Основанная великим философом школа продолжала плодотворно работать, и слава ее охватила весь античный мир. У интеллигенции Греции и Рима было принято, по словам Горация (65–8 до н.э.), «истину-правду искать среди рощ Академа-героя»{139}. Благодаря Павсанию мы можем представить, в какой обстановке проповедовал великий философ свои идеи и обдумывал свои сочинения — в том числе те, что связаны с педагогикой и цитируются в этой книге. «Перед входом в Академию есть жертвенник Эрота… — пишет Павсаний. — В Академии есть жертвенник Прометею… жертвенник Музам и второй жертвенник Гермесу; а внутри они соорудили один жертвенник Афине, а другой Гераклу. Тут есть масличное дерево, о котором говорят, что оно явилось на свет вторым»{140}.
Известны первая — так называемая «древняя» — Академия, которой руководили Платон и его ближайшие ученики, вторая — «средняя», третья — «новая», а потом еще четвертая и пятая. Над школой, основанной Платоном, не были властны ни смены правлений, ни даже войны — пострадавшая в 86 году во время похода Суллы против Митридата, она перебирается в Птолемеев гимнасий, а затем, через годы, возвращается на прежнее место и продолжает продуцировать научную мысль. Закрыли Академию вместе с другими афинскими философскими школами указом римского императора Юстиниана в 529 году — то есть просуществовала она более девяти веков! И все это время традиция передачи философских и иных знаний в школе не прерывалась.
Вообще, заметим, что древнегреческая как философская, так и педагогическая мысль сильна эстафетой, которая передавалась из поколения в поколение. Платон, как уже говорилось, многое взял и у пифагорейцев, и у своего учителя Сократа. Другим учеником и последователем Сократа был Антисфен (435–370 до н.э.). Вскоре после смерти учителя в 399 году до н.э., при которой он присутствовал, о чем упоминает Платон в диалоге «Федон», Антисфен основал философскую школу при гимнасии, расположенном в Афинах на холме Киносарг, что в переводе означает «Белая собака».
Согласно легенде, афинский гражданин приносил жертву на алтаре, сооруженном на холме, и тут вдруг откуда ни возьмись появилась собака, схватила жертвенное мясо и была такова. Афинянин счел это за дурное знамение и, перепуганный, поспешил к оракулу, который посоветовал ему воздвигнуть жертвенник Гераклу (которого позже, когда возникнет школа, ко всем прочим его мифологическим обязанностям назовут еще и покровителем Киносарга). Жертвенник был воздвигнут. А собаку увековечили в названии холма, а уже через него в названии и гимнасия, и философской школы, и слушателей школы — киников, и даже, как, вероятно, уже догадался вдумчивый читатель, в словах «циник», «цинизм», «циничность» и т.д. Этот холм знаменит еще и тем, что у его подножия стояли лагерем греческие войска, когда персы после поражения при Марафоне попытались овладеть Афинами с моря.
Киносарг был гимнасием не вполне обычным: в него для занятий допускались и неполноправные жители по лиса; прежде всего речь идет об иностранцах — метеках. Следовательно, можно допустить, что до того, как там обосновался Антисфен, Киносарг не пользовался большой популярностью среди афинских граждан, склонных к снобизму и гордых своей исключительностью. Однако философская школа Антисфена резко изменила ситуацию. Послушать киников, утверждавших, что смысл жизни состоит в достижении свободы от условностей, и порой понимавших это освобождение буквально, стекалась масса народа. Одни воспринимали их речи как курьез: киники упрямо доказывали, что письменность омертвляет знание, а культура, образование и воспитание — это зло, отвращающее людей от нормального бытия. Другие видели в их призывах к естественности указание на путь, по которому должен развиваться человек. В чем точно нельзя отказать киникам, так это в стремлении освободить человека от любых догм и утвердить безусловную свободу человеческой личности.
Из киников наибольшую известность приобрел ученик Антисфена — Диоген Синопский (ок. 412–323 до н.э.), весьма склонный к эпатажу добропорядочной греческой общественности. Он неуклонно следовал всем киническим принципам, довел свое упрощение до абсурда и благодаря этому стал героем многочисленных легенд. Одна из самых распространенных повествует о проживании Диогена в бочке. Его тезка Диоген Лаэртский рассказывает: «Увидев однажды, как мальчик пил воду из горсти, он выбросил из сумы свою чашку, промолвив: “Мальчик превзошел меня простотой жизни”. Он выбросил и миску, когда увидел мальчика, который, разбив свою плошку, ел чечевичную похлебку из куска выеденного хлеба»{141}. Так вот, Диоген, явившись в Коринф и обосновавшись в местном гимнасии Крании, пользовался такой славой, что послушать его приезжали правители окрестных государств, а Краний приобрел бешеную популярность. По утверждению Диогена Лаэртского, среди желающих побеседовать с киником был и Александр Македонский. В изложении древнего историка визит повелителя мира к знаменитому остроумцу выглядит так: «Когда он грелся на солнце в Краний, Александр, остановившись над ним, сказал: “Проси у меня, чего хочешь”. Диоген отвечал: “Не заслоняй мне солнца”»{142}.
Третий гимнасий, давший свое имя философской школе — Ликей, — был основан в восточной части Афин по соседству с храмом Аполлона Ликейского (чему сам гимнасий и обязан названием) по меньшей мере за несколько десятилетий до того, как в нем обосновались греческие любомудры. Известно, что еще Сократ был завсегдатаем Ликея, а он принял яд по приговору суда в 399 году до н.э. — за шестьдесят четыре года до основания философской школы. Ликей был, можно сказать, одним из самых респектабельных гимнасиев доэллинистической эпохи. И Аристотель, надо полагать, совсем не случайно именно там в 335 году до н.э. собрал своих единомышленников.
До этого Аристотель двадцать лет был верным учеником Платона, однако же не во всем согласным с учителем. Вспомним приписываемое ему высказывание: «Платон мне друг, но истина дороже». Правда, ничего подобного Аристотель не произносил, но дыма без огня не бывает — крылатая фраза верно описывает разногласия, которые наметились у него с Платоном и Академией. К тому же обстоятельства сложились так, что вскоре после смерти Платона царь Филипп II Македонский пригласил его в качестве наставника своего сына Александра, будущего величайшего полководца древнего мира. Царь знал философа еще мальчиком: отец Аристотеля был лекарем царя Аминты III — отца Филиппа. Когда через семь лет, в 336 году до н.э., после восшествия Александра на престол, Аристотель вернулся в Афины, выяснилось, что пути его и Академии окончательно разошлись.
Впрочем, это не означает, что опыт созданной Платоном школы Аристотель полностью отверг: процесс обучения в Ликее в те двенадцать лет, пока им руководил Аристотель, был организован по образцу Академии. Не изменился даже способ чтения лекций — Платон имел привычку говорить, прогуливаясь с учениками под крытой колоннадой, окаймлявшей гимнасии, и Аристотель эту манеру перенял: он даже с юным Александром Македонским занимался во время променадов. По этой причине Аристотеля с последователями прозвали перипатетиками (от.
Впрочем, было и еще одно отличие, которое при Аристотеле проявилось в жизни Ликея, может быть, не столь явно, но зато в последующее время оказало революционное влияние на организацию обучения вообще. Речь идет о разделении научной деятельности и передачи накопленных знаний — до этого занятия наукой и процесс обучения были затянуты в тугой узел. Именно у Аристотеля появилась идея о создании учебных программ, которые можно тиражировать и применять в самых разных школах. При этом он выделял в образовании четыре ступени. Сначала человек должен был получить начальные знания — научиться чтению, письму, арифметике, рисованию, музыке, гимнастике, умению логически мыслить. Затем следовало изучать естественные науки, математику, философию, историю. Следующая ступень образования включала знания, без которых невозможна высоконравственная жизнь в семье и обществе. Замыкали цепочку познания в риторике и поэтике, необходимые для общественной деятельности и личного творчества.
Вклад Аристотеля в постижение человечеством мироздания уникален. В его сочинениях «Метафизика», «Физика», «Политика», «Органон», «Поэтика», «Риторика» и других суммированы достижения современных ему естественных наук, разработано эстетическое учение, определены основы формальной логики, высказаны ценнейшие идеи об инструментах познания, выдвинута теория аргументации — всего не перечесть. Но самое удивительное: текстологический анализ показал, что — по крайней мере, в отдельных фрагментах — эти сочинения представляют собой конспекты лекций, записанные, возможно, даже не самим Аристотелем, а его учениками, кое-где даже сохранились прямые обращения преподавателя к слушателям. Таким образом, у нас возникает возможность при некотором напряжении воображения стать свидетелями учебного процесса и реконструировать речь учителя под колоннадой Ликея.
К сожалению, в 323 году до н.э. Аристотель в опасении за свою жизнь вынужден был покинуть не только школу, но и Афины. Это было время, когда Афины изо всех сил пытались противостоять македонской гегемонии, и в метеке Аристотеле, приближенном к правящей в Македонии династии, афиняне — может быть, не без оснований — видели недруга своей независимости. Ирония судьбы в том, что прежде этого сам Аристотель написал в «Политике», как бы заранее соглашаясь со своими будущими преследователями: «…Продолжительное пребывание в государстве иноземцев, воспитанных в иных законах, не полезно для поддержания в нем благозакония»{143}.
Через год после отъезда из Афин Аристотель умер. Но основанная им школа не угасла — причем в первые после смерти Аристотеля годы как раз благодаря македонской экспансии. В 319 году до н.э. царь Македонии Кассандр посадил в Афинах эпимилетом (наместником) местного гражданина и философа-перипатетика Деметрия Фалерского, и тот, будучи последователем Аристотеля, оказывал Ликею всяческие преференции. Десяти лет его правления хватило, чтобы школа окрепла материально — в ее собственность от гимнасия перешли помещения и сад, а кроме того, в нее делались серьезные финансовые вливания. Всего этого оказалось достаточно, чтобы, когда в результате внутренних македонских разборок Деметрии Фалерский бежал из Афин, Ликей продолжал плодотворную жизнь. А Деметрии, между прочим, позже, уже в столице эллинистического Египта — Александрии, стал одним из основателей знаменитой библиотеки и Мусейона — первого в мире научного центра на государственные деньги.
В дальнейшем «македонские связи» неоднократно Ликею аукались, но детище Аристотеля устояло против всех гонений и просуществовало ни много ни мало восемь столетий, внеся вклад в развитие едва ли не всех научных дисциплин — физики, ботаники, истории, географии, теории музыки, истории и теории литературы и проч. Отдельной и, может быть, самой важной отраслью деятельности перипатетиков было издание, редактирование и комментирование трудов приравненного к полубогу основателя школы, чье почитание продолжалось на протяжении всего ее существования.
Коль скоро речь у нас зашла о философских школах, то нельзя не упомянуть по крайней мере о еще трех из них — скептиках, эпикурейцах и стоиках. Все они не только оказали влияние на развитие философской мысли, но и высказывали любопытные педагогические идеи и вели работу непосредственно в массах.
Эпикур (341–270 до н.э.), как сообщает Диоген Лаэртский, родился на острове Самос. В восемнадцать лет он прибыл в Афины и, видимо, некоторое время посещал Академию, которой в то время руководил ученик Платона Ксенократ (396–314 до н.э.). Затем Эпикур начал собственную преподавательскую деятельность в ионийском Колофоне. Оттуда он перебрался на Лесбос, где в 309 году до н.э. в Митилене и основал свою философскую школу, по организации очень похожую на то, что мы видим в Академии и Ликее. Но что-то в Митилене у него не сложилось, и вскоре Эпикур с учениками оказался в Лампсаке на берегу пролива Дарданеллы. «…Сам Эпикур был в некотором смысле из Лампсака, так как он долго жил в Лампсаке и находился в дружественных отношениях с самыми знатными людьми этого города…» — пишет Страбон{144}. Тут, правда, великий географ не совсем точен, поскольку «долго» на поверку оказывается не таким уж большим сроком, — во всяком случае уже в 306 году до н.э. Эпикур, подзаработав в Лампсаке некоторое количество денег, прибывает в Афины. Здесь он покупает сад, впоследствии ставший знаменитым, и поселяется в нем с учениками, которые сопровождают его во всех переездах.
Суть философии Эпикура лучше всего отражает надпись над входом в сад: «Гость, тебе здесь будет хорошо. Здесь удовольствие — высшее благо». Диоген Лаэртский приводит, как он пишет, «главные мысли» Эпикура. Вот некоторые из них: «Нельзя жить сладко, не живя разумно, хорошо и праведно; и нельзя жить разумно, хорошо и праведно, не живя сладко… Никакое наслаждение само по себе не есть зло… Из всего, что дает мудрость для счастья всей жизни, величайшее — это обретение дружбы… Справедливость не существует сама по себе; это договор о том, чтобы не причинять и не терпеть вреда, заключенный при общении людей и всегда применительно к тем местам, где он заключается…»{145} Задачу философии Эпикур видел в создании новой этики и познании природы, которое есть прямой путь к избавлению от суеверий и счастью человека. А счастье невозможно без свободы, в том числе и в стремлении к наслаждениям любого рода, которое может быть ограничено только добровольной договоренностью человека с другими людьми. За эти взгляды Эпикуру изрядно, хотя и со значительным опозданием, досталось от христианской церкви.
Странно, но при таком отношении к жизни Эпикур нажил себе немало врагов. Стоики, о которых речь впереди, обвиняли его в том, что он «учил азбуке за ничтожную плату»{146}. В свете того, что мы знаем об отношении греков к тем, кто работает за деньги, это выглядит оскорблением. Кроме того, Эпикуру вменялось в вину то, что он любил обильно и вкусно поесть, а также многочисленные любовные связи. Впрочем, греческие философы — а ведь были умнейшие люди! — часто вели себя по отношению к противникам из других философских школ, как пауки в банке. Сам Эпикур при всем своем благодушии тоже не очень стеснялся в эпитетах, когда дело доходило до коллег-любомудров. Он величал «учеников Платона — Дионисиевыми лизоблюдами; самого Платона — златокованным мудрецом; Аристотеля — мотом, который пропил отцово добро и пошел наемничать и морочить людей; Протагора — дровоносом, Демокритовым писцом и деревенским грамотеем; Гераклита — мутителем воды; Демокрита — Пустокритом; Антидора — Вертидором; киников — бичом всей Эллады; диалектиков — вредителями; Пиррона — невеждой и невежей»{147}.
Учеников и последователей у Эпикура было великое множество, «друзья сами съезжались к нему отовсюду и жили при нем в его саду»{148}. Школа его отличалась невероятным демократизмом. Ее посещали на равных правах мужчины, женщины и даже рабы. Принадлежавший самому Эпикуру раб Мис был одним из самых доверенных его собеседников. Он вместе с двумя другими рабами Никием и Ликоном и рабыней Федрией упоминается в завещании Эпикура — последней своей волей философ отпустил их на волю. Остальное место в завещании заняли дела школы, на благо которой Эпикур оставил все свое имущество, — он заботился о том, чтобы ученики после его смерти могли продолжать свои занятия.
Примерно в то же время, что и Эпикур, появился в Афинах Зенон Китийский (между 336 и 332 — между 270 и 262 до н. э), который учился и у киников, и в Академии у Ксенократа, а в результате стал родоначальником стоиков, открыв в 300 году до н.э. свою собственную школу. Сначала последователи Зенона звались зенонеями. Название стоической школа получила благодаря портику на афинской агоре, в котором Зенон собирал учеников. Он именовался в народе Стоа
Главная педагогическая идея стоиков заключалась в воспитании в человеке самодостаточности. В этом смысле они были близки к киникам, хотя сам Зенон в свое время, учась у киника Кратета, сбежал от него, поскольку был весьма шокирован его раскованным поведением. Презрительное отношение киников к культуре и собственной гигиене стоиками не приветствовалось.
Основной педагогический труд Зенона «Об эллинском воспитании» до нас не дошел. Но известно, что преподавались в его школе физика, этика, логика, риторика, входившие в философию стоиков как составные части. Стоики, как и эпикурейцы, проповедовали равенство перед законом всех людей, в том числе женщин и рабов, но все это в основном оставалось в теории. Зато — что было, то было — они вошли в поговорки непокорностью судьбе и способностью сопротивляться любым обстоятельствам. В личной жизни они были скромны и непривередливы. Зенон был человек богатый, но умел удовлетворяться малым. Как пишет Диоген Лаэртскии, «ел он ломтики хлеба, мед и самую малость вина с хорошим ароматом»{149}. Один из лучших учеников Зенона Клеанф «записывал уроки Зенона на черепках и бычьих лопатках, потому что у него не было денег на бумагу»{150}. Демос испытывал к ним симпатию. «Афиняне оказывали Зенону великий почет, — сообщает Диоген Лаэртскии, — они даже вручили ему ключ от городских стен и удостоили его золотого венка и медной статуи»{151}.
Школа элидского философа Пиррона (360–270 до н.э.), который начинал с профессии живописца, возникла примерно тогда же, когда и школы эпикурейцев и стоиков. «Вначале он был безвестен, беден… — пишет Диоген Лаэртский, — в элидском гимнасии до сих пор сохраняются его “Факелоносцы”, писанные довольно посредственно»{152}. Заметим, что если Диоген не ошибается, то фрески Пиррона сохранялись на стенах гимнасия по крайней мере на протяжении пятисот лет.
Скептической школа Пиррона была названа через годы после смерти своего основателя, а при нем носила его имя. Пиррон исходил из того, что человеческое знание недостоверно и поэтому не следует судить о качествах событий и предметов. «Цель свою скептики полагали в опровержении догматов всех школ, но сами ни о чем догматически не высказывались»{153}. По Пиррону, необходимо принимать только факты и отвергать любые гипотезы и теории; отсюда вытекает, что отсутствие каких-либо убеждений и равнодушие ко всему вокруг есть безусловное благо. «Он ничего не называл ни прекрасным, ни безобразным, ни справедливым, ни несправедливым и вообще полагал, что истинно ничто не существует…»{154} Пиррон и его последователи были, как правило, великолепными спорщиками и умели подвергнуть сомнению любую истину. Ведь всякому утверждению, по их мнению, можно было противопоставить другое утверждение. В этом они многое взяли у софистов.
Тем, кто учился у скептиков, лучше всего преподавали риторику, логику, диалектику.
Учение Пиррона было весьма привлекательно для его современников, слава о нем вышла далеко за пределы Элиды. А земляки так сильно уважали философа, «что назначили его верховным жрецом и ради него постановили всех философов освободить от податей»{155}. Из этого мы можем заключить, что и от отсутствия убеждений, которое пропагандировал Пиррон, может быть польза большому числу приличных людей.
Особняком среди афинских школ, возникших в IV веке до н.э., стоит учебное заведение созданное выдающимся мастером красноречия Исократом (ок. 436–338 до н.э.). Отец его владел мастерской, где делали флейты, и Исократ с ранних лет проникся основой основ греческого искусства — музыкой. Впрочем, в судьбе флейты на греческой земле как раз в этой время происходит поворот, ее применение резко ограничивают. Отец Исократа разоряется, и это заставляет сына податься в учителя.
Полученное образование — а учился он у Сократа — и отлично подвешенный язык позволили Исократу найти хорошую клиентуру. Но к сожалению, это было не самое лучшее время для Афин — в Пелопоннесской войне дело шло к поражению, и в обществе царили растерянность и брожение. Может быть, поэтому Исократ решил уехать на более спокойный Хиос, где основал школу. Это был, так сказать, первый опыт, который очень пригодился ему впоследствии.
В 403 году до н.э. Исократ вернулся в Афины и нашел себе место составителя судебных речей — логографа. Клиенты произносили сочиненные логографом речи в суде, и поэтому они писались от их имени, с учетом их характера, склонностей, образованности, что требовало воображения и литературных способностей. И того, и другого у Исократа было в избытке. Не хватало ему, увы, только голоса и выразительной внешности. Поэтому сам он со своими речами никогда и нигде не выступал.
Как ни парадоксально, отсутствие собственного опыта устных выступлений не помешало ему основать самую популярную за всю истории Афин школу красноречия. А то, что все свои литературные произведения, традиционно называемые речами, он записывал и оттачивал стилистически, привело к их художественной цельности.
Школа Исократа приняла первых учеников в 392 году до н.э. — на пять лет раньше платоновской Академии и на протяжении жизни своего основателя была ей достойной соперницей. Кстати, расположилась она рядом с Ликеем, где обоснуется — правда, аж через шестьдесят лет — со своей школой Аристотель. Среди преподававшихся Исократом предметов были право, политика, философия, история, литература. В иные годы школу одновременно посещало до ста учеников — в несколько раз больше, чем Академию, — съезжавшихся со всех концов эллинского мира. Среди них были и самые способные юноши Афин, позже составившие славу полиса в качестве политиков, полководцев, ораторов, историков. «Из его школы, точно из Троянского коня, вышли сплошь одни герои…»{156} — пишет Цицерон. Он же называет школу «славнейшей кузницей красноречия», а самого Исократа, несколько, вероятно, преувеличивая, «отцом красноречия». Что характерно, сам «отец красноречия» называл воспитанников своей «кузницы» товарищами и никогда учениками.
Обучение у Исократа стоило недешево — годичный курс обходился в тысячу драхм. Правда, есть смутные указания на то, что плата бралась только с метеков, а афинским гражданам учеба ничего не стоила. Может быть, и так — ведь Исократ, кроме всего прочего, претендовал на особую роль в обществе и даже, под старость, брал на себя смелость указывать, как себя вести, царям и тиранам, а с такими устремлениями собирать драхмы с сограждан было негоже. С другой стороны, если верить Плутарху, Исократ послаблений афинянам в оплате учебы не делал. Историк пишет о другом знаменитом ораторе — Демосфене (ок. 384–322 до н.э.): «Он учился у Исея, хотя в ту пору преподавал и Исократ, возможно, как считают некоторые, оттого, что по сиротству своему не в силах был внести назначенной Исократом платы в десять мин…»{157} Десять мин равнялись шестистам драхмам — такую сумму за обучение могли платить только очень состоятельные люди. Для завершения картины: оратор и логограф Исей (ок. 420 — ок. 350 до н.э.) был учеником Исократа…
Денег Исократу в любом случае хватало — он делал отличную коммерцию на своих отношениях с сильными мира сего. Платон или, скажем, Аристотель, известный щеголь, тоже не ходили в рубище и были, хотя бы стараниями учеников, людьми обеспеченными, но рядом с Исократом они выглядят нищими. Направляемые греческим правителям послания Исократа, в которых лесть была перемешана с советами — а сочинял он их во множестве, — оборачивались для него серьезными денежными призами. Один Никокл, царь Саламина на Кипре, подарил ему двадцать талантов за панегирик своему умершему отцу Эвагору, а это ни много ни мало около тонны серебра… Исократ ничуть не стеснялся своего богатства и вел роскошный образ жизни, чем вызывал как нападки многих философов, склонных к определенного рода аскетизму, так и клевету завистников.
Нам трудно понять, чем же так поразил Исократ и современников афинян, и превозносивших его римских ораторов, но все же попробуем представить, что до Исократа «не существовало ни порядка в расположении слов, ни ритма в завершении фраз»{158}. Речи того же Горгия были прерывисты, присутствие композиции в них ощущалось слабо, они увлекали слушателей, но, записанные, не могли увлечь читателей. В то же время текст Исократа течет плавно, все периоды в нем звучат как законченные музыкальные фразы. При этом он избегал напыщенности, которую греческая прозаическая литература классического периода заимствовала из поэзии, и пользовался приемами, вполне применимыми в живой речи.
Недаром считается, что с Исократа во многом начинается античная художественная проза. «Великий оратор и превосходный учитель… в четырех стенах своей школы он завоевал такую славу, какой, по моему мнению, после него не достиг никто. Он и сам прекрасно написал много сочинений, и других этому научил. Во всем разбираясь лучше, чем его предшественники, он первый понял, между прочим, что и в прозаической речи также следует соблюдать, не сбиваясь на стих, определенную меру и ритм»{159}, — пишет Цицерон.
Любое выступление, по Исократу, должно обязательно состоять из четырех частей и содержать введение, необходимое для привлечения внимания слушателей, изложение сути предмета, опровержение доводов оппонентов и заключение, в котором делаются выводы и подводится итог сказанному. В школе учили создавать периоды с четкими конструкциями; ученикам предлагалось усвоить разницу между различными стилями; под руководством самого Исократа и других преподавателей велась упорная работа над использованием слов, вплоть до того, чтобы избежать стыка гласных в конце одного слова и в начале следующего. Все это для того, чтобы речь лучше воспринималась и проникала в самое сердце слушателей.
Из педагогических взглядов Исократа любопытно его отношение к физической культуре, идущее несколько вразрез с взглядами, принятыми у его современников. Он, разумеется, признавал за ней важную роль, но это была роль служебная, обеспечивающая условия для умственного образования. «Меня всегда удивляло, — пишет он, — что на праздниках и состязаниях атлетов победителю в борьбе или в беге присуждают большие награды, а тем, кто трудится на общее благо, стремясь быть полезным не только себе, ни наград, ни почестей не воздают, хотя они более достойны уважения, ибо атлеты, даже если они станут вдвое сильнее, пользы не принесут никому, а мыслящий человек полезен всем, кто желает приобщиться к плодам его мысли»{160}.
Учившийся у софистов Исократ взял на вооружение и развил многие их приемы. Однако если софистам большей частью не было свойственно заботиться об истине (хуже того — словесной эквилибристикой они порой истину, подобно перчатке, выворачивали наизнанку), то Исократ считал, что риторика должна стать средством нравственного и политического воспитания. Не случайно свою программную речь он назвал именно «Против софистов».
Чем большую известность приобретала школа Исократа, тем больше у ее основателя появлялось желания влиять на политическую жизнь. Некоторые основания для этого он имел, поскольку числил в учениках цвет афинской политики. Исократ раз за разом обращается в своих непроизнесенных, но размноженных переписчиками «речах» к соотечественникам, призывая их объединиться в борьбе против персов. Центром такого объединения могли быть, по его мнению, и Афины, и Спарта, но затем появляется новый кандидат — Македония, и постепенно школа Исократа превращается в центр промакедонской партии и становится в оппозицию афинской демократии. Исократ видит в Филиппе II объединителя греческого мира и при этом надеется сохранить автономию Афин. Именно к Филиппу II он адресует последние свои сочинения.
Но надежды Исократа совместить несовместимое не оправдались. Прожив почти сто лет, он умер вскоре после битвы при Херонее, в которой македонцы разметали объединенную армию греческих полисов с Афинами и Фивами во главе.
В то время как в Аттике учреждались при гимнаси-ях философские и риторские школы и юноши могли тут же, после занятий борьбой, гимнастикой, легкой атлетикой, приобщиться к глубинам философской мысли или же воспарить к высотам древнегреческой этики, их сверстники в Спарте вели совсем иную жизнь.
В четырнадцать лет юные спартанцы переступали очень важный по местным понятиям рубеж, за которым, согласно агогэ, начинался второй этап истинно гомейского воспитания. Переходный период из одного качества в другое занимал целый год. Начинался он ежегодным агоном, в котором, однако, для четырнадцатилетних к обычным состязаниям в силе и выносливости добавлялось еще одно: все члены агелы, достигшие соответствующего возраста, подвергались суровой порке у алтаря Артемиды Орфии (Ортии). Суть соревнования заключалась в том, чтобы дольше других выдерживать истязание. Причем происходило все в присутствии многочисленных зрителей, среди которых были и родители юношей.
Согласно Плутарху, «мальчиков в Спарте пороли бичом на алтаре Артемиды Орфии в течение целого дня, и они нередко погибали под ударами. Мальчики гордо и весело соревновались, кто из них дольше и достойнее перенесет побои; победившего славили, и он становился знаменитым. Это соревнование называли “диамастигосис”[14], и происходило оно каждый год»{161}.
Солон в уже известном нам диалоге, обращаясь к Анархасису, говорит: «…не смейся, если увидишь, как спартанских юношей бичуют перед алтарями, и они обливаются кровью, а матери и отцы стоят здесь же и не жалеют их, а угрожают им, если они не выдерживают ударов, и умоляют их дольше терпеть боль и сохранять самообладание. Многие умерли в этом состязании, не желая при жизни сдаться на глазах у своих домашних или показать, что они ослабели, ты увидишь статуи, поставленные в их честь средства государства. Итак, когда ты увидишь все это, не думай, что юноши безумствуют, и не говори, что они терпят мучения без всякой надобности, по повелению тирана или под давлением врагов. Законодатель спартанский, Ликург, конечно, сумел бы сказать тебе по этому поводу много разумного и объяснил бы, что он так терзает юношей не из вражды или ненависти к ним и не для того, чтобы истреблять молодое поколение, но полагая, что те, которые будут защищать отечество, должны быть сильными и презирать мучения. И даже без слов Ликурга ты поймешь, я думаю, и сам, что, попав в плен, такой юноша не выдаст тайн отечества, даже если враги будут его мучить, и с насмешкою будет переносить удары бича, состязаясь с бьющим его, кто из них первый устанет»{162}.
Павсаний в «Описании Эллады» уточняет: «Прежде приносили в жертву того, на которого указывал жребий, но Ликург заменил это бичеванием эфебов, и алтарь стал таким образом орошаться человеческой кровью. При этом присутствовала жрица, держа в руках деревянное изображение. Будучи маленьким по величине, это изображение было очень легким, но если бывает, что бичующие бьют эфеба слабо, щадя или его красоту или его высокое положение, тогда для жрицы это деревянное изображение становится тяжелым и она с трудом может его держать; она начинает тогда обвинять бичующих и говорит, что из-за них она чувствует тяжесть»{163}.
По-видимому, диамастигосис был отголоском человеческих жертвоприношений, совершавшихся в не столь далекие времена Артемиде — богине плодородия. После покорения Греции Римом, когда гомейского воинства уже не существовало, этот обычай, как ни странно, не только не исчез, но, потеряв первоначальный смысл, приобрел новые, совершенно изуверские черты, и римляне, охочие до кровавых забав, специально съезжались в Спарту, дабы насладиться столь необычным зрелищем бичевания «мальчиков… перед алтарем… порою и до смерти»{164}. Для зрителей перед храмом Артемиды даже воздвигли амфитеатр. «…Все отовсюду сбегаются ради этого зрелища…»{165} — пишет в «Жизни Аполлония Тианского» Флавий Филострат Старший (170–247), приближенный римской императрицы Юлии Домны.
Во времена же, когда до римского владычества еще было далеко, те спартанские юноши, которые выдерживали диамастигосис, получали право на ношение коротких мечей ксифосов и с гордостью несли их во время торжественного шествия, посвященного Артемиде. Ксифосы им в самом скором времени должны были понадобиться, ибо испытательный год только начинался.
Чтобы перейти в следующий разряд и получить право называться эйреном, мало было выдержать безумное бичевание у алтаря Артемиды. Каждый будущий эйрен должен был пройти еще и через криптию
Раны, полученные во время порки, еще не успевали зажить, как подростки собирались в отряды по тридцать-сорок человек под командой эйренов и отправлялись в разные концы подвластных Спарте земель. Задача этих отрядов состояла в поддержании порядка и покорности среди илотов, которые числом, как мы помним, значительно превосходили в Спарте свободных граждан. Это были своеобразные внутренние войска — абсолютно беспощадные и неукротимые в своем рвении. И криптии для них были чем-то вроде полевых учений.
«Вот как происходили криптии, — пишет Плутарх в “Сравнительных жизнеописаниях”. — Время от времени власти отправляли бродить по окрестностям молодых людей, считавшихся наиболее сообразительными, снабдив их только короткими мечами и самым необходимым запасом продовольствия. Днем они отдыхали, прячась по укромным уголкам, а ночью, покинув свои убежища, умерщвляли всех илотов, каких захватывали на дорогах. Нередко они обходили и поля, убивая самых крепких и сильных илотов».{166}
Отряды юных головорезов действовали совершенно самостоятельно, без какого-либо руководства со стороны старших. Кровавая забава опьяняла их, это ведь тоже был своего рода агон — кто больше изничтожит илотов. Несчастные истреблялись сотнями на основании лишь одного подозрения, что они могут оказать неповиновение, а иногда и без всяких подозрений, исходя только из спортивного интереса. Разумеется, находились илоты, которые пытались защитить себя, но для того и придуманы были криптии, чтобы выявлять среди рабов тех, кто способен к сопротивлению. Таких воспитанники агелы выискивали специально и вырезали в первую очередь, устраивая на них облавы и загоняя подобно тому, как это делают волки со своей добычей. Таким образом, у каждого свободнорожденного спартанского подростка к пятнадцати годам руки были густо запачканы кровью.
Прореживать рабов, убивая наиболее сильных из них, было для спартанцев делом обыкновенным. Время от времени они совершали нечто вроде того, что описал Фукидид в своей «Истории»: «Они предложили отобрать некоторое число илотов, считающих себя наиболее способными в военном деле, обещая им свободу (на самом же деле лакедемоняне хотели только испытать илотов, полагая, что как раз самые свободолюбивые скорее всего способны в сознании собственного достоинства напасть на своих господ). Таким образом, было отобрано около 2000 илотов, которые с венками на головах (как бы уже получившие свободу) обходили храмы. Немного спустя, однако, лакедемоняне перебили этих илотов, причем никто не знал, где и как они погибли»{167}. Само собой, здесь не обошлось без криптий и деятельной спартанской молодежи.
Плутарх называл криптии «гнусным делом», а вот Платон, похоже, ничего против них не имел. Он описывает их почти как приключения туристов на свежем воздухе: «…Выносливость чудесно воспитывает и так называемая криптия, с нею связано хождение зимой босиком, спанье без постелей, обслуживание самого себя без помощи слуг, скитание ночью и днем по всей стране»{168}. При этом Платон ни словом не обмолвился о том, с какой целью происходило это «скитание ночью и днем».
Поделиться книгой: