Помоги проекту - поделись книгой:
Он протянул на ладони маленький круглый брелок.
– Вот спасибо. Теперь, значит, я совсем обеспечен. Где достали?
– В пенале нашел. Я его еще в Париже на фуаре[14] купил. Вам пригодится, да? Он совсем-совсем правильный. Только встряхивать его надо. Как термометр.
– Пригодится, спасибо. Что ж, давайте чай пить, Игорь Иванович… Только насчет кипятка заминка…
– Да ведь на кухне полный бак.
– В том и суть, что у меня по кухне с новой кухаркой авария вышла.
Матрос поморщился и яростно провел ладонью по своим, ежиком торчащим, бурым волосам.
– Я ей французским языком, вежливо говорю: «Пожалуйте, мамзель, еще тарелку борща». Молчит и глаза, как, извините, у акулы. «Борща, говорю, еще пожалуйте. Консоме руж, – рюсс! Компрене?[15]» А она как окрысится… «Да что же это! Да вы две тарелки уже выхлебали! Другие уже сладкое едят, а я с вашим борщом возиться буду?» Фырк, фырк… Швырнула при всем персонале тарелку на ларь и ко мне спиной, будто я не человек, а шпанская муха… Разве это порядок?
– Вы, Игнатий Савельич, с женщинами лучше не связывайтесь. Хотите, я вам завтра свою котлетку оставлю?
– Спасибо, Игорь Иванович. Питайтесь сами, вы ж малокровный. Что ж я младенца обижать буду… «Вы, говорю, мамзель, здесь еще и двух недель не прожили. Кто вам с огорода сверх пропорции клубнику приносит? Кто вас обучил русский консоме руж готовить? Забыли-с? А вам третьей тарелки жалко… Не ваше – хозяйское!» А она мне на эти слова язык показала… Язык, понимаете! Рушник на стол швырнула и с треском в свою каморку ушла. Да у меня четыре медали: станиславская, анненская, две георгиевских, – и не то что язык, пальца мне никто не показывал… Чертовка такая сухопарая!
– Марку я вам еще принес, Добровольного Флота[16], – робко вставил Игорь, чтобы отвлечь матроса от его огорчительной истории.
– Спасибо. Вещь редкая. А на кухню, хоть на куски режьте, и носа больше не покажу. Пусть сама салат с огорода в переднике носит. Баста!
– Вы не сердитесь, Игнатий Савельич. За кипятком я сам сбегаю. Хорошо?
Звякнул чайник, ноги мальчика перелетели через подоконник и скрылись за кустами.
Морской фельдшер медленно вытер полотенцем побагровевшую шею, лицо. Даже волосы вытер. Вздохнул и тяжело фыркнул, точно из-под воды вынырнул.
Через минуту тем же прямым сообщением Игорь вскочил в окно и бережно поставил чайник на стол.
Матрос уже успокоился и аккуратно расставлял на белой клеенке стаканы – бокалы из-под горчицы, баночку с вареньем, молодой редис и прочее угощение.
Долго и мирно большой и малый пили чай вприкуску, с присвистом втягивая горячую влагу из блюдечек: эту манеру Игорь с удовольствием перенял от матроса.
– Кружовенное варенье берите, Игорь Иванович.
– Сами варили?
– Самолично. Нет лучше фрухта. В парке здешнем айва растет, деревянное яблоко. Тоже на варенье идет. Несуразная вещь – язык вяжет… Один тани́н, можно сказать.
– Что такое танин?
– Вяжущий порошок. В полосканье кладут.
– Во флоте чай матросам давали?
– Обязательно. Сигнал такой на боцманской дудке в шесть утра высвистывали: «Вставать, койки вязать, чай пить!»
– Посвищите!
Матрос посвистал.
– А на обед другой сигнал был, веселый:
– Разве хлеба не было?
– Сколько хочешь… Это матросы в шутку такие стишки сочинили.
Мальчик прислушался: муха на спиральной бумажке опять запищала.
– Можно ее отлепить, Игнатий Савельич? Ведь она мучается…
– Валяйте. Пусть живет, Господь с ней.
Игорь отодрал осторожно муху, обмыл ее в простывшей капле чая и положил на окно. «Ишь ты, поползла! Лети, мушка, на чердак… Солнца нету – сохни так!»
Фельдшер ухмыльнулся и ласковой шершавой ладонью прикоснулся к маленькой кудлатой голове.
– Правильно!.. Теперь, стало быть, и покурить можно.
Он свернул из курчавого темного табака папироску, затянулся и пустил в потемневшее окно серое колечко. С птичьего двора не доносилось ни звука. Парк молчал. Над капустой за палисадником дымился сиреневый туман.
– Был еще у нас, Игорь Иванович, на крейсере такой случай… – тихим баском начал матрос. – Плавали мы под Архангельском в Белом море… Помор[17] один знакомый команде в презент белого медвежонка привез, командир разрешил. Утешный зверь был, вроде вас, извините, ростом. Бродил по палубе, никто его не забижал, конечно. Очень даже все обожали. Шваброй, бывало, палубу трут, а он, стервец, как собачка, швабру зубами хватает. Пил-ел с нами, водочку очень любил, все чарки вылизывал; рыбой сырой брюхо набьет и растянется на баке, как коврик, лапы распластавши. Одним словом, добрались мы до Либавы[18]. Стоим на рейде, приводим себя в порядок. Как-то после ужина глянули на медвежонка – что за оказия! Стонет, урчит, по палубе катается, лапами себя по животу скребет. Собрались мы кольцом: «Вась-Вась!» Васькой его звали. А он никакого внимания. Еще пуще ревет… Двинулся я было в кают-компанию доктору нашему доложить, потому господа офицеры тоже нашего Ваську обожали. Чтоб диагноз болезни определил. И в ту же минуту медведь наш за борт! Только пена столбом.
– Утонул? – в ужасе прошептал Игорь.
– Тоже скажете… Разве белый медведь утонуть может? Плавает вдоль ватерлинии[19], жалостно кричит, голову к нам задирает. Прямо смотреть невозможно…
Игорь утер рукавом глаза.
– Бросили мы веревки в воду, под него подвели. Вытянули. А он побарахтался, пасть раскрыл, захрипел – и крышка…
– Умер? – всхлипнул мальчик.
– Подох. Подошли господа офицеры. Доктор головой покачал. «Что сегодня на ужин было?» – «Макароны, ваше высокородие». – «Медведь ел?» – «Так точно, очень даже ел». – «Ну и дурни! Разве можно такому зверю горячие макароны давать… У него, говорит, воспаление кишок произошло, зря мишку испортили…» Вот тебе и диагноз!
– Что же вы с ним сделали? – печально спросил Игорь.
– Старшему офицеру предпостельный коврик. На красной байке очень знаменито вышло. Да вы, Игорь Иванович, не огорчайтесь. Всякому зверю – своя судьба. Давайте-ка лучше сало есть. Племянник из Парижа прислал, – первый сорт сало!
После кружовенного варенья сало и шпроты с черным хлебом – чудесная закуска. Не то что в большом доме по расписанию суп и макароны есть. Никогда больше Игорь к этим противным макаронам не прикоснется…
В комнате совсем стемнело. В просвете между каштанами сияла-переливалась Венера. Игнатий Савельич налил себе в горчичный стаканчик зубровки, Игорю – слабенького сидра. Чокнулись, выпили и задумались.
– Впотьмах и совсем закиснешь! – матрос встряхнулся и чиркнул спичкой.
Керосиновая лампа на узкой ножке горела приветливо и ясно. Круглый фитиль с одного конца протянул было кверху острый, заструившийся копотью язычок, но матрос снял стекло, чикнул ножницами, и язычок исчез. По белому бумажному абажуру проплывали черные яхты, и под ними волнистым зигзагом синела волна, – Игнатий Савельич и рисовать умел.
– А правда, Игнатий Савельич, что русские матросы драться любили?
– Кто ж не любит… Был у нас такой случай в довоенное время. В Марселе стояли. Собралась наша компания вечером в портовом кабачке. С американскими матросами познакомились. Ребята бравые, выпить не дураки… Разговор короткий: по плечу похлопаешь, чокнешься… Или руку на локте на стол поставишь рядом, допустим, с американским локтем. Кто кого перегнет? Научили мы их со скуки в орлянку[20] играть. Играли-играли, честь честью. Только один из американцев упился, что ли, – уперся. «Не желаю, говорит, платить!.. Дурацкая игра». Как так не желаешь? Выигрыш берешь, а проигрыш – счастливо оставаться! Нет, друг… Вскипели наши ребята, слово за слово и честь честью в ухо. Мы своего крейсера не осрамили – был, можно сказать, бой!
– Вы тоже дрались? – радостно спросил Игорь, прикидывая на глаз мускулы Игнатия Савельича.
– Я – фельдшер… Что же мне вмешиваться.
Мальчик разочарованно вздохнул.
– Один взял меня было за грудки. Я только встряхнулся, а он головой стекло в дверях вышиб.
– Правда?! Вот хорошо…
– Помощь я потом кой-кому оказал по медицинской части. И своим, и неприятелю… Ухо, нос, пробоины кой-какие. Ничего, помирились. На корабли в обнимку возвращались, песни пели… Одного, признаться, нести пришлось, задирщика этого самого. Вот-с… Надо теперь за ваш фрегат приниматься, Игорь Иванович, а вы бы мне почитали вслух малость. Веселее работать…
Он вытащил из-под койки поломанный кузов детского корабля длиной с кошку. В чулане нашел, возле кухни. Придвинулся к столу, взял в зубы горсточку сапожных гвоздей, достал из ящика молоток и приготовился слушать.
– Вы парусов сегодня шить не будете, Игнатий Савельич?
– Какие ж паруса? Кузов сбить сперва надо, да прошпаклевать, да закрасить. А там и до парусов доберемся. Имя придумали?
– «Немо». Капитан был такой подводный у Жюля Верна. В честь него и назовем. Я вам прочитать потом дам. Очень интересная морская повесть.
Игорь вынул из кармана куртки томик Пушкина и перелистал отмеченные бумажными закладками стихи. Все про морское. Ведь неинтересно же матросу сухопутные стихи слушать.
К морю
Детский голос звенел-переливался. Медленно и чисто произносил слово за словом, чтобы ни одна строка не пропала.
Матрос прослушал до конца, в паузах вколачивая гвозди в кузов детского корабля.
– Стишки ничего, – похвалил он.
– Я спишу для вас, Игнатий Савельич, хотите? А это – «Арион».
– Священник, что ли, писал? – спросил матрос, когда Игорь после последней строчки перевел дух.
– Почему священник?
– Да ведь он ризу свою влажную на солнце-то сушил…
– Какой же Пушкин священник?! – Игорь горестно развел руками. Ведь вот странно. Чего только Игнатий Савельич не знает, чего не умеет, а дойдет дело до стихов, он вроде пятилетнего мальчика. Даже досада берет.
– Совсем не священник. Он это про себя иносказательно писал. Все было хорошо, был счастлив, пел, и вдруг судьба все опрокинула, налетела, как буря… Но он уцелел и не потерял бодрости. А «риза» – это вроде плаща, широкая одежда, которую поэты носят. Поняли?
– Чего ж тут не понять? – обидчиво буркнул матрос. – Вещь простая.
«Надо ему что-нибудь попроще найти, – подумал мальчик. – Ах, вот… “Утопленник”. Хоть и не морское, а все-таки река и волны…»
«Утопленник» Игнатию Савельичу очень понравился. Даже повторить просил.
– Вот это настоящее! Очень все натурально. Был тоже у нас во флоте такой случай… Однако что ж это я? Девятый час… Вас, поди, по всему парку ищут, ужинать кличут. Спасибо за компанию, Игорь Иванович. Не забывайте.
– Спокойной ночи. Я второй раз поужинаю, чтоб не ворчали, ничего. А завтра я вам «Фрегат Палладу» принесу. Только будете читать сами, она очень толстая. Гончаров писал.
– Адмирал?
– Штатский. Он только плавал с моряками, для описания… Спокойной ночи.
– И вам того же желаю. Счастливо оставаться.
Детские ноги мелькнули в воздухе и скрылись за окном в чернильной тьме палисадника. «Ишь, как кусты хрустят… Напрямик ломит».
Игнатий Савельич принялся за уборку, – чистота первое дело, и свою комнату матрос привык содержать в полном порядке. Кошка языком чище не вылижет. Разговорил его мальчишка, даже про обиду, которую ему на кухне нанесла кухарка, забыл. Шут с ней… Тоже у нее, у женщины, нервы от кухонного чада в напряжение пришли. Временные летние жильцы – русские – в доме живут: все меню кверху дном перевернули. То гречневая каша пригорит, то холодный суп – ботвинью затеют, разберись-ка в ней. То Игорь прибежит, пирожок из жеваной булки слепит и на плиту исподтишка подсунет. А во время обеда на кухне как в греческом порту: птичница – хохлушка, садовник – бельгиец, маляр – казак, в доме по ремонту орудует. Может, третья тарелка борща слабосильную женщину из терпения и вывела… Натрум броматум[21] бы ей прописать. А те, черти, грегочут. Обрадовались.
Перемыл он посуду. Пыль с камина цветной метелочкой обмахнул. Пол подмел. Адмирала Макарова на стене поправил, – все он набок скашивается, петельку надо будет переставить.
Сел у окна, молоточком по детскому кораблю тюкает – знатная выйдет штука. Надо будет у маляра замазки и красок достать. Синие борта, оранжевый ободок… Для парусов лоскутки в сундучке найдутся. Послезавтра на пруд спустят, душа возрадуется…
В окне кто-то приветливо взвизгнул. Матрос обернулся: садовничий пудель умильно заглядывал в комнату, положив передние лапы на подоконник. Войти не решался – зачем зря человека беспокоить.
– Пришел? Ну, здравствуй, здравствуй! Что не спишь? Хозяин твой, поди, давно уже на перинке сигналы носом выводит… Угостить тебя, что ли? Сала хочешь? Малороссийское, брат, сало, парижской заготовки. Ты что ж нос воротишь? Ах ты, дурашка бельгийская… Ступай к кухарке: она тебе гусиного паштету поднесет. С трюфелями… Сумневаешься? Вали, вали, не сумневайся.
Пудель, чтоб не огорчить матроса, взял было в зубы кусочек сала, виновато взглянул на матроса и незаметно выплюнул сало на травку под окном.
– Ну, вот умница. Умница, цюпик. Прощай, прощай. Вот, видишь, спать собираюсь.
Пудель ушел, но к углу окна незаметно подкрался в белом бумазейном халатике другой визитер, – Готово, Игнатий Савельич?
– Фу, как вы меня напужали!.. Где ж готово? Завтра только конопатить да красить буду.
Поделиться книгой: