Литературно-художественный альманах «Дружба», № 4

Крюков с явным уважением вспоминал про Фокина, отменного знатока автомобилей. Оказывается, он и перед офицерами не сробел: дал им взбучку за запущенность машин; уличил господ офицеров в техническом невежестве.

— А он жив, инженер Фокин? — заинтересовался Алеша. — Вот бы с ним повидаться!

Крюков помолчал и вздохнул.

— Что я скажу тебе, парень? Тому уже почти четверть века… Не встречал я больше Фокина.

Он потянулся к незаконченному чертежу и пристроил его к колену.

— А теперь гляди, какую реконструкцию сделал Фокин в броневике: два руля поставил, чтобы сажать в машину не по одному ученику, как было, а сразу по два.

Крюков начертил шоферское сиденье и перед ним — два парных руля.

— Вот как было сперва задумано, — объяснил он. — А солдаты, фронтовики, послушав инженера, предложили иначе: «Ставить, мол, два руля, так уж в разных концах машины!» — Вот так…

Алеша посмотрел на сделанную Крюковым поправку в чертеже, вообразил за этими рулями шоферов, которые пытаются гнать машину в противоположные стороны, как бы намереваясь разорвать ее пополам, и рассмеялся.

— Вот, вот, — подхватил Крюков, — и тогда смеялись: мол, балагурят фронтовички! А Фокин порасспросил солдат, подумал и видит, — смешное-то оборачивается дельным.

Тут Крюков, для наглядности, описал бой броневика.

Шофер в бою видит плохо. Сидит он в глухой броневой коробке, и перед глазами его лишь узкая прорезь в броне. Всё, что он видит, — это участок дороги впереди. Но вот машина вступила в бой. Сейчас же вражеский артиллерист начинает ловить ее на прицел… Взрыв снаряда перед машиной; опять грохот — взрыв позади, причем совсем близко… Положение опасное: машина взята в артиллерийскую «вилку»; третий снаряд, почти наверняка, несет машине гибель. Спасти броневик может только проворство шофера: надо вырвать машину из вилки. Но хорошо, если обстановка позволяет сделать рывок вперед. А если надо дать задний ход? Шофер не видит, что позади! Приоткрыть броневую дверцу и высунуться — подстрелят. Значит, осаживай машину вслепую. Хорошо, если пулеметчик поостережет из башни: «Стой, водитель, в воронку завалишься!» или: «Под задними колесами канава!» Но ведь у пулеметчика на вышке свои горячие дела…

А между тем в броневике есть запасный шофер. Сидит он да мается, потому что в бою без дела тошнее всего. Так ко второму рулю его! Прорезать и для него смотровую щель — пусть глядит назад! Вот тогда машина станет верткой и на переднем ходу, и на заднем — выполнит свой боевой маневр.

Работа была сделана кустарным способом, в солдатской мастерской, причем Фокин установил рули с таким расчетом, чтобы мог действовать либо передний, либо задний, смотря по надобности, но уж никак, разумеется, не оба сразу.

Первая усовершенствованная машина, как запомнилось Крюкову, имела военный опознавательный знак на борту — большую белую двойку.

Чертеж броневика, казалось, был закончен.

Алеша встал.

— Разрешите, Никита Иванович, повторить приметы, — сказал он, бережно свертывая чертежик в трубочку: — Значит, требуется найти броневик, у которого две башни стоят уступом, обе со щитками; в броне две смотровые прорези — передняя и задняя; внутри броневой рубашки, по концам машины, — два руля. Это и будет то, что мы ищем, — так ведь?

Крюков ответил хитровато:

— Не торопись, гляди, близнецов натаскаешь да среди них и заблудишься. Это правда, что Михаил Борисович Фокин оборудовал рулями одну только «Двойку». Но соображай, — солдаты народ переимчивый. Что понравится, — живо каждый и у себя применит.

— Выходит, что двойные рули во многих машинах?

— Правильно. Тогда на них сразу пошла солдатская мода.

Алеша возвратил чертежик и опять стал следить за карандашом. Вот Крюков нарисовал фары — две, как у любой машины, а потом третью, которой обычно не бывает. Эта третья фара, укрепленная на тыльной стене, служила для освещения дороги при заднем ходе и была, насколько знал Крюков, только на «Двойке». После этого Крюков изобразил дверцы — на «Двойке» их пара, и расположены они по обеим сторонам машины: одна для шофера главного руля, против его сиденья, слева, другая на правом борту — для пулеметчиков и шофера дополнительного руля. Перед левой дверцей появилась на рисунке ступенька в виде железного совка. И еще были пририсованы кое-какие мелочи.

— Теперь всё, — сказал Крюков и отдал рисунок Алеше. — Получай!

Алеша глядел на Крюкова и недоумевал: странно, дал столько ценных сведений, ни с того, ни с сего одарил человека, и что же — вроде как до свиданья!

Обескураженный Алеша поплелся к двери.

— Кру-гом! — басовито и раскатисто прогремело у него за спиной.

Алеша стремительно повернулся.

— Вот что, — сказал Крюков, — музей Ленина организует экспедицию за броневиком. Позвали меня, наверняка придется ехать. Хочешь со мной?

— Никита Иванович… Я… меня — в экспедицию? Знаете, кого еще надо взять? Васю Прокатчика! — и Алеша рассказал о том, что ему удалось узнать в последние дни.

Крюков вдруг вскочил с дивана.

— Что ты? — загремел он, багровея, и посмотрел на Алешу таким взглядом, что у того перехватило дыхание. — С кем ты якшаешься? Прокатчик… это еще что такое! Я командовал бронеотрядом, он у меня в отряде состоял, этот броневик, с первого дня советской власти. И никаких не знаю… прокатчиков. Понял? Это проходимец какой-то, из тех, что примазываются к революции! Знаешь, что с такими делают?

Алеша запротестовал. Он возмутился за Юлку и за Прокатчика. Однако Крюков даже не пожелал его выслушать.

— Вот что, — сказал он, перебивая торопливую речь Алеши, — если собираешься водить в экспедицию разных темных людей, — лучше откажись ехать. Сразу отвечай: обещаешь соблюдать порядок в экспедиции?

— Обещаю.

Крюков сразу смягчился, он заулыбался, стал рассказывать, какой интересной должна быть экспедиция, и даже пообещал взять Алешу на ученый совет музея, который должен был определить маршрут поисков броневика.

* * *

Младший сотрудник экспедиции Алексей Саввушкин сидел на ступеньках подъезда величественного мраморного здания музея В. И. Ленина. Одетый по-дорожному, с рюкзаком за плечами и чемоданом в руках, он устроился здесь спозаранку. Камень был еще холодный. Солнце только что взошло и проглядывало то тут, то там сквозь листву деревьев, заставляя юношу лениво жмуриться. Над асфальтом, покрывавшим двор, глянцево-черным от ночной росы, заклубился пар, и асфальт, просыхал, стал пятнистым.

По временам Алеша доставал из чемодана толстую тетрадь в жестком переплете, оклеенном парусиной, раскрывал ее, заглядывал в пустые еще графы и, налюбовавшись доверенным ему сокровищем, прятал тетрадь. Это был «Дневник поисков Ленинского броневика».

Устроившись поуютнее, он спустил со спины рюкзак и положил его на чемодан, так что получилась удобная опора. Его уже начало клонить ко сну, когда с заднего двора донеслись крики спорящих людей, отраженные и усиленные сводом каменной арки, соединявшей оба двора.

— Вы тут дома у любой колонки горючим заправитесь. А нам — сквозь девственные леса да через песчаные дюны, где, может, еще и нога человека не ступала!

Алеша узнал по голосу шофера музея Женю.

«Однако молодец… — мысленно похвалил Алеша, прислушиваясь к спору, — молодец Женя, что за экспедицию горой! Насчет „девственных лесов“ и „ноги человека“ ввернул, конечно, из вдохновения. Но и это на пользу делу!»

Пока Женя, трудясь на заднем дворе, экипировал свой «газик», в передний дворик музея, где сидел Алеша, въехал автомобиль необычного вида.

Алеша на всякий случай протер глаза — и только тогда убедился окончательно, что ничего подобного на колесах с резиновыми шинами он еще не видывал; автомобиль был длинный-предлинный и напоминал по виду не то сигару, не то булку — батон.

Автомобиль был открытый. За рулем сидел Никита Иванович Крюков в кожаной куртке и такой же фуражке. Лицо его наполовину было закрыто дорожными очками-консервами, руки в автомобильных перчатках с раструбами до локтей. Грудь выпячена, и на левой ее стороне — орден Красного Знамени.

Алеше понравилось, что начальник экспедиции имеет такой значительный вид; настоящему начальнику и подчиняться приятно!

Рядом с Крюковым сидел старичок профессор Фокин, крупный знаток автомобильного дела. Совершенно неожиданно Крюков встретился с ним на ученом совете. Профессор тоже пожелал участвовать в экспедиции. Фокин сидел, запахнувшись в брезентовый плащ какого-то допотопного фасона. Но шляпа, надетая набекрень, придавала старичку бравый и даже лихой вид.

— Вы только поглядите, Никита Иванович, — сказал он, освобождаясь от плаща и вылезая из машины, — какая в попуток нам выдалась погодка!

Крюков и профессор взошли на крыльцо и заговорили с появившимся откуда-то директором музея. Алеша уложил свои вещи в машину и решил послушать, о чем говорят на крыльце.

А там разгорался спор. Директор музея Василий Васильевич настаивал, чтобы в экспедицию был взят «газик», вполне готовый в путь и ожидающий только распоряжения. Ему возражал Крюков, причем — как послушал Алеша — весьма убедительно. «Газик» тесен, в него не возьмешь необходимого дорожного припаса. Но главное даже не в этом… Тут Крюков стал перечислять достоинства приведенной им открытой машины типа гондолы. Здесь нет перед глазами междуоконных простенков, которые мешают смотреть по сторонам; нет над головой крыши, препятствующей наблюдателю подняться в полный рост. И если «газик» годился бы только для переездов из одного пункта работы экспедиции в другой, то открытая машина — совсем иное; это как бы движущаяся вышка, позволяющая широко обозревать местность и на стоянках, и в пути, то есть ни на минуту не прерывать работу экспедиции. А из этих минут, как справедливо подчеркивал Крюков, за лето сложатся часы и дни выигранного времени.

Поддерживал Крюкова и профессор.

Начиная сдаваться, Василий Васильевич поинтересовался, что же это за машина, откуда она взялась и кому принадлежит.

И здесь Никита Иванович не без гордости поведал о том, как многочисленные его друзья и помощники по розыскам броневика — ленинградские шоферы, — узнав об экспедиции, из хлама, из разрозненных частей от различных выбракованных автомобилей за трое суток — а точнее сказать, за три ночи, потому что днем каждый на работе — собрали для Крюкова машину неведомой марки, но вполне отвечающую своему назначению.

Эта история произвела впечатление на директора музея.

— Молодцы! — сказал Василий Васильевич и, повернувшись к арке, ведущей во второй двор, захлопал в ладоши. — Же-еня!

— Я! — отозвался шофер, показываясь под сводом.

— Сюда!

Пришлось перегрузить заготовленный уже дорожный припас из «газика» в новый автомобиль.

Наконец, все на местах. Прощальные возгласы с обеих сторон — и машина, после первых бесплодных усилий шофера, вдруг рывком тронулась с места.

— Приноравливайся к особенностям машины, водитель! — сделал замечание Крюков.

Женя огрызнулся:

— А я не нанимался баржи водить!

Но тут же, проявив хороший глазомер, он вывел непомерно длинную машину за ворота, смело, на узком пространстве, развернул ее и дал газ…

Машина помчалась по зеленой аллее вдоль Лебяжьей канавки. В узкой полоске воды быстрой чередой замелькали отражения великанов-деревьев Летнего сада.

Людный перекресток. Преграждая ход машине, здесь загорелась целая гроздь красных огней светофоров.

Угол Садовой и Невского. Через улицу — округлое серое здание Публичной библиотеки с большими часами в окне. Направо — аркада длиннейшего, в квартал, Гостиного двора.

Алеше вспомнился рассказ Юлки: вот тут, вдоль Невской линии магазинов стояли когда-то диковинного вида автомобили для проката; за рулем одного из них, небрежно развалясь и презрительно созерцая фланирующих франтов в узких брючках, сидел в ожидании солидного пассажира Вася Прокатчик… Где он? Да и существует ли? Так и не удалось его разыскать.

Машина проезжала одну улицу за другой — часто вовсе и не знакомые Алеше, — минуя площади, взлетая на горбатые мосты через каналы и вновь попадая в толчею шумных магистралей… Лицо Крюкова почему-то начало выражать настороженность, потом беспокойство, и, наконец, он приказал шоферу остановиться. Женя, с видом человека, безвинно приносящего себя в жертву, вывел «баржу» из потока автомобилей и подрулил к тротуару.

— Чихает! — объявил Крюков, выходя и хлопнув дверцей.

— Чихает, — вяло согласился Женя, не убирая рук с баранки.

— Ну? — Крюков выжидательно смотрел на шофера.

— А на всякое чиханье не наздравствуешься! — сдерзил Женя, однако тут же проворно, не ожидая напоминания строгого начальника, спрыгнул на тротуар. В руках у него загремел инструмент.

Профессор, подтрунивая над Крюковым и его машиной, предложил Алеше воспользоваться остановкой и пройтись.

— Только далеко не отлучайтесь, у меня живо! — предупредил Никита Иванович и вместе с Женей открыл железный капот над двигателем.

Алеша обрадовался случаю поговорить с профессором. На ученом совете было столько споров и высказывались такие противоречивые мнения о том, где и как искать броневик, что у Алеши всё перепуталось в голове.

— Михаил Борисович, — стал допытываться он у профессора, — а правильный ли мы избрали маршрут? Вы уверены, что именно в этих местах мы найдем броневик?

— Видите ли, мой друг, — сказал профессор, улыбнувшись своему юному сотруднику, — мы можем руководствоваться только предположениями. Давайте рассмотрим, прав ли ученый совет, рекомендовав нам в первую очередь обследовать стратегические подступы к Ленинграду.

Вспомните, какой приманкой для врага с первых дней революции был красный Питер, ноябрь семнадцатого года — белогвардейский мятеж Краснова; на Пулковских высотах завязалось кровопролитнейшее сражение. В нем с нашей стороны участвовали и броневики. Краснова добили в Гатчине. Вот вам уже два пункта, где надо побывать.

Далее, весна восемнадцатого — битва под Псковом. Питерские рабочие, едва вооруженные и наспех обученные, одержали победу над регулярными германскими войсками. В бою участвовали броневики. Июнь девятнадцатого года — Красная Горка, ноябрь девятнадцатого — нашествие Юденича: Красное Село, Ропша, Гатчина… Имеются документальные сведения, что в этих сражениях с обеих сторон широко участвовали броневики. Разгром Юденича был завершен в районе Кингисеппа и других пунктах северо-западной пограничной полосы.

Видите, сколько здесь адресов, заслуживающих внимания экспедиции?

Машина вновь тронулась, пересекая огромный город в направлении к юго-западу.

Нарвская площадь. Величественно возвышается здесь триумфальная арка. Полтораста лет на ее фронтоне скачут бронзовые кони, запряженные в торжественную колесницу. На колеснице Слава в образе женщины, символизирующей Россию. Она простерла руку с лавровым венком, чтобы увенчать победоносные русские войска, возвращавшиеся из похода против Наполеона.

Машина огибала арку, когда профессор, обернувшись, поманил пальцем сидевшего сзади Алешу.

— Вот здесь, мимо триумфальной арки… — прокричал он, заслоняясь рукавом от ветра —… этой самой дорогой… ходила в бой и Красная гвардия… — передохнув, он добавил: — И броневик наш… сопровождая рабочих… — Он показал рукой на запад: — там воевал!

Алеша мысленно прощался с Ленинградом. Заводы, заводы — они здесь кругом. Трубы уходят в небо как мачты. И дым над ними, как флаги кораблей в большом походе…

* * *

Экспедиция медленно продвигалась на запад от Ленинграда, по дорогам гражданской войны. Вначале была рекогносцировка, преимущественно на колесах, то есть посылалась в разные концы машина. Алеша постоянно слышал суждения: «Чем больше материала накопишь вначале, тем легче и успешнее пойдет дело в дальнейшем, на решающих этапах». И перед глазами его мелькали небольшие, красивые и благоустроенные города, прилегающие к Ленинграду, избы деревень, возникали и пропадали мосты и перекрестки дорог и иные приметные места, в прошлом так или иначе связанные с героическими боями за красный Питер. Никита Иванович и профессор в этих поездках встречались с самыми различными людьми, начиная от секретарей райкомов и других руководящих работников и кончая живущими на покое пенсионерами из партизан и красногвардейцев, наконец, просто с бывалыми людьми, жизненный опыт которых всегда и с пользой приложим к любому делу.

Однажды, по указанию колхозников, экспедиция двинулась по глухой дороге к оврагу. Вышли из машины. Но даже идти было непросто: ноги то и дело оступались в колеи, засохшие, потрескавшиеся, с выдавленным на сторону грунтом.

Профессор любовался природой, а Никита Иванович коротал время, исследуя дорогу.

Место указали ребятишки из колхоза, которым было предоставлено удовольствие прокатиться на машине.

Вот и овраг.

Впереди крутой спуск и глубина, заслоненная зеленью. Полдюжины ребят-разведчиков, вооружившись палками против змей, сразу пропали в кустах.

Профессор после дружных уговоров остался пока наверху. Почем знать, что там, внизу, — может быть, старику обратно и не выкарабкаться. Теперь он ждал, пока его позовут.

Алеша, спускаясь в овраг, попал в такое сплетение зарослей, что ему сразу же пришлось взяться за топор. Ноги вязли в сырой холодной земле. Стволы деревьев, поднимавшихся из глубины оврага, были тонкие, хилые. Как видно, эти деревья почти не росли в толщину, а все свои силы употребляли на то, чтобы пробиться вверх, к солнцу, и только там, на самой макушке, они выбрасывали крону листвы.

Снизу донеслось журчанье ручья. Потом Алеша увидел обогнавших его ребят. Взгромоздившись на большой обомшелый камень, они подавали голоса.

— Сюда! Сюда!

Мимо Алеши, вдруг шумно задышав, проскочил Крюков, и через несколько мгновений раздался его торжествующий голос:

— О-он… Нашли-и!..

Алеша рванулся вперед и запутался ногами в каких-то зеленых плетях. Пока он с яростью рассекал их топором, сверху, поддерживаемый шофером, спустился профессор. Свободной рукой он торопливо ухватился за плечо Алеши и отправил Женю обратно.