Плохой день в Черном блоке

Ник Маматас

Плохой день в Черном блоке

Bad Day at Black Bloc by Nick Mamatas

Для некоторых беспорядки — место для сведения счетов. Номинально мы все в протестах против войн и помощи правительства банкротам, загрязнения и полицейского государства придерживаемся ненасилия. Порча имущества — это вообще совсем другое дело, но попробуй объясни это копам. Мы нанесли удар внезапно, без предупреждения, без социальных медиа, но в ОПД откуда-то уже знали. В тот вечер они пришли на вечеринку принаряженные — с удлиненными дубинками, флэш-гранатами, срабатывающими на уровне глаз, и даже воющим в отдалении АПДРД — либералы съеживались от шума, руки на ушах, колени на асфальте. Сладкий звон разбившейся новенькой витрины ар-деко винного бара приглушил ор автомобильных сигнализаций и прочий хаос, но и отвлек меня. А при росте под два метра и при том, что я единственная женщина в группе — сексизм! — меня оставили на шухере. И я проглядела фалангу мусоров, хлынувшую из-за угла, как они уже окружили нас и отбросили за барьер из велосипедов, и не оставалось ничего, кроме как принимать удары и надеяться, что чей-нибудь мобильный стримит все это в интернет.

Или бежать. «Бежим!» — закричал Робин, и побежал. Было не до консилиумов — мы все рванули за ним, чтобы не разделяться, и тут влетели в другую шеренгу полиции. Два копа прыгнули на Робина и занялись его суставами, пока других парней, которые пытались его вытащить, жестко избивали. Они были повсюду, мусора, их дубинки взлетали к небу, как внезапный молодой лесок. Я почувствовала легкое касание на затылке. Потом еще, более настойчивое — почти как похлопали по плечу. Я обернулась и увидела копа, женщину, почти на полметра ниже меня, двумя руками обхватившую дубинку. Глаза у нее были широкие, как пара белых яиц.

— Прикинься! — процедила она сквозь зубы. Потом снова замахнулась дубинкой, и стукнула так, что я едва ли почувствовала. Я пошатнулась и упала на колени. Я активист уже пару лет, но до недавнего времени по-настоящему не участвовала в акциях Черного блока. Что это за коп? Она была молодая, латиноамериканка с темными глазами и значком с надписью «Л. Перез». Я постаралась, как могла, «умереть», не спускать глаз с Л. Перез и не попасть под ноги, что было непросто, когда очередной прилив протестующих заставил копов серьезно поплясать. В квартале или чуть ближе хлопнула пара перечных бомб, и нос у меня защипало даже на таком расстоянии. Перез вертелась в толпе, пробивая дорогу дубинкой. Она точно действовала не по правилам, отбегая от полицейской шеренги и возвращаясь. Вспыхнул большой мусорный контейнер, кто-то из наших перевернул его и опрокинул горящий мусор на улицу, перевернули и ментовозку — пустую и без охраны, специально оставленную для полицейской пропаганды. Я не сразу поняла… Перез жалела только женщин. Мужиков она мочила. По ребрам, если не доставала по голове, с размаха. Парочка по лицу. А немногим девчонкам, что ей попадались — прикосновение, как волшебной палочкой, и они валились наземь, такие же убедительные, как третьеклассник в роли Авраама Линкольна в школьной постановке.

Я доползла до края тротуара, чтобы не потерять ее из виду, и меня чуть не затоптали два краст-панка, убегавшие от мусоров. Тогда я и увидела его — высокий и долговязый, в шмотках Черного блока, лицо скрыто за уже надоевшей маской Гая Фокса, он перескочил через меня и бросился к панками, пырнул одного чем-то и сбежал. Панк долгий миг стоял на месте, глядя, как его грязная футболка наливается черным от крови. Это был тощий пацан, и тоже высокий, так что прошла всего пара секунд. Он шагал, уставившись на живот, не видя вокруг бушующий бунт, к мятущимся прожекторам вертолетов. Почти все были в оттенках черного, а мусора в голубом, так что напавший растворился в толпе почти мгновенно. Пацан получил по колену, и его товарищ, испугавшись, сбежал.

— Медик! Уличный медик! — крикнула я, возвращаясь на ноги. Перез уже и след простыл. Если теперь на меня нападет коп с дубинкой, сюсюкать не будет. Пацан посмотрел на меня, или мимо меня, на полицию, что сомкнула ряды для новой атаки с метательным оружием. Секунду он казался полным энергии, потом обмяк. Я снова позвала медика, но это было как кричать в цунами.

— Ты лучше беги, — сказал мне пацан, голос его был высоким и надломился. Он был прав. Просить помощи у копов мы не собирались, да никто из них бы и не помог. Если пацан умрет у моих ног, убийство пришьют мне. Я стянула балаклаву, раскинула волосы, вывернула наизнанку толстовку, бледно-голубой подкладкой наружу, и стала пробираться через толпу домой. Мобильный пищал всю ночь — смс, требующие встретиться у полицейского участка во имя солидарности с арестованными, встревоженные звонки от мамы и пара парней из группы, которых не взяли, но я только курила сигареты и до рассвета следила за хэштегом #Oakland на Твиттере.

Пацана звали Коннер Кирнан. Кто-то сумел доставить его в больницу, где тот пережил почти всю ночь, в сознании и не так сильно мучаясь, даже попросил позвонить отцу перед смертью. На утро Коннер был во всех газетах. Копы и мэр развернули историю так: дикие анархисты не только разнесли центр — опять — но и без видимых причин принялись резать людей. Обратились против своих, как отчаявшиеся каннибалы. «Хуже бандитов, — сказал мэр Йошида. — У бандитов хотя бы есть экономические цели; они воюют за территорию или прибыль с наркотиков. А эти люди живут только ради хаоса, и умирают они тоже ради хаоса». Рана была не тяжелая — если бы не бунт, к Коннеру успела бы «скорая» и врачи бы спасли его, если не его селезенку. Если бы не бунт, Коннера бы не зарезали.

Робин был в ярости. «Вот это эскалация. Что дальше, боевые патроны?» Он задал мне этот вопрос до кофе раз пять. Скрючился над ноутбуком, просматривая видео на Ютубе и других, более надежных сайтах в поисках записи нападения, которое мог запечатлеть хотя бы один стример. Как и большинство из наших, он был уверен, что Коннер Кирнан стал жертвой полицейского убийцы. Я не сказала ему, что видела.

Взамен: «Почему он?» Вот что я сказала, в основном себе.

Робин бросил на меня взгляд, потом драматично объявил: «Пришла пора мне отправляться на старую добрую дневную работу!» Это был сигнал. Он закрыл ноутбук, затем достал мобильный из кармана и вынул батарею. Я лежала раскинувшись на диване, ноги свисали с дальнего конца, на животе стояла пепельница, потому что я рисковая девочка, так что я нашла свой мобильный и вынула батарею только через минуту. Теперь можно было поговорить. Робин всегда был настороже. В беспроводном мире мы плаваем в электромагнитных полях, которых даже не замечаем. Робин любил лишний раз об этом напомнить.

— Мэгги, — сказал он. — Я буду говорить приблизительно две минуты. Прошу, не унижай меня, закатывая глаза или перебивая. Я думаю — это МКУльтра. Предположу, что ты не знаешь, что это, так что извиняюсь заранее, если знаешь. Эксперименты ЦРУ по контролю над разумом. Химические, биологические и даже радиологические средства для промывки мозгов; они экспериментировали на американцах и даже канадцах еще в 1950-х, 1960-х и начале 1970-х. Эпицентром экспериментов была область залива. Они возобновились, и я думаю, вчера прошли полевые испытания. Правящему классу незачем беспокоиться из-за отребья, если он может буквально натравить нас друг на друга, и не просто социально через расизм, гомофобию, гетеронормативность и…

— Национальный шовинизм, — договорила я. Он нахмурился из-за того, что я перебила, но слишком часто жаловаться — это патриархально, так что Робин промолчал. Я обдумала его идею, дала сигарете прогореть еще на сантиметр. — Это объясняет атаку. Но не объясняет, почему именно этот пацан. Почему Коннер Кирнан. Почему он?

— А почему нет? — спросил Робин. — Может, его выбрали случайно. Команда могла быть «Убей первого белого с дредами, которого увидишь». Или даже «Убей пятого».

— Да, но твое объяснение не помогает ничего предсказать. У теории должна быть предсказательная сила, а не только объяснительная.

— А?

— В прошлом семестре у меня был курс по истории научной мысли, — сказала я. — Дам тебе потом книжку, которую нам надо было читать. Но по сути — да, ЦРУ промыли мозги Гаю Фоксу Номер 4397, чтобы убить случайного человека, и все сработало. Но разве это не объясняет вообще все? Почему копы применили слезоточивый газ в 11 вечера, а не в 11:30? ЦРУ! Почему либералы решили собраться на митинг со свечами вчера, а не сидеть дома и подписать онлайн-петицию? ЦРУ! Почему мы обратили внимание на витрину магазина Диснея и решили освободить ковбойшу из «Истории игрушек», все сразу? Стремно, да? Заговоры.

— Вообще-то лично я не хотел освобождать, — сказал Робин. Отпил кофе. — Ты предлагаешь рассмотреть возможность, что я единственный человек на Земле со свободной волей, а все остальные — только участники заговора ЦРУ, устроенного ради меня.

— Так, вообще-то это ты вдруг решил бежать, и влетел прямо в объятия копов. Так что, скорее всего, это тоже все ЦРУ, и это я единственный человек на Земле со свободной волей, — это его заткнуло. Он даже встал и вылил кофе в раковину. Я определенно не могла признаться Робину, что видела на самом деле. Я знала не больше других. В больнице Коннер охотно сотрудничал: перед ним появился случайный тип из Черного блока в маске, заколол в живот, потом свалил. Он не знал, зачем это кому-то понадобилось, и можно позвонить отцу, который теперь живет в Кротоне-на-Гудзоне, в Нью-Йорке? Его отец рано вставал каждое утро, чтобы отправиться на Уолл-стрит, где он неплохо зарабатывал на уничтожении планеты. Родители у парня были в разводе. Коннер отдалился от обоих, но звонить попросил отцу, несмотря на то, что тот жил теперь на другом конце страны. Выходит, он был богатеньким мажором. — Я тебя только проверяла, Робин. Настоящий раб ЦРУ допил бы кофе и налил еще себе и мне.

Он не стал. Он распрощался, сославшись, что ему нужно забежать в помойку Whole Foods, пока молочные продукты не испортились на солнце — «Но ты же веган!» — крикнула я вслед, и только хлопнувшая дверь была мне ответом — и оставил меня одну. Я докурила сигарету, выкурила еще одну. Коннер Кирнан. В округе люди стояли на ушах. Спор уже перерос в политический. Правые брехуны обожают старое доброе кровопролитие, когда могут пришить его левым. Теории леваков согласовывались с робинскими, вкупе со здоровой дозой стереотипного недоверия копам. Смерть Кирнана — его убийство — посеет хаос в политике и в движении. Карт-бланш останавливать нас на улицах, входить в наши квартиры, проникать на наши встречи, и при наличии «достаточного основания» даже обычно либерально настроенные граждане Окленда зааплодируют, когда копы примутся выбивать наши двери.

Еще одна сигарета и я пришла к решению. Мне нужно чем-то заниматься по жизни, между протестами. Я найду убийцу.

Красти нечасто появляются в Окленде, с тех пор как был разрушен лагерь Оккупай. Их район скорее Телеграф Авеню в Беркли. Плюс — пацан, который сбежал, когда пырнули Коннера, направлялся на север. Я взяла пригоршню мелочи и запасную пачку сигарет и отправилась на его поиски. Может, я старею, но молодежь сегодня вся на одно лицо. Грязные блондины с непричесанными бородами и мятыми футболками, девчонки бунтуют против стандартов красоты обильным макияжем и прыщами, которые будто специально культивируют. Они сидят на бордюрах или прислоняются к витринам — магазины музыки, кафе, пустая парковка с рисунками пасифика — и играют со своими питбулями, криком просят у прохожих денег, которых, они знают, никто им не даст, и улыбаются, когда видят меня. Я родная душа — в худи с обязательными заплатками, ботинках, мешковатых черных джинсах. И у меня была мелочь и сигареты. Но стоило мне упомянуть Коннера, все разговоры со мной прекращались.

Наконец, рядом с «Печеньки правят миром», любопытной помойкой, где подавали бутерброды с мороженым, ко мне бочком подошла одна из девчонок. «Эй, — сказала она, — Дылда». Я глянула сверху вниз; она улыбнулась снизу вверх. У нее были тускло-карие глаза, на лице вытатуирована кривая линия. Или она собиралась совершенно выпасть из общества, или просто проснулась сегодня в сквоте последней.

— Слушай, у меня есть инфа. Я тебя тут видела. Знаю, что ты не мусор. Но слушай… — она стрельнула глазами к магазину. — Все думают, что я веган. Купи мне сэндвич. Шоколадная крошка и черничное мороженое, — как тут не рассмеяться? Я и рассмеялась. Она сказала, что встретится со мной на парковке за Happy High Herbs. Она поела; я покурила. Она облизала пальцы. Они были заляпаны. Мимо подул ветер.

— Итак, вы с Коннером были вместе, а? — спросила я. — И ты мне хочешь рассказать, что он — и ты — позеры? — она ничего не ответила, так что я объяснила: — Ты слишком хорошо пахнешь для человека, который живет на улицах. И тату твое…

— Иди к черту, — быстро сказала она.

— Ты сейчас послала меня к черту? Кто сейчас вообще так говорит?

— Ой, заткнись, — сказала она. — Коннер был трансом. Вот почему он жил на улицах. У него были деньги, которые от него не смогла спрятать мама, так что ему хватало на метро.

— Прости… — иногда я веду себя как засранка. И у меня было много вопросов, но она медленно слизывала мороженое и заставляла ждать. Фейковые веганы повсюду.

— У него были враги? О какой сумме идет речь? — я думала, может, Коннера вальнули сами родители или даже, может, трансфоб из движения. Какой-нибудь мэнархист, например, или даже психованная радикальная феминистка с ненавистью к трансам. Не то чтобы тот Гай Фокс сильно отличался по внешнему виду от меня.

Она пожала плечами.

— У всех есть враги, да? Не знаю, просто… В смысле, тело в морге, да? У него не было операции. Вот я и удивилась, что СМИ об этом промолчали.

— Да…

Я повернулась уходить, и она крикнула вслед:

— Эй, Дылда!

— Мэгги, — сказала я через плечо.

— Что будешь делать, если найдешь парня, который это сделал?

— С чего ты взяла, что это парень? — развернулась я к ней.

— Женщины такого не делают, — ответила девчонка. У нее были усы из мороженого, как у ребенка. — Но что будешь делать?

Я пожала плечами. Если честно, я даже не знала. Все зависело от того, зачем это сделал Гай Фокс.

Ту ночь я провела онлайн, переключаясь между работой — я занималась вебом для HotQUILT.com; Горячие Геи Неопределившиеся Интерсекс Лесбийские Трансы точка ком — и разными видюшками и снимками демонстранции. Их СМИ и наши. Для озабоченных безопасностью анархисты чертовски много постят на Фейсбуке. Найти Гая Фокса в толпе было как искать определенную соломинку в стоге сена, но Коннера я нашла, как и его приятеля. Кто-то даже отметил его на одной из фоток. Джереми Сальц. И более того, он был френдом Робина (у Робина было где-то 2000 френдов на Фейсбуке). Я зашла на его страничку и обнаружила, что Джереми был достаточно туп, чтобы выложить на Фейсбуке свой телефон.

Я позвонила и он ответил. Но когда Джереми сказал «Алло», я испугалась, занервничала и выдала:

— Кто убил Коннера Кирнана? Наемник? Его родители? Ты знал, что он был трансом?

— Кто это, блин? — потребовал он. Голос его сорвался.

— Я ищу того, кто убил Коннера Кирнана.

— Это ты расспрашивала про меня, да? — сказал он. — Высокая чика. Блин-блин-блин, — на заднем фоне раздался шум. Уличный трафик, машины. Затем он снова заговорил: — Почему тебя это так волнует?

— А тебя почему нет? — спросила я. — Я не коп. Я… свидетель.

— Меня волнует. Я просто… как мне понять, что ты не, эээ… убийца?

— А убийца звонил Коннеру рань…

Он выпалил:

— Я этого не говорил.

— Так значит, да. — он утвердительно хрюкнул. Хорошо, что Джереми вчера не арестовали. Я не знала, сколько он знает о движении, о наших планах на грядущие демонстрации и другие акции, но в покер он играть не умел.

— Коннер волновался. Хз. Мы во всякое влезали, я… — потом он вспомнил, что все еще не знает, кто я, и заткнулся. Но трубку не повесил. Милый вежливый мальчик. Наверное, Джереми вообще нечасто звонили. — Слушай, мы во многом участвовали. Кое с чего прилетела ответка. Не звони больше, я выкину мобилу в залив. Я уезжаю из города. Может, из штата. Не ищи меня.

— В Портленд поедешь? — все любят Портленд.

— Да… ай, твою мать! — тут Джереми повесил.

Я мало узнала, но подтвердилось то, что я уже подозревала. Левым анархистам, несмотря на все великие прожекты, эксперименты в свободе и жажду раздолбать все — нам трындец, если участвуют такие как Джереми. Государству едва ли надо нас подавлять. Мы и так предадимся самоуничтожению или будем сдавать друг друга, и скорее рано, чем поздно.

Когда с ночной смены из копировального центра вернулся Робин, я спросила, что он знает про Джереми. «Твой френд с Фейсбука», — пришлось напомнить мне. Потом пришлось сузить круг: вонючий уличный пацан. Местный. Блондин, канадка. Ты с ним на трех фотках. И оба держите гигантскую куклу Митта Ромни из папье-маше, у которой изо рта льется кровь из папье-маше.

— А, он! — сказал Робин между ложками чечевицы. — Думаешь, это он? Он убил Коннера Кирнана? У нас сегодня бдения, кстати, если тебе это все так интересно.

— Нет, это не он, но он был рядом с Коннером, когда это случилось.

— То есть он может быть в этом замешан.

— Я, между прочим, тоже была рядом с Коннером!

Робин долго не отводил с меня взгляда.

— Ну, он демократ, — когда он сказал «демократ», скривил губу. — Оба. Они были активистами-пропагандонами, говорили уличным ребятам регистрироваться для голосования, — мы ненавидели декократов. Они были просто запасной командой капитализма. Нет ничего хуже приодетых некоммерческих типов с кофе, что появляются и собирают имена для петиций, которые не попадают никуда, кроме АНБ, раздают стикеры на бамперы и памфлеты, впадают в краснолицый гнев от имени «Народа», а в итоге убирают нас с улиц ждать дня выборов и Мессии, который никогда не придет. Одна из главных стратегических причин, по которой мы блоком разносили витрины — чтобы демократы держались подальше. Мы не хотели быть в обычной политике. Демократы ненавидели наши проявления ненасилия. Это им слишком напоминало телерепортажи об их собственных зарубежных войнах и оккупациях.

— Р он был демократом, значит, мог быть и кротом копов, — сказал Робин.

— И кто-то убил его, чтобы заткнуть? Это анархист? Или копы?

Робин пожал плечами, уклончиво. Его устраивала любая теория. Я потеряла аппетит и взяла сигареты и ноутбук на крышу. Отсюда Окленд казался мирным. Бунты быстро подчищали, тем более здесь и так столько фанеры на окнах заброшенных домов и выгоревших витринах, что еще парочка ничего не меняла. Снова к компьютеру. Снова к видеозаписям. Всюду бегают парни в комиксовых масках Гая Фокса. Революция по заказу Warner Bros.! Для людей, которые ненавидят гегемонию корпораций, мы слишком хорошо знаем, как помочь подзаработать производителям худи и ботинок. И тут я вспомнила кое-что об убийце — ботинки не те. Еще в 2007, в Канаде, кучка провокаторов от квебекской полиции оделась как Черный блок и дала себя «арестовать» за бросание камнями. Подставу выдали ботинки.

Но мой Гай Фокс не носил ни грязные Док Мартены, ни поношенные «гады», ни обувь полицейских. Он — нет, она! — носила кое-что другое. И вообще весь ее прикид был тот еще. Недешевая ветровка вместо худи. Модные сабо. По дороге к Коннеру она переступила прямо через меня. Было темно, не считая мерцания пламени и широких всполохов красного и белого от сирен, но я все видела четко. Бренд среднего класса, может, Patagonia или Billabong. Мне следует знать. Я ведь тоже средний класс. Родилась и выросла в округе Оранж. Колледж в Смите. Вернулась в Калифорнию, потому что ненавидела холодную погоду и соскучилась по настоящим апельсинам. И только потом политика. Бесплатные апельсины для всех.

Итак, почему женщина? Вот и пролетела та девчонка со своим «Женщины такого не делают». Радфем? — не те ботинки. Брошенная бывшая, может, разочарованная, что он оказался трансом? Женщина-коп? Тут я вспомнила Перез. Гай Фокс был достаточно высоким, чтобы показаться парнем — но так и я высокая. И даже в хаосе потасовки трудно плыть против течения. Гай Фокс направлялся к заграждению полиции. Перез наверняка притворилась, что бьет ее, а потом пропустила заниматься своим делом. В моей теории все еще были дырки — движение конкретного красти-панка в бунте отследить сложнее, чем разглядеть конкретную каплю в ливне. Итак, Перез…