Слон и кенгуру

— Ну, вы же слышали про лозоходов? Про мужчин, которые умеют указывать, где следует рыть колодец?

От таких его слов, она даже рассерчала немного. Это чтобы она да указывала, где надо колодец рыть! Все же прекрасно знают, что она вообще ничего никому указать не может. И потом, назвать ее мужчиной?

— Ну ладно, — сказал мистер Уайт. — Конечно, умеете, только сами того не знаете. Это всякий умеет. Просто нужно показать человеку, как оно делается.

За стенами уже разгулялась стихия и сгустились сумерки. Однако мистера Уайта такие мелочи остановить не могли. Он выскочил из дома туда, где росла лещина, и начал срубать перочинным ножом Y-образные сучья, жалея о том, что нет у него кривого садового ножика.

(«Садовый нож нужно будет с собой прихватить».)

Когда он вернулся, миссис О’Каллахан притворилась, будто про лозоходство и думать забыла. Уж она-то знала, что ей следует делать. Следует отвлечь его внимание от этой темы, — и потому принялась с великим старанием составлять свой собственный список орудий и целых три раза написала «гоечный глюч».

Однако мистер Уайт на уловки ее не поддался.

— Ну вот, миссис О’Каллахан, пойдемте на лужайку, я покажу вам, как ищут лозой воду.

— Там вроде как дождь собирается.

— Нет, не собирается. Пойдемте. Дело совсем простое.

— Мои туфли…

— Трава суха.

— Может, оно подождет до завтра, тогда и свету больше будет?

— Нет-нет-нет. У нас на все не больше минуты уйдет. Это может сделать кто угодно, просто не каждый знает — как.

Ко всему, что касается обучению каким-либо новшествам, миссис О’Каллахан питала роковую слабость, которая теперь на нее и нашла, — миссис О’Каллахан всегда удавалось загипнотизировать себя верой в то, что ничего у нее не получится.

Один из самых ужасных вечеров, когда-либо проведенных ими в Беркстауне, выпал на их долю несколько лет назад, когда мистер Уайт, в то время еще новичок в здешних краях, затеял показывать фокусы. Знал он всего лишь четыре, самых простых. К примеру, он зажимал в ладонях авторучку, держа ее большими и указательными пальцами. А затем быстро повернув кисти, показывал, что ручка где была, там и осталась, а вот большие пальцы смотрят теперь вниз. Чтобы уверить О’Каллаханов в сложности проделанного трюка, пришлось сказать им, что он «пропихнул большие пальцы сквозь ручку». А поскольку они в любом случае не имели понятия, для какого дьявола эта самая ручка нужна, и более того, безоговорочно поверили, что пальцы он сквозь нее пропихнул, как им и было сказано, положение складывалось все более и более нереальное, тем паче, что мистер Уайт попытался обучить миссис О’Каллахан проделывать то же самое самостоятельно. Для начала он показал ей все намного медленнее, чтобы она поняла суть трюка. Затем еще медленнее, раз в двадцать-тридцать. Исполнившись упрямства и решимости позабавить своих хозяев, научить чему-то новому, облагородить их умы, он сунул чертову ручку в ладони миссис О’Каллахан и, сжав их своими, стал вертеть ее пальцы так и этак, стараясь, чтобы она все поняла. Однако миссис О’Каллахан, не ведавшая, как ей исполнить фокус, — прежде всего потому, что она совершенно не понимала, в чем он состоит, да еще и впала в характерное для нее гипнотическое состояние, — только потела. Капли пота, собираясь в ее бровях, скатывались по сторонам носа, а мистер Уайт, рассыпая кошмарные шуточки, выкручивал ей запястья и вывихивал пальцы, объясняя, как все это просто. Время от времени, он останавливался, отдувался, отхлебывал для восстановления сил виски и снова бросался в бой. И сталкивался со все новыми и новыми затруднениями. Стало очевидным, что хоть миссис О’Каллахан и умеет отличить правую руку от левой — в том смысле, что одна приделана к ней с одной стороны, а другая с другой (впрочем, она быстро утрачивала и это умение), точно сказать, где из них какая, ей, когда она волновалась, становилось не по силам. Судя по всему, у нее имелось на сей счет некоторое мнемоническое правило, вроде того, что позволяет сухопутному человеку отличать правый борт корабля от левого, однако в напряженные минуты, она его забывала, а это, естественно, препятствовало изучению ею искусства, именуемого «ловкостью рук». Борения их продолжались час за часом, ночь казалась обоим нескончаемой, мистер Уайт становился с каждой минутой все более пьяным и нерассудительным, миссис О’Каллахан, покрытая смесью пота и чернил, наполовину лишилась разумения и впала в окончательный ужас, — и оба с умопомрачительной скоростью перескакивали с одного из четырех фокусов на другой, пытаясь найти хотя бы один, которому он сможет ее обучить, но тщетно. Он уже объяснил, что пальцев сквозь ручку не пропихивал, и это запутало миссис О’Каллахан до того, что она утратила веру во все, что мистер Уайт говорил ей о фокусах. Они стояли друг против дружки, точно некий объект и его отражение в зеркале, грубо манипулируя пробками, спичками и авторучками — всем, что участвовало в фокусах мистера Уайта, и когда он видел в ней отражение, а она в нем объект, миссис О’Каллахан поднимала левую руку, если он поднимал правую, а стоило ему назначить ее объектом, она с не меньшей быстротой расставалась с прежними представлениями и определяла его в отражения. И все твердила о том, какая она глупая, и какие мистер Уайт творит чудеса, и какая у него голова, и кто бы в такое поверил? Она обливалась потом и роняла все на пол, и путалась в собственных пальцах, и хохотала безумно и примирительно, как некая пожилая Офелия, у которой отбирают розмарин, рожь, спички, пробки и авторучки. А державший сторону мистера Уайта Микки гневно вопрошал, почему она не делает, как ей велит джинтельмен, и не пропихивает пальцы сквозь ручку? Внезапно — как странно комедии нашего мира переходят в трагедии — мистер Уайт увидел, что руки ее трясутся. Бедные, длинные, красные пальцы, отскребшие за столькие годы столько кухонных столов и все без толку, дрожали от страха, страдания и унижения. Еще минута, и она заплакала бы.

Вот за это он ее и любил так сильно.

Она же, странно сказать, любила мистера Уайта за его бороду. Совсем как у Святого Иосифа, говорила она.

Ну хорошо, вернемся к лозоходству.

Миссис О’Каллахан стояла в ветреных сумерках, сплетая под передником руки, а мистер Уайт произносил перед тем, как произвести демонстрацию, короткую наставительную речь.

— К источнику мы не пойдем, это будет нечестно, пойдем вон туда, к букам, и посмотрим, не найдется ли там вода.

Под тремя четвертями фермы залегал — на глубине дюймов в восемнадцать, слой желтой глины, этакая тарелка, поэтому воду мистер Уайт мог отыскать практически не сходя с места, — для лозохода тут был истинный рай.

— Ну-с, для начала я покажу вам, как это делается. Итак, вы берете рогульку в руки и помещаете большие пальцы на верхушки игрека, вот так. Руки держите перед собой. Затем поворачиваете движением запястий прут, вот так, чтобы ножка игрека смотрела в воздух. Вот.

— С этим любой справится, — успокоительно добавил он. — Многие думают, что на это способны лишь лозоходы, однако таким даром наделен каждый. Стоит все правильно показать человеку, и он обнаруживает, что способен сделать это сам. Я обучил десятки людей. И неспособного ученика пока что не встретил.

— Так вот, следующее важное умение — идти размеренно, сосредоточенно и твердо ставить ноги на землю, чтобы по ним могла потечь сила, а большими пальцами рук крепко сжимать ответвления лозы, концентрируя на ней внимание и не шагая слишком быстро.

— У меня, — продолжал мистер Уайт, удаляясь в темноту, концентрируя внимание, крепко сжимая большими пальцами ответвления, ступая твердо и постепенно исчезая в сумраке и порывах ветра, — лоза всегда отклоняется вверх. У других бывает что и вниз. Сжимать ее можно сколь угодно крепко — на деле, чем крепче, тем лучше, — лоза все равно отклонится, даже если ей придется смять собственную кору. Вот, уже начинается. Смотрите, я держу ее очень крепко. Даже руки дрожат. Следите за ней внимательно, и вы поймете, что сам я ее наклонять не могу. Это не фокус. Все уже началось, остановить ее невозможно. Видите, как морщится кора, это лоза рвется из моих рук. Видите?

Он повернулся, точно флюгер, крепко держа в руках рогульку кончиком вверх, спеша угостить миссис О’Каллахан прекрасным спектаклем.

Однако той уже и след простыл.

— Боже милостивый, — воскликнул мистер Уайт и бросил рогульку на землю, — даже не попробовала!

Но затем поднял рогульку и пошел искать воду сам.

Возвращаясь домой при луне, сквозь калитку, через которую приходилось перелезать Микки, мистер Уайт не захотел выбрасывать лещину. Он повесил ее на засов калитки, с надеждой думая: «Может быть, Пат Герати научиться захочет?»

В кухне горел свет, миссис О’Каллахан составляла там список гоечных ключей. Она обвязала шею красной фланелью, намереваясь объяснить свое бегство внезапной болью в горле. Однако, когда мистер Уайт вошел, его отвлек рокот собиравшего при луне урожай трактора, и это избавило миссис О’Каллахан от объяснений.

— Какая жалость, что мы не сможем взять с собой трактор! Он помог бы нам и с пилорамой и с молотьбой, мы смогли бы даже электрическое освещение устроить. Но топливо! Вряд ли мы высадимся вблизи нефтяной скважины, а искать ее времени у нас не будет, да и в любом случае, я не знаю, как выкачивать нефть и как ее отгонять. А вот ветровой электрический генератор мы, клянусь Юпитером, с собой возьмем! Ветер, как ни крути, на земле останется, и для наших детей…

Тут он примолк.

— И для нас будет великой радостью принести электрический свет из старого мира в новый. Мы его уже в Ковчеге зажжем, пока будем плыть, и даже если генератор со временем поломается, он станет предметным уроком для будущих поколений, у которых появится больше досуга, чтобы воспроизвести его или усовершенствовать. Собственно говоря, если подумать, у меня лежат в банке кое-какие деньги, которые после Потопа обесценятся, и значит, я могу потратить их до него. Купим на них новый генератор, самый мощный, какой удастся сыскать, а старый сохраним про запас. Новый установим на крыше Ковчега, пусть он питает наш холодильник — не знаю, правда, какое тому потребуется напряжение. От холодильника нам польза будет огромная — мы сможем в нем снулую рыбу держать и прочее, ведь плавание будет долгим, верно? — да и до первого урожая нам придется жить только на наших припасах. И кстати сказать, нужно будет запастись рыболовными крючками, и лесками, и блеснами, да-да, пожалуй, и невод понадобится. На сушу-то мы, наверное, около моря высадимся. Вообще-то, если мы окажемся вдалеке от моря, нам будет трудно продержаться до первого урожая. Придется же не только самим питаться, но и животных кормить. Вот интересно, сетка, которой накрыта в огороде клубника, подойдет в качестве невода — или лучше купить настоящую, рыбацкую?

Микки, выслушав мистера Уайта, спросил:

— А козлоходство — это трудно?

— Козлоходство?

— Ну вот, про которое вы говорили.

И мистер Уайт вдруг понял все. Он бросил полный осуждения взгляд на миссис О’Каллахан, сообразил, зачем она укутала горло красной фланелью, по давней уже привычке мысленно сосчитал до десяти и решил, что хватит с нее и угрызений ее собственной совести. Кроме того, у него был теперь Микки.

— Нет, — сказал мистер Уайт, — это очень легко, Микки. Утром я вас научу.

— А больно не будет?

— Нисколько. Даже наоборот. Сами увидите. Вы для этого дела — человек, самый что ни на есть подходящий.

Микки даже зарумянился от удовольствия.

— Я вот тут «гоечный ключ» записал, — с гордостью сообщи он.

— Замечательно. Без гаечных ключей нам никак не обойтись. А кроме них записали что-нибудь?

Микки превзошел сам себя и хорошо это сознавал:

— Маслобойку, и сепаратор, и печку, и взломик, и углеруб, и жгут — два раза, — и скобы, и вязальную проволоку, и вилы, и лопату, и упряжь, и вожжи, и медные заклепки!

— Давайте-ка перечислим все эти орудия по порядку.

В скором времени и миссис О’Каллахан снова попала в фавор, предложив мистеру Уайту включить в список иголки, и все трое углубились в перечень отборных орудий, из коего он вычеркнул такие курьезы, как электрические лампочки, ночные горшки, консервные ножи, проблесковые девонские блесны, кремни, сталь, стригальные ножницы, запасные очки и зубную пасту.

Микки, стоит сказать, зубов отродясь не чистил и тем не менее сохранил пятерку бурых клыков, из коих шатался только один.

Глава IX

Поскольку собирать кровлю сенного сарая приходилось в перевернутом его состоянии, а к ней еще и киль приделать требовалось, да и в любом случае, без подпорок он все равно завалился бы набок, потому как сильно походил на корыто, — и поскольку листы гофрированного железа следовало закреплять теперь под балками, — явилась необходимость возвести простые подмости. Для этого был использован хранившийся в гараже брус три-на-три, который пошел на подпорки четырех балочных ферм, державшие их на позволявшей приладить киль высоте. На киль же пошли ставшие ненужными или отпиленные куски стоек, имевшие в ширину около фута, перед началом работы их разложили по земле между подпорками. Чтобы не сверлить под болты отверстия, грозившие протечкой, киль решили крепить гальванизированными скобами. Затем от балок к килю укладывались листы железа, и вот их уже скрепляли болтами, — гайками внутрь. Чем тяжелее становилась вся конструкция, тем в большей мере она поддерживала собственное равновесие и, в конце концов, подпорки три-на-три стали необходимыми лишь для того, чтобы не дать ей завалиться на бок.

Дальний конец сарая оставили пока открытым, поскольку через него предстояло в последний момент, перед самым отплытием Ковчега, загнать по скату крупных животных, а уж потом закрыть железными листами и его.

Продлились эти труды гораздо дольше, чем рассказ о них, потому что наши судостроители всякую работу проделывали дважды, но, в конечном счете, у мистера Уайта появилось время и для дел человеческих.

Миг-другой спокойных размышлений позволил ему понять, что обучать Микки лозоходству, сколь универсальной ни является эта способность, бессмысленно, ибо у последнего вообще никаких способностей, универсальных там или не очень, отродясь не имелось. Обратиться следовало к Герати.

И мистер Уайт, почему-то чувствуя себя виноватым, снял с калитки ореховую развилку и постарался принять вид человека, который ничего никому показывать вовсе не собирается.

— Вы когда-нибудь видели лозохода?

— Нет, сёрр, — ответил Герати. — Да их и на свете-то не бывает.

— Бывает. Я, например. Всякий может…

— Я так думаю, сёрр, вы можете, потому как джинтельмен, а все прочие просто мозги вам дурили.

— Никто, — благоговейно добавил Герати, возведя взгляд к небесам, — окромя Человека Вышнего, не может ткнуть в землю пальцем и сказать: «Вот здесь вода». И я скажу вам, почему…

— Так ведь я-то могу. Я это сто раз делал. И готов показать вам…

— Конечно, вы думаете, сёрр, что можете, и сомневаться нечего. Нешто я усомнюсь в слове джинтельмена.

И он снова возвел взгляд к небу, словно желая почтить не то слово, данное джинтельменом, не то все благородное и исчезнувшее, увы, мелкопоместное сословие двадцати шести графств.

— Однако Дух Святой и сам Господь распорядились иначе, об чем такому образованному джинтельмену и без меня известно. Мне отмщение, сказал Господь, и сам наддам. А ворожеям да гадателям верить нечего.

— Пускай они все сидят, — добавил Герати, — под виноградником своим и под смоковницею своею[9].

— Да-да. Но какое отношение имеет это к поискам воды? Говорю же вам, что я могу сделать это прутом, который держу в руке. И вы можете. Я вас за одну минуту научу.

Однако Герати лишь снисходительно покачал головой. В данную пору его жизни ему нравилось работать у мистера Уайта, бывшего единственным человеком, на которого он вообще мог работать. А причина этого, уже не раз нами повторенная, состояла в том, что последний был джинтельменом. Во всем, относящемся до ручного труда, джинтельмены, известное дело, все одно что дети, и это позволяло Герати потворствовать, так сказать, своему работодателю, если тот упорствовал в желании непременно сделать что-то самостоятельно, да и выговаривать ему за то, что он чего-то сделал неправильно, было без надобности. Не ждать же от джинтельмена, что он чего-нибудь правильно сделает.

— Вестимо, — сказал Герати, — чего ж вам не мочь-то да еще с такой палочкой? Вы идите себе, побалуйтесь с ней, а я пока балку закреплю.

Мистер Уайт даже ногой притопнул:

— Я ни с какими палочками баловаться не собираюсь. Повторяю: она изогнется в моей руке, когда я пройду над водой, и в вашей изогнулась бы, если бы вы прошли.

— А с чего бы я стал цельный день с палкой прохаживаться? Мне, сёрр, прощения просим, на жизнь зарабатывать надо, в поте лица моего. Вот джинтельмену, оно конечно…

— Да пропали они пропадом, ваши джинтельмены! — страстно возопил мистер Уайт. И, бросив лещину на кучу навоза, отправился искать миссис О’Каллахан.

Таковая пребывала на кухне.

Мистер Уайт машинально раздернул шторы, дабы свет упал на огонь, — как делал всякий раз, что входил сюда (а как выходил, она их задергивала).

И сказал:

— Я собираюсь, миссис О’Каллахан, купить электроплитку, которая будет питаться от нового ветряка. Так мы сумеем сэкономить место, которое придется, если мы станем готовить в Ковчеге еду иначе, отвести для горючего. А теперь мне нужно, чтобы вы представили, как отправляетесь в Кашелмор за еженедельными покупками, но только подумали бы не о неделе, а о годе. Понимаете? Представьте, что направляетесь в Кашелмор, дабы закупить всего на год, и составьте список. Включите в него все, что вам понадобится на кухне, чтобы прожить целый год. Соль, чай, перец, сахар, мыло, муку, и так далее. И не по фунту — или сколько вы обычно берете — а на целый год. Всего нам, разумеется, не увезти, но, когда список будет готов, мы его подсократим. Сможете, как по-вашему?

— Пока не сварю обед, ничего не смогу, — не без тревоги ответила миссис О’Каллахан.

— Спешить некуда. Сгодится любое время.

— Уголь тоже вставить?

— Нет, — сказал мистер Уайт. — При наличии электрической плитки уголь будет ни к чему.

И он подавленно застыл у окна, вдруг ощутив себя старым и ни на что не годным. Ведь наверняка же все перепутает, думал он. Чаю окажется слишком много, соли слишком мало, да и та, как обычно, раскиснет в жидкую кашицу. Никто из них даже арифметики, и той не знает. И какой выйдет толк из его стараний? Какой смысл возиться с дурацким Ковчегом, дырки сверлить для болтов и прочее, если все так или иначе пойдет прахом? Какой смысл приставать к Микки, чтобы он урожай собрал, или к миссис О’Каллахан, чтобы она не задергивала шторы? И тот, и другая слишком стары, им уже не перемениться. Да если на то пошло, какой смысл делать что бы то ни было для ирландцев, которые и лозоходству-то учиться не хотят? Кто они, вообще говоря, такие? Просто-напросто отребье всех, какие водились на свете с доисторических времен, народов-неудачников, согнанное на этот вечно накрытый дождевой тучей остров, последнее прибежище бестолковых неумех. Они полагают, что от солнечного света дрова загораются, что луна меняет погоду, — да Бог их знает, чего они еще полагают. Не удивлюсь, если им представляется, будто Луна — это светящийся воздушный шарик, который кто-то надувает, а после спускает из него воздух. Никаких представлений о тени, которую отбрасывает Земля, о географии — ни о чем на свете. В них только и есть хорошего, что умение со страшной скоростью истреблять друг дружку. Сколько убийств случилось тут за последний месяц? Один мужлан жену в колодец спустил, да еще индюком сверху прихлопнул; другой родного брата топором искрошил и побросал, что осталось, в болото; еще один собственной бабушке башку сечкой оттяпал и… и… И ведь все это было бессмысленно, да и сделано-то тяп-ляп. Весь остров усеян тупыми орудиями, кои убийцы даже спрятать и то позабыли. А кто у нас во всем белом свете профессиональные душегубы, а? Ирландцы да итальянцы. Хоть в Чикаго, хоть где. Да они и меня, пожалуй, ухлопают, прежде чем покончат друг с другом. Чтобы за сигаретой далеко не ходить или еще ради чего. Слава Богу, Микки — человек робкий. Побоится промазать с первого раза и только зазря пораниться. И ведь не скажешь, что я ему так уж не нравлюсь. Просто найдет на него такой стих, обычная история…

И какой смысл с этим бороться? Дело же не в О’Каллаханах, весь остров таков. С не меньшим успехом можно пытаться перевоспитать Альпы. А зачем их перевоспитывать, а? Зачем вообще переселять куда-то людей в этом дурацком Ковчеге? Почему бы не бросить их здесь на погибель?

Зачем, в конце-то концов, жить? — думал мистер Уайт. Ну, решительно не понимаю, чего это мы так тужимся. Что наша жизнь? Сплошной ревматизм да заполнение анкет.

И он пошел в огород.

Микки дожидался его в безопасном удалении от ульев. Он отыскал ореховый прут и почти лишился дара речи из-за страстного стремления, сомнений, скромности и страха. Голову он понурил, смотрел искоса, поверх своего красного носа, ни дать ни взять попугай, просящий, чтобы ему почесали макушку, при этом Микки еще и ухмылялся, ковырял носком ботинка землю, засовывал палец в рот, покручивался на каблуках, хлопал полами пиджака и, смущенно краснея, выставлял прут напоказ.

— Итак, Микки.

Микки захихикал.

Мистер Уайт в точности знал, когда они потерпят неудачу. Когда придется поднять перед собой прут, что потребует простого, но усилия. Однако маленький человечек желал совершить попытку, а это уже было достоинством, которое заслуживало поощрения. Кроме того, Микки походил на ребенка, просящего, чтобы ему устроили праздник. Лозоходство оказалось, подобно вязанию, заразительным.

— Ну хорошо, — грустно произнес мистер Уайт. — Пойдемте под буки, там и попробуем.

Когда с первой частью демонстрации было покончено, настал черед парного управления лозой.

— Теперь, Микки, мы сделаем это вместе. Возьмите вот этот отросток игрека в левую руку. Нет, не в эту. Крепко прижмите большим пальцем место обреза. Вашим большим пальцем, Микки. Да нет, другим. Ну, смотрите, я сейчас покажу.

Он сгреб в ладонь все пальцы Микки, включая и большой, и принялся решительно расставлять их по порядку, один туда, другой сюда, обвивая ими прут и расправляя, словно побеги ползучего растения, в разные стороны. Пальцы были красными и влажными.

— Вот так. Теперь держите левый отросток левой рукой, покрепче. Я же возьмусь правой рукой за правый, а свободные руки мы соединим, чтобы получился замкнутый контур. Мы будем держаться за свой отросток развилки каждый, я буду сжимать левой рукой вашу правую, и по контуру потечет ток. Нет, дайте другую руку. Вот, правильно.

Мистер Уайт мужественно ухватился за влажную лапу Микки, — он когда-то растил у себя дома жабенка, — они стояли бок-о-бок, рука в руке, держа лещину между собой.

— Теперь, Микки, нужно поднять кончик прута в воздух. Для этого нам обоим следует изогнуть запястья.

Мистер Уайт свое изогнул, а Микки, разумеется, свое не изогнул, — решив посмотреть сначала, как это делается, — и лоза замерла в воздухе наперекосяк, наподобие Лаокоона.

— Подождите. Держитесь за прут, Микки, а руку мою отпустите. Да нет, отпустите. Нет-нет, не прут, руку. Молодец. Так вот.

Высвободив левую руку, мистер Уайт приподнял ею лозу. При этом ему и Микки пришлось слегка повернуться, точно танцорам с саблями, ныряющим в «моррисе» под свои клинки, — и завершив полупируэт, они вновь оказались стоящими бок-о-бок, держащими над собою пруток. И опять взялись за руки.