Помоги проекту - поделись книгой:
— Господи, ты мой Боже, вы что, не поняли? Мы же с вами всю ночь только о Всемирном Потопе и толковали. Разумеется, утонет и миссис Джеймс — и отец Бирн, и Дэн Райан, и миссис Райан, и вся эта клятая семейка вместе с ее достойными трудами. Вы, вообще-то, понимаете, что такое «Всемирный Потоп»?
— Выходит, и Епископ потопнет?
— О Боже ты мой, да! Все потопнут,
— А мы? — опасливо осведомился Микки.
Мистер Уайт присел на ручку сепаратора и взъерошил пальцами волосы на своей голове.
— Послушайте, — сказал он. — Как только мы достроим Ковчег, скорее всего, пойдет дождь. Может быть, снег или град. А может быть, случится общее проседание земной коры. На самом деле, я думаю, именно так и будет. В конце концов, количество воды на земном шаре ограниченно, с неба ее много не получишь, потому что дождь пополняется океаном. Так что, если вода должна покрыть весь лик земной, придется этому лику немного понизиться. Ну, могут еще произойти извержения вулканов. Или поднимется океанское дно… В общем, что-то, связанное с атомной энергией…
— Так или иначе, — тоном отчаявшегося человека продолжил он, — повсюду будет вода.
Это все были названия облегавших Беркстаун выпасов.
— Так чего, и на Скаковом Кругу тоже?
А это уже было название поля соседней фермы.
—
— Понятно, — без всякой уверенности ответила миссис О’Каллахан.
— Ну так вот. Когда уровень ее начнет подниматься, Микки, вам, мне, Домовухе, священной кошке и всем животным, каких мы раздобудем, придется погрузиться в сенной сарай, который будет уже перевернут вверх ногами, и мы поплывем по воде, а весь прочий мир потонет.
— Хотя я вот не понимаю, — продолжал мистер Уайт, в голосе которого теперь тоже проступило сомнение, — что же случится с теми, кто будет в это время плыть по морю на лайнерах и военных судах? Если Всемирный Потоп не протянется столько времени, что все они успеют перемереть с голоду, я не вижу, как это им удастся утонуть. Хотя, возможно, у них не будет семян, чтобы высадить их, когда и сами они высадятся на сушу, и все они перемрут с голодухи уже в ее жидкой грязи. В общем, это дело Архангела Михаила.
— Теперь, нам придется плыть в сенном сарае, а вся поверхность земли уйдет на неопределенное время под воду — дней, может, на сорок, если судить по последнему Всемирному Потопу, — хотя, по-моему, за такое время на военных судах никто оголодать не успеет, — а когда вода, наконец, спадет, у нас под ногами окажется грязь и ничего больше.
— Так это чего же тогда от моих ковров-то останется?
— А ничего от них не останется. Прежде всего, не думаю, что мы высадимся на сушу именно там, откуда отплывем. В океане существуют, предположительно, течения, пусть даже проседание земной коры направление их и изменит. Может, нас и вовсе в арктическую зону занесет. Кстати, надо будет взять с собой теплую одежду. Попадем в тропики, бросим ее, однако если у нас такой одежды не будет, так мы в нее и облачиться не сможем. Вы, миссис О’Каллахан, прихватите с собой вашу шубу.
— А к тому же, насколько я в состоянии судить, общее проседание может полностью изменить климат земли… Впрочем, я говорил о грязи и иле. Ил проведет под водой сорок, или сколько там, дней, а вода-то соленая. Это вам не какой-нибудь разлив Слейна. Всемирный Потоп прокатится по всему земному шару и, скорее всего, соленая вода поглотит пресную. Точно сказать не могу, но думаю, что сорокадневное пребывание под соленой водой убьет все деревья и прочее. Вот потому нам семена и потребуются. Как только вода сойдет, а ил отвердеет, придется взяться за работу — пахать и сеять. Кстати, нужно будет прихватить плуг, а мне — научиться им орудовать. Запряжем в него Нэнси или корову. А в придачу к Нэнси прихватим жеребчика. И еще, нам понадобятся припасы, на которых мы продержимся целый год, до первого урожая.
— Резиновые сапоги брать будем? — спросил Микки.
И он, и миссис О’Каллахан начали проникаться пониманием проблемы — не меньшим, чем у мистера Уайта.
— Если хотите, возьмем. Они, конечно, сносятся, придется лапти плести. Но, вообще-то, сейчас не об этом речь. Нам нужно список составить. Погодите, я схожу за столом и стулом…
Выйдя из кухни со стулом, он отправился было на поиски Герати, но очень скоро вернулся — вместе со стулом — назад.
— Микки, вам и Томми Планкетту придется, как обычно, заняться жатвой. Нам потребуется много зерна. И травного семени тоже. Теперь, миссис О’Каллахан, где сейчас Филомена?
— В комнатах прибирается.
— Отправьте ее сегодня домой. Путь этот вечер отдыхает. И скажите, что примерно через месяц вы ее уволите. Только о Великом Потопе ничего ей не говорите.
Филомена стояла в одних чулках у двери и подслушивала — то была одна из сторон беркингстаунской жизни, о которой миссис О’Каллахан вечно забывала. Впрочем, оно было и без разницы, поскольку из всех услышанных ею слов Филомена понимала лишь каждое десятое, и потому в этот вечер она сообщила двадцати трем своим братьям и сестрам, что О’Каллаханы собираются уехать в Америку.
Мистер Уайт снова вышел, неся с собой все тот же стул.
И снова вернулся, чтобы сказать:
— Боюсь, ветровой генератор придется демонтировать. Я попробую собрать его в каком-нибудь другом месте, но не скоро. Может быть, мне удастся соорудить кожух вокруг каминной трубы, которая идет из гостиной, и привинтить треногу к нему.
Спустя недолгое время, миссис О’Каллахан, вглядываясь сквозь щелку в кухонных занавесках, различила Пата Герати, который со звоном и громыханием полз по красивому серому изгибу крыши сенного сарая. Ненадолго вспыхнуло солнце, за подпираемой колоннами серостью засветилось синее небо. Эмалированная табличка засияла ультрамарином, лопасти ветряка, чьи проволочные растяжки с математической точностью рассекали небо, заоранжевели. Математическими казались и полотнища гофрированного железа с их равноотстоящими тенями — все выглядело в солнечном свете таким ясным, определенным.
Миссис О’Каллахан задернула занавески поплотнее, и принялась за работу — в подводном сумраке, от которого у нее разыгрывался ревматизм, — она уверяла, что, когда на кухонную плиту падает солнечный свет, та, бывает, и сама собой разжигается.
Глава VI
Был вечер. Все трое сидели в выбеленной кухне — за оттертым дочиста столом, под электрической лампочкой. Мистер Уайт добился, наконец, составления списков.
Миссис О’Каллахан, перед которой покоились на столе линованная тетрадка и пузырек чернил, в коем только и было содержимого, что миллиметровая засохшая корочка на дне, держала в руке перо с похожим на два перекрещенных пальца острием. Мистер Уайт имел в своем распоряжении записную книжку размером ин-фолио — ее, пожалуй, можно назвать и бухгалтерской книгой. Микки же выдали кусок оберточной бумаги и карандаш особой твердости, единственный, оставленный в доме Филоменой. Кончик карандаша Микки уже сломал, но тем не менее продолжал писать — деревяшкой, — впрочем, результат у него все равно получался тот же самый.
Списки, ими составляемые, были озаглавлены так: ЖИВОТНЫЕ.
Мистер Уайт постановил, что каждый вечер каждому из них следует составлять свой собственный список, после чего все три будут сличаться и обсуждаться. Первым делом они составят списки животных, затем орудий, затем провизии — ну и так далее. Мистер Уайт строчил споро. Миссис О’Каллахан писала словно бы рывками — округлыми, трудными буквами, из каких она составляла перечни покупок. Микки же вел себя совсем, как художник. То есть, вносил в свое слово все новые штрихи — он, собственно говоря, только одно и начертал, — добавлял завитушку или новую букву, или вычеркивал старую и рисовал поверх ее новую.
Домовуха сидела в углу, подъедая свежий клей. У этой собаки, как и у хозяина ее, имелись свои пунктики. Говорят, что люди многознающие обретают в конечном итоге сходство с существами, к которым они питают особый интерес — тот же Дарвин под конец жизни сильно смахивал на обезьяну. Но справедливо и обратное — большинство животных приобретают сходство с людьми, к которым они неравнодушны, и Домовуха исключения не составляла. В течение жизни ей приходилось уживаться с таким количеством змей, соколов, ястребов, кречетов, воронов, муравьев, древоточцев, ежиков и иных представителей фауны, коих коллекционировал мистер Уайт, что в конце концов Домовуха начала составлять собственную коллекцию. К примеру, она питала особое пристрастие к недельного возраста цыплятам. Каждую весну, когда они вылуплялись, Домовуха посещала всякую их кормежку. Время от времени она подстерегала одного, брала его в пасть, — нисколько не повреждая, — относила в столовую, выпускала под обеденный стол и наблюдала за тем, как он там бегает. Куры, уже повзрослевшие, завидев Домовуху, ударялись в паническое бегство. Еще одной сферой ее интересов был мир насекомых. Она посвящала немалое время ловле мух и дразнению пчел, обитавших в прихожей. Изучала повадки рогохвостов, за которыми могла наблюдать целыми днями, сидя на подоконнике мастерской. Она была также гордой владелицей дикого крольчонка, которого брала с собой на ночь в постель — в постель своего хозяина, — а также юного зайчика. Ни тому, ни другому спанье с Домовухой и мистером Уайтом никакого удовольствия не доставляло, крольчонка извращенность этого положения нередко доводила до приступов бешенства, в коих он кусал их обоих. Многие полагают, будто крольчата это такие очаровательные комочки пуха, на самом же деле они — существа весьма холерические, решительно никакой терпимостью не обладающие. А еще Домовуха держала уток, индюшек и осиротевшего ягненка. Немало интересовали ее и ласточки, обитавшие в инструментальном шкафу, ежей же она просто обожала, у нее даже была для них особая разновидность полайки. А вот щенков Домовуха не любила.
Впрочем, пунктик по части исследования живой природы был у нее не единственным. Мистер Уайт отличался разнообразием интересов — и Домовуха тоже. К примеру, последним, вероятно, из его увлечений было столярное дело. Конечно, орудовать пилой или молотком бедная Домовуха могла навряд ли, но, по крайней мере, она собирала обрезки деревяшек и складывала их под обеденным столом. Что же касается огородничества, Домовуха коллекционировала корнеплоды и клубни, каковые также держала все под тем же столом. Кроме того, у нее имелся резиновый мячик.
Хозяин ее был еще и писателем — второразрядным, — чем, собственно, и зарабатывал тот кусок хлеба, какой имел. Когда он усаживался за пишущую машинку, Домовуха пристраивалась рядом и все время постанывала — возможно, стараясь, по мере сил, изобразить эту самую машинку. Если же он писал карандашом, сидя в кресле, Домовуха укладывалась ему на колени и беспрестанно вздыхала, принимая посильное участие в творческом процессе.
Клей, вообще-то говоря, предназначался для Ковчега. Для его постройки. Мистер Уайт, специальной клееварки не имевший, сварил его в суповой кастрюле, и Домовуха обнаружила остатки клея, уже затвердевшие, на самом кастрюльном донышке. Вот эти остатки она и подъедала. Доставать до дна языком ей было трудновато. Однако она исхитрилась отогнуть зубами края кастрюли и таки добраться до клея, от которого у нее теперь шла изо рта пена.
Справедливости ради, следует добавить, что профессию свою она знала до тонкостей. Домовуха была созданием наиредчайшим — поисковым сеттером. Все и каждый твердили мистеру Уайту, что обучить сеттера отыскивать и приносить хозяину подстреленную им дичь дело попросту невозможное — у собаки от этого нервы поедут. Естественно, что от таких разговоров мистер Уайт исполнился решимости именно этому ее и обучить — и обучил; другое, конечно, дело, что, вообще-то говоря, не хозяин обучает чему-то собаку, а вовсе наоборот.
Нынешний день получился у мистера Уайта хлопотным. Пришлось демонтировать ветровой генератор и теперь часть его кожуха была уже наспех приторочена четырьмя скобами к камину гостиной. Заряда его аккумулятора хватало на то, чтобы обеспечить всех светом двенадцативаттной лампочки часов примерно на сто.
Составленный мистером Уайтом список выглядел так:
Нэнси и с ней жеребчик, но не ее.
Фризская корова с бычком — то же самое.
Нелли и поросенок — то же самое.
Индюшка-наседка и гнездо с еще не высиженными яйцами.
Такая же курица.
Такая же утка.
Овца-ярочка и годовалый барашек.
Алмазная и Кроха (берем с фермы).
Домовуха.
Титси, надо полагать.
Отдельный вопрос: какая нужна голубка. Думаю, настоящая домашняя, иначе она, отыскав себе ветку, так на ней сидеть и останется, а назад не вернется. И еще ей понадобится самец — или опять же яйца.
Так ли уж нужны крысы?
То же касается и мышей.
Как насчет блох?
Годятся ли на что-либо вши?
Летучие мыши…
Впрочем, если бы я привел здесь весь список, то наверняка нагнал бы на вас скуку. Список этот занял пятнадцать страниц ин-фолио и содержал такие раритеты, как божьи коровки — для подъедания тли; стрекозы — для подъедания кокцидов; чайки — для подъедания долгоножек; землеройки — для подъедания слизней; и горностаи — для подъедания кроликов. Если бы мистера Уайта спросили, откуда могут взяться перечисленные в его списке вредители, он ответил бы: всегда существует риск, что кто-нибудь из них незаметно пролезет в Ковчег и поедет в нем зайцем. И возможно, добавил бы, что, пожалуй, и сам взял бы с собой кого-нибудь из них — дабы другим неповадно было плодиться.
В списке, составленном миссис О’Каллахан, значились:
Мистер Уайт.
Мики.
Титсси.
Домоуха.
Нэнси.
Нэли.
Мэги.
Алмазня.
Кроха.
Ипископ.
Все это были — если не считать первых двух и последнего — имена обитавших на ферме животных. Епископа мистер Уайт решительным образом вычеркнул.
Список Микки был и вовсе простым:
Табачушка.
— По-вашему, табак это животное?
Микки принял вид виноватый, но неуступчивый. Как обычно.
— Сколько вы его выкуриваете в неделю?
— Четыре унции.
— Стало быть, чтобы вам хватило его лет на двадцать, придется прихватить двести фунтов с хвостиком. Вы знаете, во что это обойдется?
— В пару фунтов стерлингов.
— Это обойдется, — сообщил мистер Уайт, торопливо помножив на полях своего списка 240 на 16, — ровно в сто девяносто два фунта стерлингов, считая по шиллингу за унцию, а по такой цене вы его нигде не купите.
— О, Госпди!
— А с другой стороны — постойте, не пугайтесь, — мы же не знаем, в каком климате нам придется жить. Может, мы сможем выращивать табак. Напомните мне, когда мы приступим к составлению другого списка, о необходимости прихватить побольше семян тропических растений.
Миссис О’Каллахан с самым серьезным видом осведомилась:
— А вот этот Потоп, он для чего?
— Для чего?
— Ну, почему?
— Полагаю, Бог уже по горло сыт родом людским — или теми животными, которых мы позабудем с собой взять. Он хочет начать все заново, с чистого листа, — я так думаю.
— Ну, с нас-то начинать, пользы большой не будет.
Собственно говоря, это была та самая мысль, которую наш герой гнал от себя весь нынешний день, проведенный им на крыше сенного сарая. Мистер и миссис О’Каллахан были бездетны и в их возрасте это было уже непоправимо.
Однако он твердо сказал:
— Возможно, Архангел Михаил и не хочет продолжения рода людского. Возможно, Оно намеренно посылает с Ковчегом нас, потому что люди Оному больше не требуются. Мы нужны, чтобы построить Ковчег и провести его по водам, и присматривать за животными, а потом, нам, может быть, придется умереть.
— Вам бы жениться, мистер Уайт.
— Если Архангелу Михаилу требовался женатый мужчина, почему же Оно именно такого не выбрало?
— Вы бы лучше о детках подумали, — сказала миссис О’Каллахан.
О детках мистер Уайт уже думал. Он, столько лет наблюдавший за ласточками и иными животными, ничего против деток не имел. Ужас ему внушала только жена.
Глава VII
Ветровой генератор переместился в кожух, установленный на камине гостиной, — том самом, который не позволяли разжечь галки.
Помимо него в гостиной имелись: прекрасное пианино, то есть, прекрасное, если говорить о древесине, из которой оно было изготовлено, — сам инструмент не настраивали уже двадцать три года, при том, что стены домов Беркстауна были сложены из сильно потеющего камня, легко пропускавшего сквозь себя все атмосферические воздействия; чучело барсука в стеклянном ящичке; два чучела фазанов и одно кроншнепа, стоявшие на пианино в этакой беседке из пыльной пампасной травы, якобы растущей из розовых стеклянных горшочков; этажерка с тремя черного бархата кошечками поверх нее и примерно дюжиной фарфоровых сувениров внутри; девять изображавших все больше усопших священников фотоснимков в раковичных рамках (
Раз уж речь у нас зашла о меблировке, то правильным будет описать и столовую. Дело в том, что обставлялись эти комнаты в разные времена, одно из которых оставалось пока что слишком недавним, чтобы стать свято чтимым.
В столовой, которая равнялась возрастом дому, обои были спокойными, строгими, в ней имелся также бесценный нельсоновский буфет и под пару ему стол со стульями. А кроме того: чудесный, сочетавшийся с книжными полками письменный стол с потайными ящиками (в тайну которых миссис О’Каллахан так пока и не проникла) и двери с овальными стеклянными вставками, большинство стекол в коих было разбито; немалое количество ложного серебра — свадебные подарки, полученные Микки и его новобрачной; три симпатичных фарфоровых блюда, изготовленных в ознаменование Евхаристического Конгресса — изображенные на них Кровоточащие Сердца взрывались, точно бомбарды, языками пламени; комплект чайных ложек времен королевы Анны, спасенных мистером Уайтом из кухни, где они валялись с тех пор, как в «Вулворте» были закуплены ложки поновее; радиоприемник, стоявший на хорошем приставном столике девятнадцатого века; сохлая гортензия на круглом столике двадцатого века — плохом; автопортрет мистера Уайта, написанный им с помощью зеркала, которое висело в гостиной, — того, с цветочками; импозантные черного мрамора часы, сломанные Микки, как, собственно говоря, и все часы в Беркстауне: таков уж был применявшийся им метод починки часов, кои он же и ломал, слишком туго заводя пружину, — Микки вставлял в каждое из отверстий, какие ему удавалось обнаружить, индюшачье перо и шуровал им, пока не убеждался, что теперь уж ничего не поделаешь; великолепный ковер, каминные подставки для дров и девятнадцатого столетия каминная решетка; пять меццо-тинто (копии полотен Морлэнда и Констебля); книжные полки, содержавшие полную серию изданий «Эвримен», привезенную сюда мистером Уайтом; строгий серого мрамора камин; и — на том самом нельсоновском буфете — Пражский Младенец.
Сам дом построен был в конце восемнадцатого столетия. Он принадлежал мелкопоместному ирландскому дворянину, ожидавшему, что его в самом скором времени призовут в Дублинский замок, и приходившемуся другом мифологическому персонажу по имени майор Сирр. По странам света дом был ориентирован в соответствии с идеями восемнадцатого века — так, что одним точным указанием направления стрелки компаса определить его ориентацию не удавалось. Общие комнаты дома смотрели на север, отчего в них стоял вечный сумрак, но не точно на север — из опасения, что другая стена может оказаться направленной точно на юг. Стену, коей полагалось смотреть на юг — ту, у которой была устроена теплица, — строители слегка повернули к юго-востоку, так что в летние месяцы солнце уходило из теплицы часа в четыре дня. Более того, окон в этой южной стене, почитай, не было — тут сказалось опасение, что какая-либо из комнат дома окажется слишком солнечной или сухой. Конечно, камень, из которого были сложены стены, ни о какой сухости и мечтать-то не позволял, однако ориентация их предоставляла на сей счет двойную гарантию.
Перемещение ветрового генератора на камин гостиной, во временный корпус, заняло два дня. По счастью, расстояние от крыши сенного сарая до места, где кабель входил в дом, было таким же, как расстояние от этого места до камина, и потому никакие провода перетягивать не пришлось. Установка генератора отняла два дня по той причине, что работа эта была созидательной, а Пат Герати всякую такую работу проделывал дважды.
Разборка сенного сарая отняла времени меньше, поскольку она была работой разрушительной. Разрушительная работа имела то преимущество, что дважды произвести ее Герати не удавалось. Снимавшиеся полотнища рифленого железа снимались раз и навсегда. И даже если снимал их мистер Уайт, Пату редко удавалось приладить листы на прежнее место, чтобы затем снять еще раз. Начали они с дальнего конца, от коровника, дабы оставить себе открытым путь к отступлению.
Домовуха сарай оплакивала. Забраться со стола и стула на желобчатую крышу она не могла и потому проводила все время, сидя во дворе и неодобрительно постанывая.
Миссис О’Каллахан с интервалом в несколько часов посылала мистеру Уайту чашку чая.
Микки отправился на запряженной пони двуколке в Кашелмор, дабы произвести кой-какие закупки. Настоящая же его цель состояла в том, чтобы отлынуть от жатвы.
Филомена переключилась на шейные платки мистера Уайта, которые он надевал по воскресеньям, скалывая их удивительными викторианскими булавками — двадцать три брата и сестры Филомены обвязывали этими платками животы, дабы уберечься от прострела.
Томми Планкетт правил фермой, насколько ему это удавалось.
После того, как железное полотнище отвинчивалось и снималось, его относили на Слейнову Луговину — поле, начинавшееся сразу за сараем. Дальнюю его сторону омывала река Слейн — мистер Уайт сказал, что, если Потопу будет споспешествовать общее проседание земной коры, то произойдет оно, скорее всего, в русле Слейна, — во всяком случае, начальное. К тому же, деревьев на луговине не росло, что делало ее самым подходящим местом для отплытия Ковчега, а стало быть, и для его постройки.
Оказалось, что к балкам кровля вовсе и не привинчена — просто прикреплена гальванизированными скобами. Скобы эти откладывались вместе с гайками и болтами про запас — для последующей сборки сарая.
Снять кровлю удалось всего за один день. Теперь предстояло спустить на землю арочные фермы, коих было четыре.
Для этой работы пришлось воспользоваться сучильной машиной и сплести из сена крепкие канаты, поскольку у кашелморского торговца скобяными изделиями ничего более прочного, чем веревочные вожжи, не нашлось. Демонтаж начали с двух срединных ферм — две боковые давали естественные помостья, к которым можно было крепить стропы. Когда срединные оказались на земле, над прямоугольником сарая остались торчать две крайние, съем которых представлял собой задачу особую.
Более, кстати сказать, сложную. Следовало связать оставшиеся фермы и балки, боковые и торцевые, чтобы они создавали дополнительную опору. Затем, вывинтив болты, нужно было отвязать стропы с одного конца и опустить каждый конец на землю, поддерживая его сенными канатами, а следом отвязать другой конец и опустить и его тоже. Балки и фермы весили фунтов за сто, а оттаскивать их на Слейнову Луговину приходилось вручную.
И наконец, надлежало отпилить вертикальные подпоры, не уронив их при этом и не дав им убить пильщика. Ронять литые железяки в восемнадцать футов длиной на брусчатый двор никому не улыбалось. А как можно отпилить их и после плавно опустить? Тоже вопрос не из простых.
В конце концов, они довели дело до конца и разобрали сарай полностью, — чтобы опустить опоры на землю, пришлось крепить каждую стропам к соседней и к крыше коровника, а уж после отпиливать ее на уровне земли. На это ушло еще два дня, однако дело того стоило. Наши труженики понимали, что им так или иначе придется разобрать весь сарай, чтобы использовать нижние части железных полотнищ для сооружения кровли Ковчега, когда тот будет совсем уж готов.
В первые несколько дней сарай походил на жертву бомбежки. А потом он становился все ниже и ниже и выглядел уже так, словно и сараем-то отроду не был. И наконец, ничего от него не осталось и весь двор приобрел вид совершенно иной. Просторный и непривычный. Из него словно что-то пропало и осталась лишь дырка от вырванного зуба, в которую прежний владелец его просовывает с непривычным еще удивлением язык.
Глава VIII
Обсуждать с Микки и миссис О’Каллахан список орудий было занятием бессмысленным. Кругозор их по этой части ограничивался единственным инструментом, которым пользовались они сами. Оба называли его «гоечным глючом» и очень часто пытались справиться, прибегая к нему, с крышкой маслобойки. Рукоять инструмента была вся скользкая от молочных продуктов, кашицы, коей начинялась индейка, и естественных сальных выделений Микки.
Совершенно ясно было, что придется тащить с собой все содержимое инструментального шкапа. Надо же будет строить чем-то новый мир. Однако основную сложность составляла машинерия фермерская — по причине нехватки места.
От плуга деться было некуда, как и от бороны — с шарнирными соединениями для обоих. Борону, похоже, лучше было прихватить пружинную, у нее хотя бы зубья не отвалятся. Однако были еще и другие механизмы — скажем, конные грабли и сенокосилка, — во-первых, здоровенные, во-вторых, не такие уж и нужные. Ну и, наконец, газонокосилка, тоже с конским приводом, без нее можно было обойтись и вовсе, если, конечно, не… ладно, мистер Уайт решил разобрать сенокосилку на части и уложить, не тратя много места, в Ковчег. Тут он сообразил, что придется еще тащить с собой кузнечную наковальню, меха и тиски. И нужно будет как-то уравновесить в Ковчеге железные пруты, металлический лом, запасные колеса разных размеров и вообще много чего в этом роде. И наконец, сказал он себе, можно, пожалуй, разобрать на части и сеноворошилку — и тоже использовать ее как балласт. Он даже насчет газонокосилки малость помягчел.
— Когда Ковчег пристанет к суше, — сказал он, — мы снова перевернем его и устроим в нем наш дом. Перетащим весь балласт на одну сторону, и Ковчег сам перекатится на бок. После этого поставить его будет уже не сложно, особенно, если мы пристанем к склону горы. Придется, правда, как-то закрепить его на земле. Отличный, между прочим, получится дом. Лучшего не пожелаешь. Я могу снять пару железных полотнищ — вот и будут нам окна и двери. Стекол мы, наверное, взять с собой не сможем…
— Насос! — вдруг воскликнул он. — Нам же понадобится в пути насос — вдруг Ковчег начнет протекать, да и потом от него польза будет, когда мы колодец выроем. Боюсь, подъемный нам не осилить. Я куплю обычный насос и закреплю его на корме. А скажите, миссис О’Каллахан, вы воду искать умеете?
— Пардон?
Поделиться книгой: