Бродячий труп

Ричард Пратер. Бродячий труп

1.

Была воскресная ночь середины марта. До настоящей весны всему остальному Лос-Анджелесу еще оставалось несколько дней, а здесь, в «Джаз-вертепе» уже царило знойное лето. На меня буквально пыхнуло жаром, когда я вошел в зал, где лихорадочным голосом пела Лилли Лоррейн. Ее слова повисали в дымном воздухе, как искра костра.

Лилли казалась не менее зажигательной и опасной, чем ацетиленовая горелка. Когда она выдала «Люби меня или оставь меня», вся публика приварилась к стульям. Если бы она спела «Звездно-полосатый флаг», США понадобился бы новый гимн.

Я нашел свободное место у стойки, когда Лилли вливала свое «или оставь меня ради кого-то еще» в уши и другие потаенные органы посетителей, особенно мужчин.

По фотографиям из полицейского архива я узнал Домино. Он сидел за столиком у площадки с тремя парнями. Высокий, красивый, с пышными черными вьющимися волосами, в которые женщины любят запускать коготки и даже, как я слышал, ноги. Своей шевелюре я не даю отрастать больше, чем на дюйм, так что в нее едва ли можно погрузить мизинец. К тому же она белая, стоящая дыбом и... Но вернемся к Домино.

Ники Домано, известный в преступном мире как Домино, пожирал глазами Лилли с видом человека, не только принимающего ее послание, но и отвечающего на него: «Я и ты, только мы, детка!» Он не походил на гангстера. Но троица рядом с ним — ни дать ни взять головорезы.

Я не встречался с ними раньше, как, впрочем, и с самим Домино. Но я наслышан о нем. И весьма вероятно, по его приказу сегодня ночью в одного парня всадили четыре пули. У меня не было стопроцентной уверенности, но одно точно — парень мертв.

— Кукурузное с водой, Шелл?

Я взглянул на бармена.

— Ага, как всегда, спасибо.

Он знал, что я пью, ибо я, Шелл Скотт, здесь уже бывал. Ради удовольствия. Но на этот раз меня привел сюда бизнес.

Я частный детектив с конторой на Бродвее в центре Лос-Анджелеса и трехкомнатной холостяцкой квартирой в Голливуде. Во мне шесть футов два дюйма росту и двести шесть фунтов веса между приемами пищи. У меня загар с оттенком слегка поношенной кобуры и — вы уже знаете — волосы цвета зимы, упругие, как пружина, длиной приблизительно с мизинец ноги. Под сломанными посредине белыми бровями торчат серые глаза, незаметный шрамик над правым глазом и столь же неприметное отсутствие отстреленного кусочка левого уха. Нос я считал вполне приличным, пока его не перебили. Ах да, я же говорил о Ники Домано.

На нем был черный костюм, за который он, наверное, заплатил двести пятьдесят чужих баксов, белая рубашка с воротником, едва не закрывающим уши, и переливающийся белый шелковый галстук. Он выглядел так, что вполне мог носить трусы с монограммой. Или даже шелковое белье с нанесенным на него полным именем. И, может быть, портретом.

Вы правильно догадались — Ники Домано был мне не по душе.

Больше того, данный момент отнюдь не был самым радостным на неделе. Я-то предвкушал ночь безумия с ирландско-египетской исполнительницей танца живота по имени Сивана, с ее рассказом о наиболее подходящих драгоценных камнях, вставляемых в пупок, и других трепетных вещах. Она даже обещала принести свой собственный бесценный талисман. И вместо этого я здесь.

Причиной тому была невиннолицая, пышнотелая, извращенно смышленая несовершеннолетняя Зазу, девчушка не менее невероятная, чем ее имя. Я стал жертвой подросткового вымогательства. Эта Зазу меня наколола, шантажировала и лишила сопротивляемости.

Но к делу. Открыв свои огромные глаза, Лилли огляделась, увидела меня и, когда я поднял вверх стакан, склонила голову в небрежном приветствии сначала в одну сторону, потом в другую. Я показал пальцем на ее гримерную в задней части клуба, и она еле заметно кивнула, заканчивая песню. Лилли широко раскинула руки, потом скрестила их на своем удивительном бюсте, словно обнимая себя и прикрываясь от обрушившихся на нее аплодисментов. Мужчины вперились в нее со сверкающими глазами и раздувающимися ноздрями.

Однако один из подручных Домино пялился не на Лилли, а на меня. Он было отвернулся, потом снова уставился. В Лос-Анджелесе и его окрестностях я довольно широко известен, особенно среди гангстеров. И меня нетрудно узнать даже в темную и туманную ночь.

Парень был толст и телом, и головой, со слишком широким, словно расплющенным, лицом и с видом человека, вспоминающего без всякого удовольствия это мордобитие.

Наконец он отвернулся и заговорил с сидевшим справа от него стройным седовласым мужчиной лет на двадцать старше его. Самому плоскоголовому было около тридцати, как и мне.

Затем несколько секунд все четверо за этим столиком взирали на меня с нескрываемым интересом, но никто из них не помахал мне рукой. Я допил свою кукурузную, спустился с табурета и прошел в конец зала. Небольшая, загроможденная комнатка Лилли находилась в конце темного узкого коридора, и из ее открытой двери струился желтый свет.

— Привет, Лилли, — сказал я. — Ты сегодня великолепна! Впрочем, как и всегда.

Она смотрелась в зеркало над туалетным столиком и повернулась ко мне с улыбкой.

— Откуда тебе знать, Шелл, ты ведь видел только половину программы.

— Но я слышал, как дышали мужики, и видел, как лопались сосуды в их глазах, я чувствовал... Нет, не скажу, что я чувствовал.

Она рассмеялась.

— С тобой хорошо, Шелл. Хоть я и не верю ни одному твоему слову, мне нравится слышать это. Но спорю, ты пришел не для того, чтобы высказать мне комплименты.

— Нет, как ни грустно признаваться в этом. Я здесь по делу. Хотел бы задать тебе несколько вопросов о некоторых постоянных посетителях.

Лилли Лоррейн — высокая зажигательная красотка, с глазами и губами, объясняющими жар ее джазовых композиций. Пяти футов и девяти дюймов, отнюдь не худенькая. Но даже те, кто посчитал бы, что в ней имелось несколько лишних фунтов, — а я был не из них, — признали бы, что каждая унция отличалась исключительной красотой, находилась в нужном месте и стоила своего веса.

Ей не было и тридцати — скажем, двадцать восемь. Кожа, как сметана, волосы персикового цвета, длинные ноги, вызывающе женственные бедра, подчеркнутые резко зауженной талией. Другие женщины пытаются добиться этого с помощью всяких там приспособлений; Лилли в них не нуждалась.

На ней было блестящее платье цвета ее синих глаз с таким глубоким вырезом, что становилось очевидным: и здесь она обходилась без всех этих ухищрений — поднимателей, расширителей, разделителей, возвышителей, толкателей, разминателей, соскодержателей, сжимателей и первоапрельских надувателей, появившихся с тех пор, как из моды вышли обычные бюстгальтеры, и сделанных так привлекательно, что возникает желание оставить девушку дома и отправиться на танцы с ее приспособлением.

Да, Лилли и я прекрасно подошли бы друг другу, если бы не одна закавыка: она увлекалась громилами, а это меня охлаждало. И поскольку я известен как своеобразный антигромила, она не находила меня привлекательным. Мы были дружны, несколько раз выпивали и развлекались беседами, но не более того.

Лилли принадлежала к той породе красоток, что получают извращенное удовольствие от общения с головорезами. Их больше, чем можно было бы предположить: найдется по крайней мере одна для каждого бандита, а последних — будь здоров!

— Когда банда Александера перестала пару месяцев назад ошиваться здесь, — наконец заговорил я, — я уже подумал...

— Не надо называть их бандой.

— ...что все мазурики решили держаться подальше от «Джаз-притона»...

— Зачем ты называешь их мазуриками?

— Дорогая, Александер и его приятели составляют сплоченную группу мазуриков, то есть, банду. И в этом нет сомнений. Так почему мне не называть их соответственно?

Она пожала плечами.

— Как бы то ни было, — продолжил я, — но в последнюю неделю или что-то в пределах этого здесь обосновалась другая подобная им команда.

— Ты, наверное, имеешь в виду Домино?

— Угадала. И раз уж именно ты притягиваешь все взоры, как крючок с соблазнительной наживой, я поставлю восемь против пяти, что ты можешь, если захочешь, рассказать мне более чем достаточно о Домино и его банде мазуриков.

— Ну, они тут обретаются дней семь-десять, и они неплохие.

— Они замечательные!

— Они говорят, что скоро займут всю зону Лос-Анджелеса...

— Помедленней немного. Я не совсем понимаю...

— Я считаю их вполне серьезными.

— Кому как не тебе знать это.

— И позволь, Шелл, сказать тебе еще кое-что.

— Вперед!

— Они не просто серьезны, они вполне способны провернуть задуманное. Эти парни самые крутые из тех, кого я когда-либо знала.

— Что-то не верится.

— Тебе лучше поверить в это. И если ты встанешь на их пути, они тебя просто пристрелят.

— Минутку. Я теряю голову, мне кажется. Да, именно так и происходит. Не так уж плохо потерять башку. В самом деле это очаровательно. Продолжай. Я всегда жил, подвергаясь опасности. Почему? Почему они меня пристрелят?

— Они хотят контролировать весь город, вот и все. И никто и ничто не остановит их.

— Обалдеть можно от их наглости.

— Почему это тебя интересует?

— Меня всегда это интересовало. С детских лет.

— Но почему именно они?

— Ну, они такие выдающиеся. Какой глупый вопрос ты задаешь, Лилли?

— Они прилетели сюда из другого города.

— Чего?

— Из Питсбурга или откуда-то еще. Мне кажется, из Питсбурга. Но ты, наверное, уже сам знаешь, откуда?

— Нет. Ты просто насмехаешься надо мной.

— Но, Шелл, зачем мне это? Я сообщаю тебе только то, что они говорили в открытую.

— Без шуток. Как ты думаешь, они не откажутся поговорить со мной?

— Почему бы и нет. Но будь с ними осторожен.

— Как скажешь.

— Я думаю, что они уже убили одного человека.

— Полагаю, они вполне на это способны.

— Ты собираешься сделать с ними что-то сегодня ночью, Шелл? Поэтому ты здесь?

— Ну... Я что-то запутался немного...

— Что ты все лепечешь? Ты сегодня какой-то не такой, не в себе.

— В этом все и дело. Мне не следовало слушать весь твой вздор, Лилли.

— Можешь называть мои слова вздором, но я слышала все от самого Ники, то есть от Домино. А он главный в... в банде, как ты ее называешь.

— Домино. Ага. Помолчи минутку. Я, кажется, врубаюсь.

— Кто пробудил у тебя интерес к Ники? — прервала она меня. — Полиция? Твой друг капитан?

Она знала, что капитан Фил Сэмсон из центрального отдела по расследованию убийств — мой лучший друг и что он и другие ребята из отдела нередко помогали мне, когда я занимался каким-либо срочным делом.

— Нет, не полиция. Один клиент... э-э... нанял меня, можно сказать, для того, чтобы покончить с бандой Домино. Во всяком случае я постараюсь засадить хоть некоторых или сделать этот: район неуютным для них. — Я усмехнулся. — Может, даже заставлю улететь обратно в Питсбург.

Но я тут же перестал усмехаться, испугавшись, что сказал слишком много. Лилли могла наболтать мне о Домано в надежде, что я проговорюсь и она сможет передать сказанное мною Ники. Я в этом сомневался, но нельзя было исключать такого подвоха. Ники вполне мог ей нравиться, несмотря на ее неуважительные замечания.

Я пытался мысленно классифицировать, что именно она сообщила о нем. Но тут Лилли спросила:

— Шелл, ты же вроде закрыл дверь, когда вошел?

Я резко обернулся. Дверь я закрыл, но сейчас она была приоткрыта почти на дюйм. Если кто-то там в коридоре подслушивал, мне следовало принять кое-какие меры. Я уже напряг мышцы ног, чтобы встать, когда в проем просунулась голова Ники Домано. Он дружески кивнул мне и обратился к Лилли:

— Могу я попросить тебя выйти на минутку, дорогуша? — голос его был слаще торта.

Она поколебалась, потом кивнула и встала. Я тоже поднялся. Домано придержал открытой дверь для нее, и она вышла.

Секунд через десять он вернулся вместе с двумя мужиками. Один — толстомясый, плоскомордый с безрадостным выражением лица, другой — парень из-за столика Домано, высокий, узкобедрый и широкоплечий, с бледной физиономией и родинкой на левой щеке. Вполне обычное лицо, если бы не глаза.

Мне приходилось видеть подобные. Глубоко посаженные, пустые, как космос, и холодные, как центр ада. Я считаю, что ад должен быть холодным. Огонь — это энергия, энтузиазм, мощь, теплота. В его глазах ничего этого не было, во всяком случае никакой теплоты. Они выглядели так, словно их украли у трупа.

И он был молод — не старше двадцати пяти. Интересно, что за каких-то двадцать пять лет сделало его глаза такими холодными?

Домано заговорил все еще приторным, располагающим голосом:

— Вы ведь Шелл Скотт, не так ли?

— Верно, — я сделал шаг назад, чтобы видеть их всех сразу.

— Я слышал о вас, Скотт. Мы — я смело это говорю — находимся по разные стороны забора.

— Ага. Вас понял.

— Я случайно услышал, что вы говорили Лилли перед моим приходом.

— Случайно?

— Именно. Пришел повидать Лилли и не знал, что она не одна. В общем, я услышал немного из вашей беседы. Но я предпочитаю разговор насилию или стрельбе.

— Пока возражений нет.

— Пока разговариваешь — не стреляешь, так?

— Ага, для этого создали ООН. Что дальше?