Помоги проекту - поделись книгой:
Инженер шел, щупая носком сапога то, что прежде было травой. Теперь почва в степи состояла из тонких черных стружек, мелких угольков и пепла, целых груд серого пепла, взлетавшего тучами при малейшем движении воздуха. Пепел собрался в длинные ломаные груды, они катились по степи, как волны, взбирались на сопки и курились на их вершинах. Пеплом же были покрыты палатки, все вещи в лагере, лица и одежда людей. Степь стала мягкой; под ногами неприятно скрипели угли.
Карасев медленно подошел к заимке Максима. Первый раз инженер остановился в нескольких десятках шагов от лагеря. Он пощупал ногой землю. Да, та же коварная упругость, что он наблюдал вчера у корейца. И причина, конечно, та же: оттаявшая мерзлота. Здесь пожар растопил ее. Идя дальше, инженер часто останавливался и во многих местах снова обнаруживал все ту же странную каучуковую податливость почвы.
«Надо следить за вещами, — подумал он. — Земля будет их глотать».
Вечная мерзлота! Полярная гостья, которую на Дальнем Востоке можно встретить чуть ли не на сороковой параллели в районе, где удачно охотятся за таким тропическим зверем, как тигр! Вечная мерзлота, которая столько пакостит в строительном деле, которая буквально глотает ежегодно миллионы рублей и от которой до сих пор наука не нашла защиты. Ведь даже и в вопросе о происхождении ее мнения ученых расходятся. Некоторые думают, что она является остатком ледникового периода. Другие же считают, что вечная мерзлота может появиться всюду, где бывают очень холодные и малоснежные зимы. Плохо защищенная почва промерзает за зиму на значительную глубину. За лето она не успевает оттаять вся, и где-то в глубине остается до осени слой мерзлой земли. Из года в год он утолщается.
Карасев был твердо убежден, что пожар — дело Максима. Инженер шел к заимке; чтобы допросить рыбака и отправить его в город в милицию. Но, подойдя к избе, почувствовал, что вряд ли исполнит свое решение.
Заимка наполовину сгорела. Маленький сарай для хранения рыбы превратился в груду пепла, углей и обугленных палок. От сетей остались лишь жалкие обрывки. Сгорели все дрова, привезенные, а может быть и принесенные за пятнадцать километров. Изба покрылась угольными стружками. Двери в ней больше не было: выход чернел беззубо, и на ржавых петлях держался лишь черный огрызок доски. Земляная крыша осыпалась, обнажив гнилой камышовый скелет.
Максим лежал на сундуке, прикрытый вонючей шкурой. Руки его были в жутких пузырях от ожогов, половина несуразной бороды выгорела В первый момент Карасеву показалось, что перед ним не живой человек, а обезображенный труп. Но глаза Максима остро смотрели на вошедшего.
Карасев долго не решался вымолвить слова, — так удручающе подействовало на него то, что он увидел здесь. В избе пахло дымом и нездоровой испариной.
— Кто поджег? — наконец спросил инженер и сейчас же подумал, что вопрос его глуп.
Но Максим ответил сразу. Не спуская глаз с инженера, он сказал:
— Девчонка подожгла. Безумная она у меня…
Из-за печки на Карасева выглянула пара маленьких испуганных глаз. Инженер решительно шагнул вперед и вытянул на середину комнаты сопротивлявшуюся девочку. Он был очень удивлен, узнав, что Максим живет не один.
Карасеву не трудно было убедиться, что ребенок действительно ненормален. Инженер заставил себя поверить Максиму. Уходя, он сказал, что сегодня же возьмет их из избы, в которой больше жить нельзя. Максима оставит у себя в лагере, а девочку увезет в город, в больницу. Максим молчал.
Когда Карасев, вернувшись в лагерь, рассказал все, что видел, своему помощнику, тот не стал возражать. Но, выслушав Карасева и отходя от него к группе рабочих, занятых прокапыванием первого оросительного канала, он бормотал:
— Но осока… Ведь я же видел, что осока была расчищена вокруг дома. Не может быть…
Через несколько дней в лагерь пришел Фу-Хэ. Степной пожар достиг его поля и сжег все несложное имущество корейца. Еще хуже было то, что через день после пожара стали оползать и проваливаться земляные плотины. Фу-Хэ не успевал их поправлять, и вся вода ушла. Осталось лишь несколько грязных луж. Карасев оставил корейца работать в лагере.
X. Коварная земля.
Неожиданно открывшаяся мерзлота убила надежду на устройство поля в этом сезоне. Нужно было найти способы навсегда сохранить эту мерзлоту под станцией, для того, чтобы почва оставалась крепкой. Нужно было в течение лета понаблюдать те явления, которые будут происходить в степи в связи с мерзлотой, чтобы позже учесть их.
Когда Карасев сообщил в центр о необходимости изменить характер работ, никто не стал обвинять инженера. Для всех открытие вечной мерзлоты в районе работ было неожиданностью. Вина падала на того, кто вел предварительные исследования: на инженера Кругликова, который называл ирригационные работы на озере поливкой городского сада. Все знали, что нет общих приемов борьбы с мерзлотой. В каждом случае ее надо отдельно изучать. Поведение Карасева было одобрено.
По берегу озера раскорячились буровые вышки. Лапчатые коронки буров вытачивали в земле глубокие тонкие цилиндры. Извлеченные на поверхность, они рассыпались на комочки, казалось, самой обыкновенной земли. Но все эти комочки тщательно сортировались, для них писались этикетки и, аккуратно завернутые в бумагу, они складывались в палатке Карасева.
Инженер из строителя превратился в ученого. Он устроил в палатке несложную химическую лабораторию и привез из города микроскоп. В палатке по вечерам шумел примус, кипели в пробирках цветные вонючие жидкости, в них прыгали и растворялись мерзлые комочки глины, и цвет жидкостей в пробирках начинал неожиданно и загадочно изменяться. Днем Карасев ходил по лагерю, наблюдал за бурением, закладывал в скважины термометры и задумчиво щупал ногами землю.
Степь не долго сохраняла обгорелый вид. Первый же дождь показал, что под слоем угля и пепла уцелело гораздо больше травы, чем можно было предполагать. Скоро появилась и новая трава — сначала на солнечных склонах сопок, потом на берегу и в падях. Первые кустики травы были очень жалки. Но повидимому в угле и пепле было много питательности, и в какой-нибудь месяц степь стала неузнаваема. Снова лег на нее ковер темнозеленых трав, и побежали по ней, колеблясь под ветром, пестрые головки цветов.
Лица людей перестали быть серыми. Все повеселели. Ветер уже не нес пепла. Иногда он приносил пыль, чаще же медовые степные запахи. Скоро пришла жара. Над сопками и над озерами дрожал горячий воздух, и странные миражи плавали по степи. То оторвется вершина холма, поднимется в воздух и висит неподвижно, точно изнемогающий от жары холм приподнял шляпу и вытирает туманом вспотевшую лысину; то необыкновенно сломается озеро, вдруг поднявшись горбом или, наоборот, опустившись глубокой чашкой; то придвинется совсем близко далекий хребет, словно он идет к озеру, чтобы охладиться в его мутной, но прохладной воде…
Максим жил в лагере. Он вылечился, охотно работал и часто ездил с удочками в озеро, снабжая население лагеря свежей рыбой.
— Темен он, — говорили про Максима рабочие. Если на правильный путь станет, будет хороший мужик.
Рабочие, как они выражались, «обрабатывали» Максима. Каждый вечер кто-нибудь из наиболее развитых приходил в палатку, где жил Максим, и рассказывал ему о советской власти, о Ленине, о других государствах и даже о том, как устроена вселенная. Все это было ново для рыбака, и он слушал очень внимательно. Максим перестал дичиться, смотрел немного веселей, иногда сам вступал в общий разговор, хотя всегда скоро конфузился своих неуклюжих слов и умолкал. Раз он попытался даже привести в порядок свою дикую шевелюру, выпросил у кого-то гребенку, но, сломав безрезультатно несколько зубьев, вернул этот слишком деликатный инструмент владельцу со словами:
— Не берет… Свалялись шибко…
Фу-Хэ — тот был живей и понятливей Максима. Рабочие хлопали его по плечу и говорили:
— Твоя коминтерна будет. Настоящий большевик!
Кореец приседал, улыбался и благодарил неизвестно за что:
— Паси… Паси…
Он был очень удивлен необыкновенно легкими, по сравнению с китайскими, условиями труда, которые он нашел в лагере.
Благодаря тому, что рабочие были вовремя предупреждены, оттаявшая мерзлота наделала немного бед. Однажды во время обхода десятник заметил лопату, подозрительно глубоко воткнутую в землю. Он попытался вытянуть ее, но лопата ушла до половину чèрена, и не поддавалась никаким усилиям. Лопату спасли, лишь откопав ее. Утонул мешок, оставив на поверхности земли один дырявый угол. Утонула корзина с опилками, ушел в землю топор. Однажды утром повар не нашел камней, которые служили ему очагом. Их тоже засосала коварная земля. Чуть не погиб фотоаппарат Алексея. Приходилось смотреть в оба: малейшая оплошность — и вещь пропадала.
Подобные случаи производили на Фу-Хэ большое впечатление. Он растерянно качал головой и говорил:
— Все глотай… Его шибко большой живот. Фу-Хэ скоро проглоти есть…
Шаг за шагом Карасев побеждал мерзлоту. Он составил карту ее распространения в районе работ. Это была замечательная карта, вся в ярких цветных пятнах, рассеченная на куски тонкими, черными линиями. Из-под пятен и линий еле виднелись контуры берегов и сопок. Карта говорила, что в районе нет сплошной мерзлоты, а есть лишь отдельные пятна ее. Инженер предполагал, что около избы Максима находится центр самого большого «мерзлого пятна». Так выходило по наблюдениям. И это было очень удачно. Если все соображения Карасева были правильны, можно было быть спокойным за насосную станцию. Она оказывалась на выпуклости мерзлоты, следовательно на самом устойчивом ее месте. Но всему этому нужны были подтверждения. Карасев знал, что они придут, когда настанут морозы и оттаявшая мерзлота начнет снова восстанавливаться.
И когда в августе случился первый утренник, инженер не мог больше терпеть. В то время, когда все с наслаждением укутывались поплотней в теплые одеяла, он поспешно оделся и почти бегом направился к избе Максима.
Солнце еще не всходило: оно пряталось где-то за сопками. Степь была совсем белая. Можно было подумать, что выпал снег. Но это был иней. Он покрыл пушистыми кристалликами каждую травинку, каждый стебелек. Прозрачным, звонким ледком затянулись лужицы. Небо было бело и прозрачно.
У избы Максима все было попрежнему. Разве только еще больше потрескалась и пообсыпалась земляная крыша, да замерзла вода в старом ведре, стоявшем у двери. Карасев долго ходил вокруг хижины, соображал что-то, смотрел на нее издали и щурился.
— Ну, конечно, иначе и не могло быть, — утешал он себя, возвращаясь в лагерь. — Еще только первый мороз и такой слабый.
Днем иней растаял. Дольше всего он продержался около палаток, в тени. Словно перед каждой палаткой был разостлан белый ковер. Но к десяти часам солнце сорвало эти ковры. Степь снова стала зеленой. Днем было совсем жарко.
В этот день в насосной станции устанавливали только что привезенный маленький нефтяной мотор. Карасев был здесь же. Как всегда он не расставался с блокнотом и карандашом. Во время работы он постоянно замечал что-нибудь новое, полезное, что могло пригодиться позже. Все это он записывал. Иногда нужно было срочно повторить вычисления, иногда — нарисовать деталь машины, чтобы тут же растолковать ее устройство и назначение рабочим.
Лапы штатива, на котором устанавливался мотор, плохо входили в гнезда, вырезанные для них в бетонном полу. В суматохе кто-то толкнул Карасева, и он уронил карандаш. Сразу он не нагнулся за ним. Только, когда мотор был благополучно установлен, Карасев посмотрел себе под ноги. Карандаша там не было. Оглядевшись, инженер заметил, что карандаш закатился в угол здания. Вряд ли кто-нибудь придал бы этому большое значение. Но Карасев казался совершенно потрясенным. Он побледнел и растерянно посмотрел на рабочих.
— Карандаш сам туда закатился? — с трудом выговорил он.
Никто не видел. Некоторые в недоумении пожали плечами.
— Принесите ватерпас! — приказал Карасев.
И в течение получаса инженер, под удивленными взглядами рабочих, ползал на четвереньках по полу с ватерпасом в руках и измерял этот пол во всех направлениях. Потом он прощупал инструментом кладку под котлом. Он встал с полу успокоенный и тщательно отряхнул колени. И пол и кладка были абсолютно горизонтальны. Карандаш не сам закатился в угол: кто-нибудь отбросил его туда ногой. Опасения инженера, что коварная земля начала проглатывать и его станцию, оказались напрасными.
Карасев уходил со станции со смеющимися глазами. Но он прятал за спиной руки, дрожь которых до сих пор никак не могла уняться.
XI. Новые проделки земли.
Морозные ночи приходили все чаще. Все дольше удерживался в тени у палаток иней, лужи на берегу озера замерзли так крепко, что не оттаивали и днем. Пошел было снег, мелкий и твердый, как крупа, но он таял, не успев коснуться земли. По утрам земля была твердой, как дерево. Рабочие, выходя из палаток, отплясывали чечотку, и земля стучала под проворными каблуками, как пол.
Карасев все чаще наведывался к избе Максима. Раз утром он вернулся из своего обхода оживленный и сияющий. Он собрал рабочих и, загадочно улыбаясь, повел их к заимке рыбака. Среди рабочих был и Максим. Придя к избушке, Карасев отошел в сторону и предложил самим рабочим посмотреть, не произошло ли здесь чего-нибудь необыкновенного.
Рабочие долго ходили вокруг полуразвалившейся хижины, заглядывали внутрь, блуждали по осоке, разбивали зачем-то лед на лужах. Необыкновенное нашел Максим. Он не двигался с места и хмуро смотрел то на свое прежнее жилье, то в землю. Наконец он повернулся к Карасеву и буркнул:
— Земля прет…
Рабочие дружно расхохотались.
Но Максим молча показал на нижние бревна избы. Карасев с улыбкой кивнул ему. Рабочие еще походили вокруг, с недоумением рассматривая избу. Вдруг кто-то воскликнул:
— Товарищи! Да ведь дом-то на бугре стоит! — и присел на корточки, чтобы лучше видеть, что дом стоит на бугре.
— Однако, на бугре… — нерешительно согласился с ним другой.
И все увидели: земля, которая была здесь прежде совершенно плоской, вздулась под избой чуть заметной, округлой опухолью не больше десяти метров в поперечнике. Изба приходилась как раз посередине.
— Это бугор вспучивания, — рассказывал заинтересованным рабочим Карасев. — Видели ли вы, как образуются накипи на ключах зимой? Вода замерзает над ключом большой шапкой льда. Но из-под земли бьет новая вода, пробивает этот лед и, стекая по нему в сторону, намерзает все новыми слоями льда. Если не чистить лед, он скоро нарастет над ключом целой башней. То же самое происходит и сейчас под нами. Оттаявшая после пожара земля теперь снова смерзается. Подземные воды, поднявшиеся до холодных слоев замерзают. Образуются подземные накипи. Лед занимает больше места, чем вода, из которой он образовался. Ему тесно под землей, он расширяется и приподнимает над собой почву…
В этот день инженер был весел. Все его предположения сбылись. Теперь можно было не беспокоиться о судьбе насосной станции: она стояла на твердом грунте.
Рабочие часто ходили после работ к избе Максима и видели, что с каждым днем опухоль на земле растет. Дней в десять избушка поднялась чуть ли не на полтора метра. Она еще больше покосилась и каждую минуту грозила рухнуть.
— Возносится твоя заимка прямо к богу, — говорили рабочие Максиму.
Тот улыбался и глядел на рабочих застенчиво, но дружелюбно.
XII. Свирепый полдник.
К концу месяца земля, как говорят в Сибири, «околела». Она уже больше не оттаивала даже с поверхности, как ни старалось тщедушное, осеннее, полуденное солнце прогреть ее. С часу на час можно было ждать настоящего снегопада. Иногда поднимался резкий холодный ветер, заставлял людей натягивать на руки меховые рукавицы и опускать наушники, но чаще стояла тихая ясная погода. Небо и воздух тогда бывали удивительно прозрачны.
В один из последних дней работы Карасев выехал с Максимом на лодке ловить рыбу. Озеро было спокойно, и когда Карасев, сидевший на веслах, сильными ударами толкал лодку вперед, вода приятно журчала под килем. В этот день и солнце грело как-то непривычно тепло. Карасеву скоро стало жарко, и несколько раз у него появлялось желание выкупаться. Но температура воды вряд ли была выше нуля.
В маленькую сеть Максиму удалось поймать калугу кило на пятьдесят весом. Это была замечательная рыба, больше метра длиной. Когда двое мужчин с трудом подняли сеть на поверхность воды, рыба стала так биться, что чуть не перевернула лодку. Еле-еле ее удалось перебросить из сети на дно лодки. Максим бросился на калугу, как зверь на добычу, и большим ножом распорол ей брюхо. Еще один удар под жабры заставил успокоиться пойманную рыбу.
После такой добычи можно было спокойно возвращаться домой, но Карасеву нравилась эта серебристая водная ширь, и он все греб и греб подальше от берега, который уже скрывался за синеватым туманом.
Максим вытащил чорт-рыбу. Это было курьезное волосатое существо. В пищу чорт не годился, и поэтому его помиловали и отпустили на свободу.
Еще около часу они медленно блуждали по озеру. Больше ничего не попадалось. Повернули обратно. Вдруг Максим насторожился и с тревогой посмотрел вперед, — туда, где в просвете между двумя далекими горными хребтами, за озером внезапно появилась темнофиолетовая туча.
— Полдник идет! — крикнул Максим.
Он поспешно выбрал сеть и положил ее на дно лодки. Сменив Карасева на веслах, он так решительно принялся грести, что инженер сразу понял, какой нешуточной опасности они подвергались.
Впрочем, он скоро это и почувствовал. События развились стремительно. Туча, приближаясь, росла заметно для глаза. Ей скоро стало тесно в ущелье между горами, она поднялась из него и загородила все небо за озером. Здесь еще светило солнце, внешне все было спокойно, но уже смутная тревога чувствовалась в воздухе. Как будто он вдруг весь напрягся, готовясь принять страшный удар.
И удар этот налетел. Словно что-то упало с неба в озеро. Вода вдруг колыхнулась и сплошной массой дернулась в сторону… Минута затишья. И снова толчок, и снова все озеро шарахнулось. Казалось, кто-то хотел раскачать всю эту огромную массу воды, как гигантские качели.
Пролетел вихрь, срывая с воды верхнюю пленку, дробя ее на миллионы брызг и подбрасывая их на десятки метров вверх. Максим мотнул головой на рыбу, лежащую в лодке. Карасев понял и, отпустив на минуту руль, выбросил добычу за борт.
Откуда-то сбоку набежала первая волна, подкинула лодку, и весла вдруг гребнули по воздуху. Не успела волна прокататься, как нахлынула вторая, потом третья, а дальше все превратилось в оглушающий хаос воды и пены, в котором безнадежно закрутилась лодка с двумя людьми.
Для Карасева время остановилось. Он сжимал в онемевших руках руль, который стал вдруг живым и непослушным, видел перед собой клокочущую желтую массу, среди которой иногда появлялось черное лицо Максима, слышал рев, точно выли вокруг сотни паровых сирен, и вряд ли что-нибудь соображал. Какая-то мысль неподвижно застыла у него в голове. Он делал усилия, чтобы заставить ее сдвинуться и дать место другим, но мысль не двигалась. Карасев сидел с поднятыми бровями и широко открытыми глазами. Он не отдавал себе отчета, сколько времени они боролись с бурей.
Потом лодка, наполовину залитая водой, стала вдруг странно подпрыгивать. Карасев с трудом сдерживался на банке. Волны вскидывались высокими, узкими гребнями, словно из воды выскакивали какие-то чудовища и быстро скрывались обратно.
Прямо перед носом лодки инженер увидел обнаженное дно озера, настоящее песчаное дно, с которого ветер сорвал всю его водяную одежду. В следующее мгновение лодка сорвалась с вершины водного холма и ринулась прямо на песок.
Сильный толчок и треск сдвинули застывшее было время. Мысль инженера заработала необыкновенно тонко и послушно. Но это было недолго. Что-то огромное обрушилось на Карасева, оглушило его, и, почувствовав, что задыхается, он потерял сознание…
XIII. Новый «вулкан».
Карасев очнулся в своей палатке. Около него сидел Алексей. В палатке пахло спиртом. Карасев сразу вспомнил всю картину бури. И удивился тому, что остался жив.
— Кто спас меня? — спросил он Алексея.
— Максим, — ответил тот и рассказал, что лодка затонула в полукилометре от берега на глазах у всего лагеря. Рабочие бессильны были чем-либо помочь погибающим. Они хотели было добраться до лодки вплавь, и Алексею большого труда стоило отговорить их. После того, как исчезла лодка, долго никто не показывался на поверхности воды. Напрасно люди бегали по берегу и всматривались в ревущий и воющий тысячеголосым чудовищем полумрак. И вдруг совсем близко от берега появляется на гребне волны голова человека. Максим! Один? Десять человек кидаются к нему навстречу и видят, что Максим гребет только одной рукой, а другой тянет за собой за волосы инженера. Борясь с бурей, рыбак сумел проплыть полкилометра и спасти захлебнувшегося Карасева. Инженер лежал без памяти почти сутки.
Как только Карасев почувствовал себя немного лучше, он пошел в палатку к Максиму. Тот сидел на табуретке, ссутулившись и опустив руки на колени. Казалось он о чем-то думает.
— Вы спасли мне жизнь! — взволнованно сказал инженер и протянул руку.
Но Максим вдруг вскочил и испуганно отшатнулся.
— В чем дело? — с улыбкой спросил инженер.
Максим опустился на табуретку и снова погрузился в раздумье. Но вдруг он заговорил глухо и быстро, комкая слова и не договаривая фраз:
— Не надо… не надо давать мне руки. Виноват я шибко… Не так жил… Контрабандистом ходил, государство грабил… Разбойник я. Вас здесь увидел, не понравились вы мне. Сожгу, говорю… И поджег. Степь поджег… А потом на девчонку безумную свалил… Изба у меня сгорела, сам обгорел, а злость не ушла. Второй раз решил сжечь… А вы вот… Взяли меня, лечили, как с родным… Кормили… Товарищи мне всю правду рассказали. Посветлел и понял я. Наказание мне должно… Не боюсь. Нужно таких наказывать, уничтожать нужно. Портят такие все дело…
И, вскинув голову, бросил звучно и твердо:
— Руки вы мне не давайте, а скажите, какое мне наказание будет! Приготовлюсь…
Карасев, взволнованный, посмотрел прямо в глаза Максиму. Он вспомнил эти глаза, какими видел их в первый раз, когда рыбак пришел в лагерь с рыбой и со… спиртом. Тогда это были глаза спрятавшиеся, нетвердые. Глаза преступника. А сейчас? Сейчас он видел их перед собой спокойными и ясными, не лишенными даже некоторой ласковости. Глаза совершенно иного человека. Карасев был поражен. Во время работы ему как-то не удавалось следить за происходящим с Максимом превращением.
«Ай да рабочие у нас! — с удовольствием подумал инженер, — вот человека вычистили. Молодцы!»
Поделиться книгой: