Помоги проекту - поделись книгой:
И, улыбнувшись, заговорил:
— Вы спрашиваете о наказании? Я…
Сильный грохот, раскатившийся где-то за лагерем, прервал слова инженера. Карасев кинулся из палатки. За ним бросился Максим.
Первое, что увидал инженер, были рабочие, стремглав бегущие куда-то по степи. Потом Карасев увидел пыль, подымавшуюся на берегу озера, и только пробежав за рабочими несколько сот шагов, сообразил, что все они бегут к тому месту, где стояла прежде изба Максима, и где теперь видна только большая яма, развороченная земля вокруг нее и много обломков.
Когда инженер добежал до места происшествия, ему уже было все ясно. Почва не выдержала внутреннего напора льда, произошел взрыв, подбросивший в воздух избу, на месте бугра образовался кратер, похожий на настоящий, маленький вулкан, и его воронка быстро-быстро заполнялась, выступавшей из-под почвы водой. Кругом земля обнажила свое серое, изорванное на клочья тело. Жалкие обломки избы усеяли степь на многие десятки метров. Сила взрыва была такова, что большое бревно отлетело шагов на пятьдесят.
Пораженные рабочие остановились у кратера, внутри которого еще не погасла жизнь. Он еще содрагался под ногами, и люди с тревогой смотрели в землю, невольно ожидая от нее еще нового коварства.
Карасев почувствовал на себе чей-то взгляд. Он обернулся и увидел Максима. Инженер успокаивающе положил руку на плечо рыбака.
— Вы хотели, чтобы я ответил на ваши слова? Но это лишнее. Природа сама отвечает вам наилучшим образом. Вы видите, что осталось от вашей прежней жизни…
И инженер подбросил носком сапога маленький обломок двери, лежавший на склоне кратера.
Максим наклонил голову. Его губы вздрогнули и углы рта начали медленно расходиться. И вдруг он расплылся в радостную и счастливую улыбку. Быстро взглянув на инженера, Максим сказал:
— Я буду работать!
Советский инженер и бывший контрабандист обменялись рукопожатием.
Сезон работ окончен. Фу-Хэ спешит домой. Он гонит маленькую белую лошадку, которую дал ему инженер, и та хорошо понимает его мысли. Она ветром несется по степи. Фу-Хэ скачет к «зеленому начальнику». Тот позволит ему «мало-мало Китай гуляй». Скоро кореец увидит свою жену. А потом он созовет много-много народу. Они соберутся на свалке, где играют обычно дети Фу-Хэ. Народу будет так много, что они займут всю свалку. И Фу-Хэ будет им рассказывать о стране, где такие же рабочие, как они все, управляют государством; где люди работают всего лишь семь часов в день и во время работы радуются и смеются; где нет богачей, обирающих бедных; где нет начальников с таким большим животом, что нужно им отдавать пол-урожая рису, чтобы насытить их…
Фу-Хэ еще нетвердо знает, что именно он будет говорить. Но знает, что слова его будут светлы как солнце, сильны как ветер и гремящи как ливень. Солнце, ветер и ливень! Не заставят ли эти три стихийных силы неожиданно разрастись те семена, которые с давних пор заложены в сердце каждого кули, чьи дети играют на свалке?..
Изобретения профессора Вагнера:
Хойти-Тойти.
Серия научно-фантастических рассказов А. Беляева
(окончание).
IX. «Слоновья водка».
«21 июля. Фаны нашли новое место водопоя. Это было небольшое лесное озеро. И когда слоны, напившись, ушли в чащу, Ваг, я и туземцы принялись за работу. Мы разделись, вошли в воду и начали вбивать в дно колья тесным рядом, отгораживая небольшую часть озера. Затем мы плотно обмазали глиной подводную стену. Получилось нечто вроде садка. Плотина отделила часть озера как раз в том месте, куда приходили на водопой слоны.
— Отлично, — говорил Ваг. — Теперь нам остается только „отравить“ воду. Для этого у меня есть очень хорошее средство, совершенно безвредное, но действующее сильнее алкоголя.
Ваг проработал несколько часов в своей лаборатории и наконец вынес оттуда ведро „слоновьей водки“, как он выразился. Эта водка была вылита в воду. Мы взобрались на дерево и приготовились наблюдать.
— А будут ли слоны пить вашу водку? — спросил я.
— Надеюсь, она покажется им достаточно вкусной. Ведь пьют же водку медведи. И даже делаются настоящими алкоголиками. Тсс!.. Кто-то идет…
Я посмотрел на „арену“ — она была очень велика.
Сделаю маленькое отступление. Надо сказать, что меня все время поражало пейзажное и архитектурное разнообразие тропического леса. Местами идешь по „трехъэтажному“ лесу: небольшой подлесок кустарников и невысоких деревьев едва покрывает голову. Над этим лесом поднимается второй лес, высота которого примерно такова, как в наших северных лесах. Наконец, над ним высится третий лес, состоящий из огромных деревьев. Между первым и вторым рядом крон имеются пустые пространства, заполняемые только нитями и канатами разных ползучих растений. Такой тройной лес представляет необычайно красивое зрелище. Высоко над головой зеленые пещеры, водопады зелени, ниспадающие с уступа на уступ, зеленые горы, уходящие в высь. И все это расцвечено перьями птиц и яркими цветами орхидей.
Потом сразу попадаешь славно в величественный готический храм с лесом исполинских колонн, поднимающихся от мшистой земли к едва различимому куполу. Еще несколько шагов — и новая перемена: ты — в чаще, в непроходимых дебрях. Листья сбоку, впереди, сзади, сверху. Мох, трава, листья, цветы внизу — по самые плечи. Словно очутился в зеленом водовороте. Ноги путаются в мягкой зелени или спотыкаются на упавшие деревья. И вот, когда окончательно обессилешь и кажется, что безнадежно увяз в болоте сплошной зелени, неожиданно раздвигаешь кусты и останавливаешься, пораженный: ты в огромной круглой пещере с зеленым сводом. Неимоверной толщины „столб“ подпирает купол этой пещеры. На земле — ни травинки, хоть в крокет играй. Дерево-великан своею тенью погубило кругом всю растительность, не пропуская ни одного луча солнца. Ветви его спустились до земли и вросли в нее. Здесь царят мрак и прохлада. Нам не раз приходилось отдыхать в тени таких гигантов — баобабов, каучукового дерева, индийской смоковницы.
Такое же огромное дерево дало нам приют на своих ветвях. Оно стояло совсем недалеко от воды, и таким образом все звери, идущие по слоновьей тропе, должны были пройти „арену“, прежде чем подойти к берегу. На этой „арене“ очевидно происходило немало лесных драм. Там и сям виднелись обглоданные кости антилоп, буйволов и кабанов. Недалеко начинались степи, поэтому сюда на водопой частенько заходили и животные саванн.
На „арену“ вышел кабан. Следом за ним появилась кабаниха и восемь маленьких кабанят. Вся семья направилась к воде. Через минуту явились еще пять самок, принадлежавших очевидно к той же семье. Кабан подошел к воде и начал пить. Но тотчас же поднял рыло, неодобрительно фыркнул и перешел на другое место. Попробовал — не нравится. Замотал головой.
— Не пьет, — шепнул я Вагу.
— Не раскушал, — так же тихо ответил он.
Он оказался прав. Скоро кабан перестал мотать головой и начал пить воду. Но кабаниха волновалась и, как мне показалось, кричала своим кабанятам, чтобы они не пили. Однако скоро и она вошла во вкус. Кабан, самки и кабанята пили очень долго — дольше обыкновенного. На кабанятах опьянение сказалось прежде всего: они вдруг начали визжать, бросаться друг на друга, бегать по „арене“. Все шесть самок опьянели вслед за кабанятами. Они шатались и, повизгивая, принялись выделывать необычайные движения — брыкались, становились на дыбы, катались по земле и даже кувыркались через голову. Потом они свалились и уснули вместе с поросятами. Но кабан оказался буйным во хмелю. Он свирепо хрюкал, нападал на огромный ствол дерева, стоявший посреди „арены“, и вонзал в кору кинжалы-клыки с такой силой, что потом едва мог вытянуть их.
Мы так заинтересовались проделками пьяного кабана, что не заметили, как подошли слоны. Мерно ступая, один за другим выходили они из зеленой просеки. В это время площадка вокруг ствола действительно напоминала цирковую арену. Но ни один цирк не видал такого громадного количества четвероногих артистов. Признаюсь, мне стало страшно от этого количества слоновьих туш. Слоны показались мне похожими на огромных крыс. Их было больше двух десятков.
Но что проделывает этот пьянчужка-кабан! Вместо того чтобы спасаться подобру-поздорову, он вдруг угрожающе захрюкал и стрелой помчался навстречу стаду слонов. Большой слон, шедший впереди, очевидно не ожидал нападения. Он опустил голову и с любопытством смотрел на бегущего зверя. А кабан, подбежав к слону, ударил его клыками в ногу. Слон быстро свернул хобот, наклонил голову еще ниже и, поддев кабана на бивни, отбросил его так далеко, что тот упал в воду.
Кабан захрюкал, забарахтался, выбрался на берег, хлебнул наспех еще несколько глотков, как бы для храбрости, и вновь побежал к слону. Но слон на этот раз был осторожнее, он ожидал кабана с опущенными бивнями. Кабан наскочил на бивни и был распорот. Слон стряхнул издыхающего зверя с бивней и наступил на него ногой. От кабана остались только голова и хвост. Туловище и ноги были размолоты в кашу.
Тою же спокойной мерной поступью, как будто ничего не случилось, слон-вожак прошел через „арену“, осторожно обошел лежащих на земле без памяти кабанят и кабаних, спустился к воде и погрузил в нее хобот. Мы с любопытством смотрели, что будет дальше.
Слон начал пить, потом поднял хобот и стал шарить по воде, очевидно сравнивая ее вкус в различных местах. Он прошел несколько шагов и опустил хобот в воду вне нашей загородки. Там вода не была отравлена опьяняющим напитком.
— Пропала наша затея! — шепнул я. Но в тот же момент чуть не вскрикнул от удивления. Слон вернулся на старое место и начал пить „слоновью водку“. Она видимо понравилась ему. Рядом с вожаком выстроились другие слоны. Но наша плотина была не слишком велика, и потому часть слоновьего стада пила обычную воду.
Мне казалось, что этому водопитию не будет конца. Я видел, как чудовищно раздувались его бока. Он пил, пил без конца. Через полчаса уровень воды в нашей запруде понизился наполовину, через час вожак и его товарищи высосали всю жидкость до дна. Слоны начали покачиваться, еще не окончив пить. Один из них вдруг рухнул в воду, подняв целое волнение. Он затрубил, поднялся и опять упал набок. Положив хобот на берег, он захрапел так, что листья дрожали и птицы испуганно перелетали на верхушки деревьев.
Огромный вожак отошел от озера, громко пофыркивая. Он остановился. Хобот его повис как тряпка. Уши то поднимались, то безжизненно падали. Слон медленно и равномерно покачивался — вперед, назад. Вокруг него падали, как сраженные пулей, его товарищи. А те, которые не пили „водки“, с удивлением смотрели на этот странный падеж. Трезвые слоны тревожно трубили, ходили вокруг пьяных, даже пытались поднять упавших. Большая слониха подошла к вожаку и с беспокойством щупала его голову хоботом. Слон отвечал на этот жест участия и ласки слабым помахиванием хвоста, не прекращая своего раскачивания. Потом он вдруг поднял голову, захрапел и упал на землю. Трезвые слоны растерянно толпились вокруг него, не решаясь итти без вожака.
— Будет скверно, если трезвые останутся здесь, — сказал Ваг уже громко. — Перебить их что ли? Подождем, посмотрим, что будет дальше.
Трезвые слоны о чем-то совещались. Они издавали странные звуки, беспрерывно двигая хоботом. Это совещание продолжалось довольно долго. Начала разгораться заря, когда слоны выбрали себе нового предводителя и медленно, один за другим оставили „арену“, где лежали „трупы“ их товарищей».
X. Ринг стал слоном.
«Надо было спускаться с дерева. Я с некоторым волнением посмотрел на „арену“, которая напоминала теперь поле сражения. Огромные слоны валялись набоку вперемежку с кабанами. Но на долго ли хватит этого опьянения? Что если слоны придут в себя, прежде чем мы окончим операцию пересадки мозга? А слоны, как будто желая еще больше напугать меня, время от времени махали хоботом и ушами и иногда сквозь сон странно пищали.
Но Ваг не обращал на все это никакого внимания. Он быстро спустился с дерева и приступил к работе. В то время как фаны были заняты истреблением спящих кабанов, мы с Вагом занялись операцией. У нас уже все было заготовлено. Ваг заранее заказал хирургические инструменты, которые могли бы одолеть крепость слоновой кости. Он подошел к вожаку, вынул из ящика стерилизованный нож, сделал на голове слона надрезы, отвернул кожу и начал распиливать череп. Слон несколько раз подергивал хоботом. Это нервировало меня, но Ваг успокаивал:
— Не беспокойтесь. Я ручаюсь за действие моего наркоза. Слон не проснется раньше чем через три часа, а за это время я надеюсь вынуть его мозг. После этого он будет для нас безопасен.
И он продолжал методически распиливать череп. Инструменты оказались хорошими, и скоро Ваг приподнял часть теменной кости.
— Если вам придется охотиться на слона, — сказал он, — то имейте в виду, что убить его вы сможете только в том случае, если попадете вот в это маленькое местечко. — И Ваг показал мне пространство между глазом и ухом, величиною не более ладони. — Я уже предупредил мозг Ринга, чтобы он берег это место.
Ваг довольно быстро опорожнил голову слона от мозгового вещества. Но тут произошло нечто неожиданное. Слон без мозга вдруг начал шевелиться, раскачиваться грузным телом, потом к нашему удивлению встал и пошел. Но он, видимо, ничего не видел перед собою, хотя глаза его и были открыты. Он не обошел лежащего на пути товарища, споткнулся и упал на землю. Его хобот и ноги начали судорожно подергиваться. „Неужели подыхает?“ — думал я, сожалея, что все труды пропали даром.
Ваг подождал, пока слон перестал двигаться, затем приступил к продолжению операции.
— Теперь слон мертв, — сказал он, — как и полагается животному без мозга. Но мы воскресим его. Это не так трудно. Давайте скорее мозг Ринга. Только бы не занести инфекции…
Тщательно вымыв руки, я вынул из привезенного слоновьего черепа разросшийся мозг Ринга и передал его Вагу.
— Ну-ка… — сказал он, опуская мозг в череп слона.
— Подходит? — спросил я.
— Чуточку не дорос. Но это не имеет значения. Было бы хуже, если бы мозг перерос и не вошел в черепную коробку. Теперь осталось самое главное — сшить нервные окончания. Каждый нерв, который я буду сшивать, явится контактом между мозгом Ринга и телом слона. Теперь вы можете отдохнуть. Сидите и смотрите, но не мешайте мне.
И Ваг начал работать с необычайной быстротой и тщательностью. Он был поистине артистом своего дела, и его пальцы напоминали пальцы пианиста-виртуоза во время исполнения труднейшей пьесы. Лицо Вага было сосредоточенно, оба глаза устремлены в одну точку, что с ним бывало только в случаях исключительного напряжения внимания. Очевидно в этот момент обе половинки его мозга несли одну и ту же работу, как бы контролируя друг друга. Наконец Ваг накрыл мозг черепной крышкой, скрепил ее металлическими скобками, затем покрыл кусками кожи и сшил кожу.
— Отлично. Теперь у него — если он благополучно выживет, — останутся только рубцы на коже. Но Ринг, я думаю, простит меня за это.
„Ринг простит!“ Да, теперь слон стал Рингом, или вернее Ринг слоном. Я подошел к слону, в голове которого был человеческий мозг, и с любопытством посмотрел на его открытые глаза. Они казались такими же безжизненными, как и раньше.
— Почему это? — спросил я. — Ведь мозг Ринга должен находиться в полном сознании, а между тем глаза… его (я не мог сказать ни слона, ни Ринга) как будто остеклянели.
— Очень просто, — ответил Ваг. — Нервы, идущие от мозга, сшиты, но еще не срослись. Я предупредил Ринга, чтобы он не пытался производить каких-либо движений, пока нервы не срастутся окончательно. Я принял меры, чтобы это произошло возможно скорее.
Солнце уже начинало клониться к закату. Фаны сидели на берегу и, разложив костры, жарили кабанье мясо и с удовольствием пожирали его. Некоторые предпочитали есть его сырым. Вдруг один из пьяных начал громко трубить. Этот резкий призывный звук разбудил остальных слонов. Они начали подниматься на ноги. Ваг, я и фаны поспешили укрыться в кустах. Слоны, все еще шатавшиеся, подошли к оперированному вожаку, долго ощупывали и обнюхивали его хоботом и что-то говорили на своем языке. Воображаю, как должен был чувствовать себя Ринг, если он только мог уже видеть и слышать. Наконец слоны ушли. Мы снова приблизились к нашему пациенту.
— Молчите и ничего не отвечайте, — сказал Ваг, обращаясь к слону, как будто тот мог говорить. — Все, что я могу вам позволить, — это мигнутъ веком, если вы уже в силах это сделать. Итак, если вы понимаете, что я говорю, мигните два раза.
Слон мигнул.
— Очень хорошо! — сказал Вагнер. — Сегодня вам придется полежать неподвижно, а завтра я быть может разрешу вам встать. Чтобы слоны и прочие животные не беспокоили вас, мы перегородим слоновью тропу, а ночью зажжем костры.
24 июля. Сегодня слон поднялся в первый раз.
— Поздравляю! — сказал Ваг. — Как же вас теперь звать? Ведь мы не можем перед посторонними разглашать свою тайну. Я буду звать вас Сапиенс. Идет?
Слон кивнул головой.
— Объясняться мы будем, — продолжал Ваг, — мимически, по азбуке Морзе. Вы можете махать кончиком хобота; вверх — точка, вбок тире. А если вам покажется удобнее, мажете сигнализировать звуками. Помахайте хоботом.
Слон начал махать, но как-то странно: хобот поворачивался во все стороны как вывихнутый сустав.
— Это вы еще не привыкли. Ведь у вас никогда не было хобота, Ринг. А ходить вы можете?
Слон начал ходить, при чем задние ноги, видимо, слушались его лучше чем передние.
— Да, вам-таки придется поучиться быть слоном, — сказал Ваг. — В вашем мозгу нет многого такого, что имеется в слоновьем. Двигать ногами, хоботом, ушами вы научитесь довольно скоро. Но в мозгу слюна имеются еще природные инстинкты — квинтэссенция опыта сотен тысяч слоновьих поколений. Настоящий слон знает, чего ему опасаться, как защищаться от разных врагов, где найти пищу и воду. Вы ничего этого не знаете. Вам пришлось бы учиться на личном опыте. А этот опыт стоил жизни немалому количеству слонов. Но вы не смущайтесь и не бойтесь, Сапиенс. Вы будете с нами. Как только вы окончательно оправитесь, мы с вами поедем в Европу. Если захотите, можете жить на родине — в Германии, а можете поехать со мной и в СССР. Там вы будете жить в зоопарке. Но как вы чувствуете себя?
Сапиенсу-Рингу очевидно было легче сигнализировать сопением чем движением хобота. Он начал издавать хоботом короткие и длинные звуки. Ваг слушал (в то время я еще не знал азбуки Морзе) и переводил мне:
— Вижу я как будто несколько хуже. Правда, с высоты моего туловища я вижу дальше, но поле моего зрения довольно ограниченно. Зато мои слух и обоняние тонки и остры необычайно. Я никогда не мог вообразить, что в мире так много звуков и запахов. Я чувствую тысячи новых необычных запахов и их оттенков, я слышу бесконечное количество звуков, для выражения которых пожалуй не найдется слов на человеческом языке. Свист, шум, треск, писк, стрекотанье, визг, стон, лай, крик, громыханье, рокот, лязг, хрустенье, шлепанье, хлопанье… еще быть может десяток слов, и человеческий лексикон, передающий мир звуков, исчерпан. Но вот жуки и черви сверлят кору дерева. Как передать этот разноголосый, отчетливо слышимый мною концерт? А шумы!
— Вы делаете успехи, Сапиенс, — сказал Ваг.
— А запахи! — продолжал Ринг описывать свои новые ощущения. — Здесь я окончательно теряюсь и не могу передать вам хотя бы приблизительно то, что я ощущаю. Вы можете понять только одно, что каждое дерево, каждый предмет имеет свой специфический запах. — Слон опустил хобот к земле, понюхал и продолжал: — Вот пахнет землей. И пахнет травой, которая лежала здесь, быть может оброненная каким-нибудь травоядным животным, шедшим на водопой. Затем пахнет кабаном, буйволом, медью… не понимаю откуда. Вот! Здесь валяется обрезок медной проволоки, которую вероятно вы бросили, Вагнер.
— Но как же это может быть? — спросил я. — Ведь тонкость ощущений обусловливается не только тонкостью воспринимающих периферических органов, но и соответствующим развитием мозга.
— Да, — ответил Ваг. — Когда мозг Ринга приспособится, он будет ощущать не хуже слона. Теперь он ощущает вероятно во много раз хуже настоящего слона. Но тонкость слухового и обонятельного аппаратов дает Рингу уже теперь огромное преимущество по сравнению с нами. — Затем он обратился к слону: — Надеюсь, Сапиенс, вас не очень обременит, если мы вернемся к нашей стоянке на холме, сидя на вашей спине?
Сапиенс милостиво согласился, кивнув головой. Мы погрузили на спину слона часть багажа. Он поднял хоботом меня и Вага — фаны шли пешком — и мы отправились в путь.
— Я думаю, — сказал Ваг, — через две недели Сапиенс будет вполне здоров и тогда он доставит нас в Бому, а оттуда морским путем двинемся домой.
Когда мы разбили лагерь на холме, Ваг сказал Сапиенсу:
— Корму здесь хоть отбавляй. Но я прошу вас не отходить слишком далеко от нашего лагеря, в особенности ночью. Вам могут угрожать различные опасности, с которыми настоящие слоны справились бы очень легко.
Слон кивнул головой и принялся обламывать хоботом ветви с соседних деревьев.
Вдруг он как-то пискнул и, отдернув хобот, подбежал к Вагу.
— Что случилось? — спросил Ваг. Слон протянул хобот почти к его лицу.
— Ай! ай! — протянул Ваг с упреком. — Идите сюда, — обратился он ко мне, показывая на пальцеобразный отросток хобота. — Чувствительность этого „пальчика“ превосходит чувствительность пальцев слепых. Это самый нежный орган слона. И смотрите, наш Сапиенс умудрился поранить свой „пальчик“ шипом.
Ваг осторожно вытащил шип из хобота.
— Будьте осмотрительны, — сказал он наставительно слону. — Слон с пораненным хоботом — инвалид. Вы не в состоянии будете даже пить воду, и вам придется каждый раз входить в реку или озеро и пить пастью, вместо того чтобы, как обычно делают слоны, вбирать воду в хобот и из хобота выливать в пасть. Здесь много колючих растений. Пройдите немного дальше. Научитесь различать породы.
Слон вздохнул, помотал хоботом и отправился в лес.
27 июля. Все благополучно. Слон ест неимоверно много. Сначала он разбирался в пище и старался отправлять в пасть только траву, листья и самые гонкие нежные ветки. Но так как он не насыщался, то скоро, подобно заправскому слону, начал ломать и засовывать себе в пасть ветви чуть ли не в руку толщиной.
Деревья вокруг нашего лагеря имеют самый жалкий вид, — как будто здесь упал метеорит или пролетела всепожирающая саранча. На кустах подлеска и на нижних ветвях больших деревьев — ни листика. Сучья поломаны, обнажены. Кора содрана. На земле — сор, помет, куски ветвей, стволы сваленных деревьев. Сапиенс очень извиняется за эти разрушения, но… „положение обязывает“, как сказал он Вагу при помощи своих звуковых сигналов.
1 августа. Сегодня Сапиенс не явился утром. Сперва Вагнер не беспокоился.
— Не иголка — найдется. Что с ним сделается? Ни один зверь не решится напасть на него. Вероятно за ночь далеко зашел.
Однако часы шли за часами, а Сапиенс не являлся. Наконец мы решили отправиться на поиски. Фаны — великолепные следопыты и они очень быстро напали на след. Мы пошли за ними. Старый фан, глядя на следы, быстро читал вслух эти письмена, оставленные слоном.
— Здесь слон ел траву, потом он начал есть молодые кустарники. Потом он пошел дальше. Здесь он как будто подпрыгнул — что-то испугался. Вот что испугало его: след леопарда. Прыжок. Слон бежит. Ломает все на своем пути. А леопард? Он тоже бежит… от слона. В другую сторону.
Следы слона увлекли нас далеко от лагеря. Вот он пробежал болотистую поляну. Следы налились водой. Слон проваливался, но бежал, видимо с трудом вытаскивая ноги из болота. Вот и река. Это Конго. Слон бросился в воду. Он должен был переплыть на другую сторону.
Поделиться книгой: