Помоги проекту - поделись книгой:
А руки ещё крепче прижали девушку к своей груди.
– Я все время вспоминала тебя, – шепнула Николетт. – Я знала, что мы обязательно встретимся…
Де Жюсси вдруг словно постарел лет на десять. Он грузно осел, и, помолчав, вдруг глухо произнёс:
– Вот оно как… Я вмешался в судьбу старшего сына. И он погиб в войне с неверными. Я выступил против решения второго сына… Он бросил отчий дом и уехал в Константинополь. Сколько уже лет от него никаких вестей. Что ж… Николетт, я дал клятву перед Небесами – за тебя я решать не стану. Если твой выбор таков, я его приму. Благодари мою дочь, школяр. И уходи. Сегодня, прямо сейчас. И возвращайся только если при следующей нашей встрече сумеешь мне доказать, что достоин руки Николетт.
Дом старого шевалье Жиль покидал словно в тумане. Весь следующий день Пьеру пришлось вести друга чуть ли не за руку. Но вскоре и прощальный взгляд девушки, и слова её отца пришлось задвинуть поглубже в самый укромный уголок души. Родные края Жиля затопила усобица между сеньорами. Последний раз такое случалось очень давно, поэтому все были напуганы и растеряны. К чужакам, пусть и при деньгах, готовых заплатить за постой – относились настороженно. Впрочем, Жиль и Пьер, пользуясь летом, всё равно старались ни в трактирах, ни странноприимных домах не ночевать. Когда в округе полно солдат с оружием, можно наткнуться на лихого человека, готового за долю в добыче рассказать оружным про увиденный чужой кошелёк, полный монет. А едва начались хорошо знакомые Жилю места, друзья вообще двинулись напрямую через лес. Пусть дольше. Зато безопаснее.
К деревне друзья вышли, когда солнце перевалило за полдень. И пользуясь тем, что дом родителей Жиля стоял почти на окраине, поспешили туда в обход через ближние огороды. Иначе придётся отвечать на вопросы каждого встречного: где был, как последний год жил… После вчерашнего дождя земля набухла, липла к башмакам неподъёмными комьями, мешала идти. Жиль мчался так, будто за спиной выросли крылья. Пьер за другом еле поспевал… Выбежав к пепелищу на месте дома Жиль резко замер, будто налетел на невидимую стену.
– А я ждал тебя, – из-за кошмарного зрелища парень заметил старосту, лишь когда тот заговорил. – Как случилось всё, каждый день, почитай, сюда хожу. Жду, когда придёшь.
В глазах мужчины вдруг выступили слёзы, а Жиль внезапно подумал: сколько он не видел отца Урсюль? Год всего, и уходя оставлял крепкого как дуб, уверенного и властного мужчину. А сегодня на куске обугленного бревна сидел немощный старик.
– Что?.. Что здесь?..
– Солдаты. Мы, как заметили, попрятаться успели. Попривыкли уж. А отец твой слаб был. Они не успели. Сын мой с ними был, и жена моя. Проведать зашли, сын-то с твоей сестрой осенью свадьбу играть должны. Да вот так. Вторая твоя, младшая-то, жива. Не нашли её, иродовы дети. Только горячка у неё пошла, от увиденного-то. Но тётка Валери говорит – поправится. Ты в ней не сумневайся, наша знахарка просто так болтать не болтает…
Жиль слушал, не проронив ни звука. Стоял неподвижно, словно он – ещё один обгорелый столб из тех, что торчали в развалинах. Пьер было испугался за рассудок друга, положил руку ему на плечо… Жиль злым и резким движением её сбросил, развернулся и ровным механическим шагом пошёл в сторону леса.
А на следующий день в церкви, где когда-то служил отец Аббон, зазвонили колокола. Это было ненормально, ведь шла середина недели. Те, кто подошёл узнать, в чём дело, пересказывали и другую странность. Сменившего старика на приходе отца Фабия не было ни дома, ни в храме, двери церкви стояли заперты – а колокола звонили. Слухи полетели быстрее верхового лесного пожара, поэтому к вечеру к церкви пришли жители не только ближней деревни Жиля, но и пейзане со всей округи. Толпа стояла, тревожно гудела, слушая грозный, временами истошный набат. Едва солнце коснулось нижним краем деревьев, двери церкви отворились и на пороге в сопровождении отца Фабия показался Жиль.
– Слушайте меня люди, – полетело над человеческим морем, – наши аллоды всегда были свободными. Никто из нас никогда не платил даже одного денье личного оброка. И мы всегда хранили верность графу, нашему сеньору. Так соблюдался порядок, установленный самими Небесами…
Жиль говорил долго. И о том, что нельзя больше терпеть бесчинства тех, кто нарушает Божий мир: ведь люди де Муффи начали войну без предупреждения, да ещё продолжали сражаться и в воскресенье, и по праздникам. К тому же занимались грабежами окрестных деревень и купцов. Значит, любой теперь может пойти вместе с Жилем, помочь защитить своего сеньора от произвола тех, кто забыл заветы земные и церковные… Слово «мстить» не прозвучало ни разу. Толпа молчала до самого конца. Молчала она и тогда, когда священник благословил всех, кто пойдёт защищать справедливость, взял парня под руку и скрылся в церкви.
Едва захлопнулись двери церкви, Жиль мешком сполз по стене на пол. Сил пошевелиться не осталось.
– Они не пойдут. Отче, они не пойдут. Так и будут прятаться по углам.
– Не беспокойся, сын мой, – улыбнулся священник. – Ты хорошо говорил. Просто людям нужно время.
Через неделю стало понятно, что правы оказались оба. Большинство и в самом деле решило переждать, отсидеться. Но и тех, кто затаил обиду или в ком играла горячая кровь, нашлось достаточно, чтобы потревожить окруживших замок Крона. Жиль прекрасно понимал – в открытом бою вчерашние крестьяне против солдат ничего не смогут. Поэтому его отряд нападал на обозы, мешал фуражирам – свалить дерево на телегу, подпилить мостки или неожиданно бросить из глубины леса несколько стрел для тех, кто в здешних краях знает каждую кочку, труда не составляло. Один раз даже удалось подобраться к лагерю и поджечь пару стогов сена.
Ущерб выходил невелик… Но не ожидавшие нападения от каких-то крестьян рыцари пришли в бешенство. Несколько случайных людей поймали и повесили. Пару деревень для острастки «по подозрению в укрывательстве» перевернули сверху донизу, заодно поразвлёкшись с женщинами. Округа на это всколыхнулась. Один за другим мужчины прятали семьи и скарб в укромных местах, а сами шли к Жилю или сбивались в отряды, нападавшие на войска де Муффи. В ответ солдаты вешали любого, кто оказывался поблизости от лагеря, жгли деревни… И на место одного казнённого приходил десяток. К тому же неожиданным способом сработали слова Жиля, что он ведёт не личную войну и месть – а созывает на защиту своего сеньора. Как только слава удачливого школяра-командира разнеслась по округе, к нему пришли несколько ватаг, промышлявших на большой дороге. Расчёт был прост. Если победит де Крона, граф легко забудет прошлое всех, кто ему помогал, примет под свою руку. Можно будет спокойно осесть в здешних краях без вопросов, откуда у бывших ватажников деньги. И не опасаться королевского прево: граф в своих владениях суд творит сам. Если же войну выиграет де Муффи, то разбойники снова растворятся в лесах вместе с захваченной на войне добычей. Жиль принял всех. Ему было всё равно, чем люди занимались раньше. Лишь бы слушались приказов, не трогала зазря «своих» и умели драться. К тому же, как только рядом появились обученные воевать помощники, Жиль стал не только громить обозы и охотиться за случайно отбившимися солдатами – но и нападать на небольшие отряды, рыскавшие в поисках мятежных пейзан.
По следу одного из таких отрядов Жиль вместе с десятком бывших разбойников и шёл сегодня с самого утра. Погода выпала совсем не летняя, прохладно, небо всё в облаках. К тому же ночью прошёл дождь, земля сырая. Мало того, что идти неприятно, так ещё и следы на ней заметны слишком хорошо. А приметы говорили – больше ничего облака на землю не уронят и не смоют, поэтому возвращаться придётся вдвойне осторожней. Жиль вообще бы в такой день предпочёл остаться в лагере. Но в отряде, который они преследовали, было всего пять человек, редкая теперь удача… И главное – один из солдат оставлял на земле очень характерный след сапога. Хозяина этих сапог выслеживали последние две недели, очень уж в изощрённом насилии он отметился. Несколько деревень, где порезвился солдат, даже готовы были скинуться и заплатить за его голову. Поэтому мужики из бывших разбойников, знавшие о награде, наперебой начали просить командира. Это и стало последней песчинкой, качнувшей чашу весов в сторону продолжить погоню.
Вскоре стало понятно, что этот небольшой отряд сам кого-то догоняет. Судя по следам, двоих, и тоже из воинов. Дезертиры, гонцы графа? В любом случае вторых стоило порасспросить. Жиль с помощником переглянулись и приказали идти быстрее. Они как раз успели к самому концу: на небольшой поляне лежало два тела, ещё один солдат зажимал рану на руке. А трое остальных прижали к дубу какого-то рыжего здоровяка. Рыжий был очень хорошим мечником, раз до сих пор оставался жив – но было понятно, что с троими сразу ему всё равно не справиться.
Один из солдат как раз успел задеть рыжего, и раненый злорадно что-то крикнул из-за спин товарищей, – когда отряд Жиля выбежал на поляну. Раненый солдат тут же получил несколько ударов окованными железом дубинами, другому сходу воткнули в спину рогатину. Двое оставшихсяпытались отбиться… Но теперь на них навалились сразу впятером на каждого. Убедившись, что никто из врагов не дышит, Жиль подошёл к привалившемуся спиной к дереву рыжему. И удивлённо присвистнул: вот уж кого не ожидал здесь увидеть! Рыцарь ордена Дракона, которого он когда-то встретил у отца Аббона. Узнал школяра и Ратьян. Усмехнувшись и дёрнувшись при этом от боли, рыцарь произнёс:
– Интересно, правда? Мы поменялись местами. Прав был Дэноэль, стоило взять тебя к нам. Ну что? Добьёшь?
– Враг моего врага, – покачал головой Жиль, – мне, конечно, не друг. Но союзник. Откуда ты?
– Сам уже догадался. Мы первые, кто сумел выбраться из замка графа. Но как видишь далеко не…
Ратьян вдруг замолк и осел, потеряв сознание. На боку, который теперь стал виден, расплывалось красное пятно. Жиль выругался, после чего приказал перевязать раненого и сделать носилки. Вот только рана была неприятная – в свой лагерь рыцаря можно и не успеть донести. «Дом Николетт совсем недалеко», – вдруг пришла крамольная мысль. Жиль попытался её отогнать. Ведь своего обещания старому шевалье приехать только просить руки его дочери он пока выполнить не сможет. Но внутренний голос принялся убеждать, что спрятать Ратьяна можно только в усадьбе Жюсси… и парень сдался.
Хозяина дома не было, но девушка встретила гостей сдержано, как подобает её положению. И лишь взгляды, которые она украдкой бросала на Жиля, заставляли сердце биться вдвое быстрее и говорили всё без слов. Нашлись для раненого рыцаря и кровать, и хорошая знахарка. Так что уже следующим утром Ратьян пришёл в сознание, выгнал ухаживавшего за ним слугу и велел позвать Жиля.
– Вот что, парень, – начал Дракон, едва они остались одни. – Ты уже нам здорово помог. На второй штурм наши враги так и не решились, боятся, ты в это время ударишь в спину. Но дело всё равно плохо, долгой осады не выдержать. Хлеб только тот, что с прошлого года остался. Сколько гонцов созвать вассалов отправляли… только я, как видишь, прошёл. Но гнали как оленя меня не поэтому. Там, на поляне были люди епископа. Мы с Марсилем случайно на его доверенного человека наткнулись и вот что выпытали. Павел получил какие-то документы. Если пергаменты окажутся в наших руках, то и епископ, и де Муффи со своими прихлебалами будут у нас вот здесь, – рыцарь сжал кулак. Епископ Павел сейчас в доме неподалёку и документы у него останутся дней семь, потом он их отдаст. Это важнее, чем созвать вассалов де Крона.
На улицу Жиль вышел в задумчивости. Заманчиво конечно разом отомстить всем своим врагам… Но никто из его людей на епископа руку не поднимет. А идти одному… И посоветоваться не с кем. Разве что… Николетт! Её отец, пока был экономом, наверняка знал всех заметных людей в округе. Может и дочь что-то слышала о слабостях отца Павла?
Пока Жиль говорил, девушка не проронила ни слова. И лишь когда парень растерянно признался, что не знает, как поступить, сказала:
– Есть… есть один способ. Но сначала пообещай, что ты не откажешься от моей помощи.
– Конечно, – Жиль удивлённо пожал плечами. – Если бы я мог сам, то не просил.
Николетт кивнула, попросила обождать и вскоре вернулась с небольшой книгой: такие любили брать с собой в дорогу состоятельные люди. Слегка покраснев, девушка отдала её Жилю:
– Вот. Это… Это привёз давным-давно брат из Византии. Посмотри.
Удивлённый, парень открыл первую страницу… и почувствовал, что тоже краснеет. Томик оказался написанным на греческом переводом какого-то языческого «Трактата о любви». С такими великолепными, красочными и подробными миниатюрами, изображавшими в разных позах мужчин и женщин, что вогнали бы в краску даже святого. Тем временем, покраснев ещё больше, Николетт продолжила:
– Епископ очень любит девушек, особенно невинных. Если я передам эту книгу, скажу, что она смутила мою душу, и я хочу исповедоваться только ему и в его доме – он не устоит. А на свидания охрану не берут. Ты же пройдёшь как моя служанка.
Жиль смотрел на любимую и молча кусал губу. С одной стороны, он обещал, да и другого способа нет. С другой вот так рисковать Николетт… Девушка вдруг умоляюще сжала ладонь парня своими, и Жиль решился.
– Хорошо. Посылай слугу к епископу.
Николетт оказалась права. Ответ последовал незамедлительно: отец Павел ждёт завтра с утра. Не возникло трудностей и с Жилем. Знахарка при господах неплохо разбиралась во всякого рода притираниях и отварах, нашлось в усадьбе и подходящее платье. Так что вместе с Николетт отправилась светловолосая и пышненькая служанка, которую епископ тоже приказал пропустить – едва услышал шёпот, мол, «служанка невинна, а читали мы вместе и ей тоже нужна исповедь». Угадала Николетт и с тем, как поведёт себя сластолюбец: из небольшого двухэтажного дома епископ выгнал всех, даже повара и лакеев с кухни. Впрочем, прислуга явно была к подобному привычна. А епископ, увидев сомнение в глазах «служанки», коротко пояснил, что вернутся все в дом только по его приказу и молитвенному уединению ничего не помешает. После чего махнул «девушкам» рукой следовать за ним.
В доме хозяин сразу повёл гостей на верхний этаж, где уже была готова комната. С плотно закрытыми ставнями, горящими светильниками и большой кроватью посередине. Едва все трое вошли, Павел даже не добравшись до кровати срезу же потянул руки расшнуровать платье Николетт, в глазах горело такое пламя желания, что было понятно – мужчине уже всё равно, передумает девушка или нет… Лёгкий укол кинжалом в область паха стал полной неожиданностью. Прозвучало холодное:
– Не двигайтесь, ваше святейшество. Вы человек, конечно, сильный, воин опытный. Но я в любом случае успею пустить кровь.
Взгляд епископа задёргался, заметался, в голове лихорадочно закружились мысли – что же делать… Как вдруг комната взорвалась звёздами: нескольких мгновений заминки Жилю хватило, чтобы прыгнуть и нанести удар. Опыт студенческих драк не пропал даром – епископ свалился без сознания как подкошенный.
Очнулся отец Павел с кляпом во рту, привязанный к той самой кровати. Мужчина с бешенством посмотрел на фальшивую служанку. Но едва прозвучал вопрос, во взгляде клирика появился неприкрытый страх:
– Где документы, которые вы должны передать митрополиту Антонию? Они в доме.
– М-мм-ме-м!..
– Сейчас я выну кляп и вы мне всё скажете. Если попытаетесь кричать или молчать – что-нибудь отрежу. Времени у нас вашими стараниями много.
– Мм-ме-м-м!..
Спрашивать пришлось несколько раз, после очередного выдранного ногтя и сломанного пальца приводить в сознание, облив водой из кувшина. И пусть опыта в пытках ни у Жиля, ни у Николетт не было, оказалось, что Павел боится боли – поэтому сдался епископ довольно быстро. Узнав, где тайник, Жиль оставил девушку сторожить пленника, а сам поспешил за архивом. Первое же письмо заставило удивлённо присвистнуть: письмо Патриаршего архидиакона11 Иоанна к кому-то из еретиков-несториан, не признающих ни власти патриарха, ни святой Кафолической Церкви! Если и остальные бумаги такие же, то Ратьян прав. Быстро собрав все письма и свитки, парень вернулся обратно к Николетт:
– Они у меня.
Девушка кивнула, после чего аккуратно, чтобы не запачкаться, перерезала епископу горло.
– Зачем? – ошарашенно спросил Жиль.
– Ты бы не решился, – деловито ответила девушка, помогая любимому поправить платье-маскировку. – А он бы организовал погоню. Пошли.
Из дома удалось выбраться незаметно, да и по дороге в поместье Жюсси удачно никто не встретился. В усадьбе Жюсси обоих ждал неожиданный сюрприз. Жиль отправлял в лагерь одного из своих людей предупредить, что с ним всё в порядке – но посланный мужик объяснил произошедшее очень невнятно. И встревоженный Пьер, отобрав пару десятков лучших бойцов, поспешил на помощь другу. А встретив вернувшихся вдвоём Жиля и Николетт, начал было рассержено высказывать, что, мол, негоже смешивать дела военные и сердечные. Жиль в ответ молча показал письмо архидиакона Иоанна и шепнул идти идти за собой – разбирать добытое.
С письмами и свитками все трое провозились до заката. Документов здесь хватило на многих церковных и светских владык от Карантанской марки до Светлейшей Республики Венеции. Вот только…
– Сами мы ничего не сможем, – высказал общее мнение Жиль. – А у Ратьяна горячка, он встанет через пару недель, не раньше. Это слишком долго.
– Сами не сможем, – задумчиво почесал в затылке Пьер. – Хотя… Дай-ка мне письмо Иоанна. Перед тем, как мы с тобой из столицы уехали, был заслуживающий доверия слух, что в Лютецию вот-вот прибудет митрополит Григорий. А я, пока ходил от Гейдельберга до Лютеции, интересных людей встречал. Как раз недалеко аббатство, где хозяйничает мой давний знакомец, отец Гумберт. Я познакомился с ним в Лотарингии, и не думаю, что став французским аббатом толстяк сильно переменился. Если его пригласить равноправным участником, ради шанса стать епископом – сделает всё, что нужно. Покажу ему для начала это письмецо…
Гостей на свадьбе нового барона де Муффи было немного – зато каких! Посаженным отцом стал граф де Крона, венчал молодых сам митрополит Гумберт. Митрополит же стал и свидетелем клятвы верности барона графу. Слуги, быстро вспомнив тяжёлую руку теперь не просто эконома, а тестя хозяина, летали птицами. И затянулось празднество на целых три недели, только тогда гости начали разъезжаться. Последним замок покинул Пьер. Жиль и Николетт просили его остаться. Пьер на это только весело улыбнулся, и вдруг ответил непривычно просто, без шуток и стихов:
– Я рад, что у меня теперь появилось место, где меня ждут и всегда рады видеть. И я обязательно вернусь. Но сначала я должен побывать в константинопольском Пандидактерионе. Хочу сойтись в диспуте с тамошними богословами. Ты выбрал дорогу любви, и нет священнее этого выбора. А я выбрал дорогу учения – и пока не пройду по ней до конца, остановиться не смогу. Но – не прощайте. До свидания.
Пьер крепко обнял друга, поцеловал руку его жене, после чего закинул на спину свою котомку. И вскоре одинокая фигура затерялась на дороге, ведущей из замка на тракт.
Комментарии
Школяр Жиль, как и его возлюбленная Николетт персонажи, естественно, выдуманные. Также как и баронесса де Муффи. А вот наставник героя «Вагантов» отец Аббон, или Аббон де Флёри жил в конце X века во Франции. Был советником короля Роберта I, позже – настоятелем монастыря Флёри-сюр-Луар, крупного духовного и интеллектуального центра Средневековья. Аббон де Флёри оставил большое количество трудов по каноническому праву, грамматике, истории, толкованию Библии, а также в различных областях научных знаний. Погиб около 1000 года во время монашеского бунта в Реоле. Также реальное историческое лицо и друг Жиля, Пьер Абеляр (родился в 1079, умер в 1142), французский философ, теолог и поэт. Родом из окрестностей Нанта, из благородной семьи. Избрав карьеру учёного, отказался от права первородства в пользу младшего брата. Образование получил у известнейших богословов своего времени: Ансельма Ланского и Гильома де Шампо. Состоялся в реальной истории и спор Абеляра с Гильомом де Шампо, после которого каноник стал непримиримым врагом молодого богослова и Пьер вынужден был покинуть Париж.
Реальные прообразы имеют и митрополит Григорий, аббат Гумберт и архидиакон Иоанн. Григорий (при крещении получивший имя Хильдебранд, под именем Григорий VII правил с 1073 года) родился в небогатой семье тосканских землевладельцев в Соване примерно в 1020 году нашей эры. Современник византийского патриарха Михаила Керуллария. Человек яркий, властный. Окончательно утвердил в католической церкви целибат – безбрачие духовенства. Боролся за централизацию церковной власти в руках римских Пап. Кроме того именно он принудил императора Священной Римской империи Генриха IV явиться к себе с покаянием в тосканскую крепость Каносса. Гумберт (Гумберт Сильва-Кандидский) – современник Григория, кардинал. Родился в Бургундии, был монахом в Лотарингии, в 1050 году был хиротонисан папой Львом IX в сан архиепископа Сицилии и возведён в ранг кардинала. Современники говорили про Гумберта как про человека наглого и хамоватого. Именно Гумберт был во главе посольства, отправленного в Константинополь для решения вопроса о главенстве церквей, римской и константинопольской, публично оскорбил константинопольского патриарха и тем самым дал повод для формального разрыва взаимоотношений православия и католичества. Архидиакон Иоанн в нашей истории – Иоанн XXII – был сыном сапожника из Каора (Франция, 1244 год) и при рождении получил имя Жак д’Юэз. К власти рвался всю свою жизнь, не останавливаясь ни перед чем. Так, вступив на папский престол, он распорядился отдать под суд епископа родного города, на том основании, что священник якобы был уличён в колдовстве. Однако даже современники были уверены: причиной казни бывшего благодетеля стало то, что епископ слишком подробно был знаком с ранней биографией будущего Иоанна XXII.
Отдельно стоит сказать про князя Игоря. В нашей истории это Великий князь Киевский, имел прозвище Игорь Старый. В школьных учебниках в основном говориться, что Игорь был воспитанником князя Олега, был женат на его племяннице Ольге (первой христианской княгине Ольге Святой) … И был убит, когда решил взять с племени древлян двойную дань. Дальше учебники подробно описывают месть Ольги за мужа, её правление и принятие христианства. А ведь Игорь правил Русью больше тридцати лет! И, на мой взгляд, этот выдающийся государственный деятель забыт сегодня незаслуженно.
Историк Николай Михайлович Карамзин тонко подметил особенность великого князя Киевского: «Игорь в зрелом возрасте мужа принял власть опасную: ибо современники и потомство требуют величия от наследников Государя великого, или презирают недостойных». Игорь Рюрикович в отечественной истории получил прозвище Игорь Старый. Его прозвали так за долгие годы державной работы, состоявшей не только из постоянных военных походов во все стороны от стольного града Киева. Мы помним, как Вещий Олег прибил свой щит на воротах Константинополя – но в 944 году именно Игорь заставил византийцев снова трепетать в страхе, что киевское войско опять всего в нескольких переходах от столицы империи. Именно Игорь Старый занимается превращением Руси из аморфного собрания племён, выплачивающих дань киевскому князю только как сильнейшему – в державу. Где не покорённые народы выплачивают разовую произвольную дань сильнейшему, а княжеский тиун и посадник собирают с провинций раз и навсегда установленные налоги. Дружина именно при Игоре становится не вольницей, которая служит князю за добычу, а войском, которое служит за славу, статус и постоянную плату. И гибель Игоря связана именно с сопротивлением тех, кто не хотел расставаться с прежними порядками. После него в русской княжеской семье будет немало Игорей – Игорь Ольгович, Игорь Святославич и так далее. Прозвище Старый (то есть старейшина) остался носить только один из них. А созданная им и его женой Ольгой держава просуществовала несколько столетий и стала образцом для создания уже Русского государства…
Историческим лицом является и граф Раймунд VI Тулузский. При нём культурное и экономическое противостояние между Северной и Южной Францией достигло апогея, закончившегося тем, что в 1208 году, воспользовавшись гибелью в Тулузе папского легата Пьера де Кастельно, папа Иннокентий III отлучил графа и его вассалов от церкви под предлогом покровительства ереси альбигойцев. (Альбигойцы или катары – широко распространённое в те годы на юге Франции религиозное учение манихейского толка, никак не связанное с христианством вообще. Манихеи учили, что материальный мир есть порождение Мрака, который обволок Свет. Цель человека – разрушать материальные оковы мира и воссоединиться со Светом). Иронией судьбы было то, что руководил крестовым походом парижский король Филипп Август, отлученный от церкви за смертные грехи, а сам граф Раймунд был ревностным католиком. Оценив силу крестоносцев, Раймунд VI сопротивления не оказал. В июне 1209 году он согласился пройти в Сен-Жиле унизительную церемонию публичного покаяния и присоединился к крестоносцам. Не согласившийся с решением своего графа город Брам был взят штурмом, жители истреблены до последнего человека. Именно про это и говорит отец Аббон: «Вот только для этого придётся вернуться к человеку, чей отец один раз предал тех, кто приносил ему оммаж».
Вполне реальная история описана и с Хартией, которую купила деревня Жиля. Начиная с тысячного года сеньоры и короли стали предоставлять сельским и городским общинам Хартии вольностей, ясно оговаривающие права и обязанности общин. В них были систематизированы обычаи и зафиксированы кутюмы, огораживающие крестьян от произвола и вымогательства сеньоров, определены их обязанности как подвластных лиц и отменены наиболее тяжёлые повинности. В некоторых случаях хартии передавали крестьянам права административного управления и отправления правосудия. Поэтому крестьяне были готовы заплатить любую цену за Хартии вольностей, иногда они по уши влезали в долги… Обретённая свобода в результате приводила к ещё большей экономической зависимости от сеньора. Особенно если у общины возникали разногласия, и сюзерен пользовался правом произвольно устанавливать величину косвенных податей, чтобы надавить на своих противников. «Шевалье де Крона за это на них здорово взъярился. Пошлины и поднял – что на соль, что на мельницу, что на остальное».
На XIII век пришлись и отголоски споров о целибате (обете безбрачия, принятом по религиозным соображениям). Кафолическая Церковь и наследовавшая ей Православная Церковь пришли к выводу о допустимости брака, если его заключение предшествует посвящению в дьяконский и священнический сан (решения Шестого Вселенского Собора от 680 года и Трулльского собора от 691 года). Однако при этом соблюдаются требования, которые озвучивает Аббон: «Пастырь только на малом приходе стоящий. А тем, кто власти от лона Святой Церкви достигает, заповедано от мирских соблазнов отстраняться». То есть любой высокопоставленный иерарх обязан блюсти целибат. В Католической церкви споры по поводу обязательности целибата для священников любого ранга шли до XI века, когда папа Григорий VII ввёл отлучение от церкви за нарушение целибата. Однако на практике до самого прихода Чёрной чумы в середине XIV века, закон продолжал нарушаться отдельными иерархами и простыми священниками: к этому подталкивала «мирская» часть прав и обязанностей духовенства.
Дело в том, что если в Византии поместье (бенефиция) никак не было связано с государственно-общественным статусом владельца, а также его правами и обязанностями, то в Европе именно обладание землёй создавало владельцу этой земли ряд юридических прав. Например, право творить внутри своего феода суд. Поэтому, как только монастыри и церкви обзаводились землёй и деревнями для прокорма, они сразу же вовлекались в чисто светские отношения. И уступать хотя бы часть своих «внецерковных» возможностей католические иерархи, становившиеся ещё и светскими феодалами, категорически отказывались. Так, например, в 1202 году документы описывают тяжбу о статусе бывшего виноградника Брюно, ставшего частью города Парижа: епископ хотел сохранить за собой право вершить правосудие и вступил тогда по этому пункту в спор с королём, который требовал этого права для себя. Тяжба длилась 20 лет, но в конечном итоге конфликт разрешился в пользу епископа.
Однако, несмотря на все трудности и разногласия, положение Церкви к XIII веку было незыблемо. Даже инквизиция (существовала еще с III–IV вв. н. э., само слово употреблено впервые на Турском соборе 1163 года), которая с XIII века была передана в ведение монахов-доминиканцев, выносила в основном оправдательные приговоры. А только донос доказательством не считался, и обвинивший соседа в колдовстве, но не предоставивший доказательства доносчик мог по решению инквизиции выплатить в пользу пострадавшего и Церкви огромный штраф. Поэтому, несмотря на формальный догматизм, на многие вещи смотрели, что называется, сквозь пальцы. Расцвело увлечение оккультизмом и астрологией, а для этого велись исследования в области астрономии и небесной механики, переводились смелые труды арабских философов о гелиоцентричности мира. И хотя до математического обоснования Коперника оставалось ещё два столетия, идеи Птолемея о Земле как центре Вселенной уже тогда начинали отступать. Расцветает алхимия, многие знатные дворяне заводят личных алхимиков. Опять же стоит оговориться, что в обществе на тот момент царит «истинная» алхимия, смысл которой виделся «вернуть людям истину, потерянную в первородном грехе». И все исследования ведутся именно с этой точки зрения, а все алхимики – люди крайне набожные. Не зря Мануэль говорит, что если он вступил на путь свободного философа, алчущего тайны мира, ему не должно потакать греху земному. Эта «истинная» алхимия просуществует до XVII века, о чём мы можем судить по письмам Ньютона к Галлею. Алхимики же, преследовавшие узкокорыстную цель научиться превращать простые металлы в золото или на худой конец в серебро во все времена служили для истинных алхимиков объектом насмешек и ассоциировались в общественном мнении с нищими делателями золота. Их презрительно именовали лжеалхимиками и суфлерами – по названию воздуходувных мехов, которыми такие искатели, словно простые кузнецы, посильнее раздували огонь в печи, спеша сварить «философское яйцо», от которого до самодельного золота уже рукой подать…
Сочетание твёрдых позиций Церкви с очень неожиданной потребностью в грамотных людях, в юристах и так далее породило и ещё один дотоле не существовавший феномен: Университет (от латинского «universitas», первоначально – любое объединение людей, связанных общими интересами и имеющих особый правовой статус). А в городах появилась новая, непознанная и непонятная прослойка общества – школяры-студенты. И неважно, были ли это богатые пансионарии (то есть те, кому родительские деньги позволяли жить не думая о заработке), или стрижи (так звали студентов, которые на учёбу и пропитание зарабатывали сами), всё равно это были люди умеющие читать. Для Европы, где в отличие от Руси и Византии к этому времени не существовало разветвлённой сети светских и монастырских школ, а грамотные были редкостью, появление в крупных городах большого числа людей с очень широким для своего времени кругозором вызвало переворот в сознании.
Средневековые университеты тоже достойны отдельного упоминания. Формально первым высшим учебным заведением в Европе стал Константинопольский университет, основанный в 425 году и получивший статус университета в 848 году и называемый Магнаврской высшей школой, или иначе Пандидактерионом (греческое Πανδιδακτήριον). Там преподавали грамматику, риторику и философию, а также естественные науки – арифметику, геометрию, музыку и астрономию. Но своей главной задачей Магнаварская школа ставила всё же подготовку унифицированный высших чиновников, дипломатов, военачальников. И почти до самого падения Византии так и оставалась специализированным учебным заведением с соответствующими требованиями к профессуре. Но Европа, при малом количестве людей, способных обучать, привередливой к профессуре быть не могла, и приглашала в университеты любых выдающихся деятелей своего времени, не обращая внимания на их взгляды. Даже если эти взгляды зачастую шли вразрез с какими-то официальными догмами и научными положениями. В европейских университетах было четыре факультета: подготовительный (или младший) факультет искусств («семи свободных искусств» – то есть занятий, которые античные педагоги считали прерогативой свободного человека и противопоставляли механическим искусствам, предназначенным для рабов; в «свободные» включались грамматика, риторика, логика или диалектика, арифметика, музыка, астрономия и геометрия) и старшие факультеты: теологии, права и медицины. Во главе каждого факультета стоял декан. В университетах бурно обсуждались основные вопросы христианской доктрины, различные идеи и способы познания мира, совершались открытия в области математики, геометрии. Постепенно, не желая оставаться в жёстких рамках античных представлений, профессора и студенты занимались не только богословием и свободными искусствами, но и механикой, физикой и так далее. А Европа вместе с ними начинала свой долгий путь к Возрождению и научно-технической революции.
Предисловие два. Мифология великих предков
Каждый народ стремится иметь корни и потому непременно творит мифы о великих предках. О своём происхождении от богов (или от героев), о великих деяниях пращуров. Даже Соединённые Штаты, которым всего-то от силы два с половиной столетия – и те успели обзавестись мифом про отцов-основателей. Что уж говорить про народы куда более почтенного возраста. Римляне воспевали Ромула и Рема, которые будто бы вели свой род от Геракла, Карфаген возводил своё происхождение к Трое. Немцы в XIX веке, создавая единое государство из раздробленных княжеств, воспылали тягой к Нибелунгам. Список можно продолжить. Не избежали этого в какой-то мере и мы, русские. Для нас подобным «доисторическим» периодом стала эпоха Киевской Руси.
Всплеск интереса к древним героям очень часто совпадает с трудными периодами в жизни народа, ведь из своей исторической памяти и деяний предков мы черпаем силы для борьбы с невзгодами настоящего. Правда, есть в такой мифологии, даже если она создаётся с благими целями, опасность: мы легко можем подменить реальные исторические события выдумкой, особенно если плохо знакомы с настоящей историей. Самый простой пример – былинный князь Владимир Красное Солнышко, который стал собирательным образом двух князей: Владимира Крестителя и Владимира Мономаха. А между этими людьми полтора столетия и два разных мировоззрения недавно крестившегося язычника и христианина в пятом колене. То же самое можно сказать и о том, какими представляют себе многие наши современники живших в XI веке горожан, дружинников и крестьян-смердов. Для сравнения: в сегодняшнем языке «смерд» слово уничижительное, а в XI–XII веках смерд – это крестьянин, зависящий только от князя или воеводы, но, в отличие от холопа или закупа, лично свободный. И поэтому по социальному статусу находившийся лишь на самую малость ниже купца или воина. У многих россиян XXI столетия образ идеализированного предка-славянина в лучшем случае рисуется с Волкодава из одноимённой книги Марии Семёновой. Но ведь она-то, хоть и профессионально занималась дохристианской и раннехристианской эпохой, писала художественный фантастический роман! И вынуждена была многое изменять в угоду канонам именно фантастического романа.
Так какие же они были, наши предки? Ничем особенным от нас не отличались. Две руки, две ноги, одна голова. Работали, растили детей. А то, что не было Интернета и телевизора, не беда. Насыщенность «информационного поля» с лихвой компенсировалась множеством существ, населяющих окружающий мир. В доме – дедушка Домовой, в овине – Овинник, а ещё рядом живут Банник, Дворовый, Леший и Водяной в реке. Если добавить сюда завезённых скандинавами фоссегримов, скрёмтов, утбурдов и прочих потусторонних созданий, скучать не приходилось.
В деревнях выращивали хлеб, в городах ремесленники делали товары, купцы торговали. Много схожего с Европой или Византией, разве что вместо мешковатой туники-котты до лодыжки или облегающего пурпуана с чулками надевали свиту (что-то вроде расклиненной книзу не приталеной туники до колена, с длинными рукавами, пошитой из грубого сукна), да обязательно, вне зависимости от сословий, надевали штаны-порты и подвязывали верёвочкой-гашником. Климат был суровее, и даже летом голым ногам становилось холодно. Поэтому, кстати, свой аналог портов нередко носили и женщины, хотя юбки, которые они надевали вместе с рубахами, были в длину до лодыжек. Второе внешнее отличие – на Руси гораздо раньше западных соседей внедрили строительство изб из поднятых на венцы срубов, а не из выстеленных плахами полуземлянок, когда выступающая над землёй часть обмазывалась глиной. Но опять же, вопрос климата – зимой в срубе теплее. Да и крепости предпочитали строить не из камня, а из дерева. Цепочка срубов, засыпанных изнутри щебнем и глиной, по прочности не уступала камню или кирпичу и обходилась в славянских землях куда дешевле.
Внутренние отличия были куда сильнее. В XI–XII веках восточные славяне переживали свой культурный пик. В первой трети X века князь Игорь Старый и его жена Ольга Святая заложили основы целостного славянского государства – как державы, а не как военного союза племён. С единой властью князя, едиными законами, налоговой и судебной системой. Их внук, Владимир Креститель, дело продолжил и принёс на свою родину новую христианскую веру, которая смогла стать государственной идеологией. Владимир Креститель первый начал чеканить свою монету (самая дорогая была златник, за ней шёл сребреник, потом куна, ногата, резана и самая мелкая – вервица; на аверсе золотых и серебряных денег чеканилось изображение и имя князя, на монетах помельче – святые, на реверсе герб Киевских князей). А свои монеты – это не только финансовая устойчивость страны, не зависящей теперь от чужеземных динаров, но и показатель политической и экономической мощи средневековой державы. Следующий шаг сделал князь Ярослав I Мудрый (великий князь Киевский с 1016 года): провёл судебную реформу и заменил родовые судебники единым государственным письменным законом, который к тому же делил всё население не по племенной принадлежности, а по общественному положению. Он же искоренил кровную месть, заменив её денежной заповедью – то есть штрафами и вирами. Последний шаг по превращению Руси в современное государство сделал Владимир Мономах (великий князь Киевский с 1113 года). Он окончательно отменил родовые обычаи и ввёл вертикальное наследование от отца к сыну: «каждый сидит на своей земле и за неё отвечает». То есть князья и бояре перестали переезжать с места на место и из города в город «на кормление», а стали классом феодалов, заинтересованных в процветании своей личной вотчины.
На карте Евразии появилась могучая сверхдержава, славная своими воинами и мастерами, которых звали на службу даже в златой град Константинополь. С великими князьями мечтали породниться от Тёплого моря, как на Руси называли Средиземноморье, до суровых норвежских фиордов. Соответственно и к иноземцам на Руси относились чуть покровительственно и снисходительно, хотя принимать и не отказывались: трудовые мигранты были известны уже в ту эпоху. Славянские купцы не боялись ездить в дальние путешествия, ведь за ними стояла сила могучего государства. К тому же следует учесть, что Русь приняла и сохранила византийскую систему взаимоотношений внутри пирамиды власти: поместье было наградой, но не создавало служебных обязательств. Поэтому место в вертикали общественных отношений в первую очередь определялось родом и близостью к князю, а уже во вторую очередь – размером земельного надела. А это накладывало существенные отличия на мышление, требуя, чтобы личная инициатива была не в ущерб остальной семье. Характерно, что даже титул правителя – князь – происходит от слов «кон» (закон) и «аз» (я). Восточнославянские поселенцы в эту эпоху стремительно осваивали новые земли, окончательно заселили Биармию и Поморье (нынешние Карелия и Архангельский край), продвигались к сегодняшней Перми и Уралу (или, как их тогда часто называли на греческий манер, к Рифейским горам).
Уже через два поколения после Владимира Мономаха начался стремительный закат. Законы природы неумолимы, любое явление имеет начало и конец, культуры и народы рождаются и умирают. Если пик могущества Киевской Руси пришёлся на период «золотой осени» восточнославянского этноса, то дальше исторический виток завершился. К XII веку настала старость Киевской Руси, началась фаза распада.
Скрепляющая сила любого общества – это идейные люди, у которых есть внутреннее стремление объединиться ради достижения какой-либо цели. И не важно, осознанное это стремление или нет, реальна цель или призрачна. Будь это идущие на Царь-град или воевать степняков храбрые витязи Олега и Игоря, или испанские конкистадоры в Америке – все они были готовы терпеть трудности и лишения, подчиняться суровым и жестоким командирам… Лишь бы достичь этой самой цели, лишь бы прославить себя и Родину. Но в фазе распада доминируют «жизнелюбы». Всё меньше становится людей деятельных, готовых с великими трудностями открывать никому не ведомые земли или «не жалети живота за други своя». Всё чаще интерес замыкается своим ближним окружением и сиюминутными желаниями. Вместо девиза «Ты это заслужил» лозунгом эпохи распада становится «Бери от жизни всё». Выпить – непременно сейчас, пожрать, найти женщину в своё удовольствие, избить того, кто не понравился. А уж подчиниться кому-то – да никогда! Ведь все равны, так почему командиром должен стать мой сосед, а не такой удалой парень, как я? И неважно, насколько по отдельности умелые и способные люди составляют в такой момент общество – образовавшееся сборище индивидуалистов и эгоистов всё равно обречено. Показателен пример битвы при Калке всего через 100 лет после смерти Мономаха. Сражение начиналось при численном перевесе русичей… Но отряды славянских князей вступали в бой только тогда, когда была истреблена дружина соперника. Ведь после победы это давало возможность захватить земли соседнего правителя, оставшиеся без защиты.
Киевская Русь стремительно деградировала. Держава распалась, так как для существования государства нужен кругозор чуть дальше собственного носа. Общность городов быстро забылась. К эпохе монгольских завоеваний Киевское государство существовало лишь на карте, а его осколки отчаянно воевали между собой. Не зря во времена Батыя штурмовать Рязань и Владимир монголам с энтузиазмом помогали нижегородские князья. Поселения на востоке и юго-востоке страны повторили участь скандинавов в Гренландии и Америке – без притока свежей крови и поддержки государства колонисты вымерли или растворились среди местного населения. Тем временем войны и завоеватели стремительно прореживали жителей наиболее густонаселённых областей… До нашего времени от огромной державы уцелел лишь небольшой народ русинов, обитающий в Карпатах и на территории современной Молдавии. И в новом культурном витке, начавшемся в XIII веке, московским князьям пришлось заново создавать государство на пустом месте.
Как же изменится Русь, если история пойдёт по другой линии? Поначалу перемены могут быть лишь в мелочах, например, объединителями станут не новгородские варяги во главе с Олегом Рюриком, а князья древлянские. И называться страна станет не Киевская Русь, а Древлянье или Великое княжество Древлянское. Впрочем, столицей общей державы неизбежно станет тот же Киев – от экономики и торговли «из варяг в греки» никуда не деться. Равно как и от Великого Шёлкового пути, одной из веток которого проходила через Киев. Но в остальном эволюция завершающих стадий культурного витка предопределена за многие столетия до их наступления. Христианство всё равно вытеснит язычество, так как старая вера с множеством богов не соответствовала фазе единой государственности с одним властителем. Да и не очень подходил культ, лишь недавно отказавшийся от человеческих жертвоприношений, как основа стабильности.
Заметными изменения станут в начале XII века. Единство религиозного поля в эпоху Средневековья значило больше, чем принадлежность к тому или иному роду. А это позволило бы привлекать из Европы деятельных, активных людей. Они охотно поедут туда, где меньше конкуренции и можно сделать карьеру, недоступную на родине. Схожие примеры были и в нашей истории: в Византии династия Комнинов активно пыталась «освежить» дряхлеющую систему управления, привлекая болгар и прочих славян. Конечно, одной только государственной службы как стимула к переезду мало, в нашей истории это лишь отсрочило падение Константинополя, но переломить цепочку событий не смогло… На помощь восточным славянам неожиданно придёт Великий шёлковый путь.
Война с Тюркютским каганатом Киевскую Русь почти не заденет, скорее, принесёт сплошные выгоды. Заинтересованные в контроле над самой короткой дорогой Шёлкового пути, тюркюты в первую очередь ударят через Волжский Булгар по Византии, Южной Европе и Карантанской марке (сегодня часть Австрии). А после разгрома тюркютов Великий Итиль (теперь мы называем эту реку Волгой) войдёт в состав Киевской державы. И даже в спокойные годы северная половина Великого шёлкового пути станет достойным конкурентом южной половине, идущей через владения арабов-мусульман. Ведь если в нашей истории тюркютов просто вырезали под корень, и за время между исчезновением каганата и появлением в Степи новых народов оазисы засохли, а караванные тропы заросли бурьяном, то в новой ветви событий агония каганата растянется на достаточно долгий период, чтобы торговую эстафету успели подхватить следующие поколения степняков.
Начиная с конца XI века распределение потока идущих с востока на запад и с запада на восток товаров (а в год через Великий шёлковый путь перемещалось по разным оценкам от нескольких сот тысяч до нескольких миллионов тонн разных грузов) начнёт стремительно меняться. В 1055 году пала династия Абассидов, единый халифат стал распадаться на отдельные государства. Началось вторжение сельджуков, которые халифат хоть и завоевали, но удержать не сумели. Единое мусульманское государство стремительно распадалось на отдельные эмираты. Война шла все против всех… В новом варианте событий поток купцов быстро облюбует не корабельные пути через Индийский океан, а караванные тропы через Степь и славян: дольше, зато безопаснее. И в XII–XIII веках в Киев хлынет огромное количество предприимчивых и деятельных людей, купцов, разного рода авантюристов. И пусть это не сумеет повернуть процесс старения вспять – но позволит задержать распад на пару столетий. Сохранит державу единой до XIII века. Русь дождётся рождения русской нации, которая и начнёт новый культурный виток развития восточных славян.
Но до того дня, когда столицу русского государства провозгласят Третьим Римом, пройдёт ещё не одно поколение. А пока – лишь Великое княжество Древлянское и блистательный город Киев, третья по славе и величию столица христианского мира.
Крылья дракона
Глава 5
Небо со стороны моря казалось бескрайним, подобно океану, от которого будто и оторвалось, поднявшись над горизонтом. За прозрачные буруны лёгких облачков цеплялись и ниспадали вдаль тяжёлые, неустойчивые нагромождения облаков: вздыбившиеся пирамиды, застывшие вздутия, причудливые животные. Та часть небесной путаницы, которая закрывала солнце, выдавала себя розово-красными тонами с редкими проблесками вверху, откуда вырывались языки пламени. Ближе к берегу светлые многоцветные полосы разматывались небрежными изгибами, казавшимися нематериальными и состоящими исключительно из светящегося воздуха.
Но вот постепенно солнце спустилось ниже, с моря потянуло холодом. Переменившийся ветер смёл тёплые прелые запахи вынесенных на берег и уже пересохших водорослей, принёс вечернюю свежесть. Ещё несколько мгновений – и солнечный свет окаймил небесные украшения багровым рубцом. Лишь последний луч разрезал облачную преграду, и на волнах моря пролегла золотисто-розовая дорожка. Один из мужчин, наблюдавших за закатом, высокий и широкоплечий, в котте, с накинутым поверх плащом, взял с земли плоскую гальку и кинул навстречу полосе света.
– Один, два… – начал он считать. – Семь! Неплохо. Счастливое число.
– Счастливое… – задумчиво протянул второй. Под его плащом виднелся бархатный пурпуан. – Дэноэль, ты всё-таки решил уехать. Иначе бы не загадывал на число. Скажи, почему?
Поделиться книгой: