Венеция. Прекрасный город

Это называлось «машина». Здесь строились военные галеры. Относительно мирные «круглые» корабли, парусные, а не гребные, также строились здесь. Ключ к эффективности заключался в разделении труда и специализации; здесь трудились корабельные плотники и конопатчики, канатчики и кузнецы, пильщики и изготовители весел. За десять дней здесь могли построить и оснастить тридцать галер. Когда в 1574 году Арсенал посетил французский король, галеру построили и спустили на воду за два часа, пока он обедал. Весь процесс сложного производственного взаимодействия напоминает само Венецианское государство. Все в нем – лишь часть целого.

Данте посетил Арсенал в начале XIV века и дал его описание в двадцать первой песни «Ада»:

И, как в венецианском Арсенале,Кипит зимой тягучая смола…

…

Кто чинит нос, а кто корму клепает;Кто трудится, чтоб сделать новый струг;Кто снасти вьет, кто паруса латает…[10]

Не случайно Данте поместил это видение в восьмой круг ада, где отбывают вечное наказание продажные чиновники. Вопиющая коррупция стала настоящей проблемой для венецианского правительства.

В конце концов, Арсенал потерял передовые позиции. В XVII веке с развитием ремесленных технологий он устарел.

Он продолжал строить галеры, когда галеры были уже не нужны. Он сделался неэффективным, рабочим недоплачивали, и качество их работы снизилось. Однако Арсенал окончательно не закрывали вплоть до 1960 года, когда одиннадцать тысяч семей были выселены из этого древнего района. Сейчас фабрики и производственные линии используются для различных выставок в рамках многочисленных фестивалей, проходящих в Венеции. Что символично – такова природа этого города.

Венецианская армия на суше была так же эффективна, как венецианский флот на море. К середине XV столетия Венеция держала регулярную армию в двадцать тысяч солдат, не считая ополчения, готового к призыву в случае опасности. К началу следующего столетия это число удвоилось. Армия была смешанная. Венецианские инженеры славились навыками обращения с осадным вооружением, но считалось, что из венецианцев не выходит хороших солдат. Поэтому город больше полагался на наемников. Его солдаты были родом из Далмации, Греции, Германии и Гаскони; среди них были легкие кавалеристы из Албании и кирасиры из других частей Италии. В битве при Бути в 1498 году нескольких венецианских артиллеристов захватили в плен, им и отрезали руки; некоторые из этих несчастных оказались из Англии и Голландии.

Создание сухопутной империи в начале XV века послужило непосредственной причиной создания постоянной армии. Но такая армия создавала проблемы для вождей города. Армия могла оказаться на улицах, могла создать угрозу континентальным владениям. Вот почему генералом или полководцем ни разу не назначили венецианца. Администрация города боялась военного переворота. Венецианским патрициям не разрешалось командовать больше чем двадцатью пятью людьми сразу. Это защищало от внутренних распрей. Неизменно выбирался командир-иностранец, но и он выполнял свои обязанности под неусыпным присмотром двух старших патрициев, участвовавших с ним во всех походах. Это была не идеальная организация, особенно в огне сражения, но она хорошо служила венецианским интересам.

Иностранные генералы назывались condottieri, от итальянского слова, означающего контракт. Они служили по контракту. Но при этом они были искателями приключений, а иногда и разбойниками, которые очень подходят для театра Венеции. Они стремились соответствовать образу классического римского военачальника, жестокого на войне и любезного в мирной жизни; они полагали себя столь же мудрыми, сколь храбрыми, и столь же благородными, сколь рассудительными. Им хорошо платили. Венеция была известна как щедрый и аккуратный наниматель. Кондотьеры получали богато украшенные дома вдоль Большого канала и обширные владения на материке. Они казались незаменимыми для государства, но кое-кто подвергал сомнению мудрость их найма. Ведь их можно перекупить, предложив больший куш, а кроме того, иногда они становились безответственными или чрезмерно независимыми. Некогда Макиавелли винил в закате Венеции использование наемников и кондотьеров. Если венецианцы не отличаются в военном деле, скоро их не хватит и на мирные дела. Сэр Генри Уоттон в начале XVII столетия комментировал: «Из-за развращенности их юношей и осторожности их стариков, из-за долгой привычки к праздности и неприязни к оружию и, как следствие, неумения с ним обращаться, Венецианское государство пребывает в печальном упадке». Впрочем, упадок Венеции пророчили всегда, даже в высшей точке ее могущества.

VI

Город вне времени

Глава 19

Колокола и гондолы

Венецианцам требовалось контролировать время так же, как они контролировали все остальные аспекты жизни своего замкнутого мирка. Чтобы скоординировать деятельность населения, в определенные моменты в течение дня звонили колокола. На колокольне на площади Святого Марка была система из пяти колоколов: колокол по имени Marangona отмечал начало и конец рабочего дня, Nona и Mezza terza отбивали часы, Trottiera призывал патрициев голосовать на различных собраниях, а Maleficio в более поздние времена собирал зрителей на публичные казни. Колокола были формой социального контроля, они создавали области запретного времени. В 1310 году вышел эдикт, провозгласивший: «Никому ни по какой надобности без специального разрешения не выходить на улицу после третьего ночного колокола».

Как в частной, так и в общественной жизни города сигнал к каждой новой фазе подавался звоном колоколов; народ призывали просыпаться, умываться, молиться, есть и спать. Это еще один показатель патернализма или авторитарности венецианского общества. А поскольку колокола подсознательно ассоциируются с религией, это приводит к тому, что сама жизнь становится сакральной. Колокола были символом и количественным, и качественным.

Время в городе словно смещается. Приметы разных времен встречаются вместе, и разные времена изменяют друг друга. В Венеции нет настоящего, хронологического времени; его отменили другие силы. В самом деле, случается, что время будто останавливается; входишь в какой-нибудь двор, залитый солнечным светом, и со всех сторон встает прошлое. Это не обязательно личное впечатление. Народ Венеции верил, что ее организации вечны. Работая над общественными памятниками города, венецианцы постоянно имели дело со множеством слоев и уровней времени, с заимствованиями и адаптацией более ранних культур. Для них не было архитектуры настоящего – только прошлого и настоящего, сплавленных воедино. Город давал возможность приезжим увидеть, как история буквально пропитывает все.

В этом городе совсем иное ощущение времени, и любой, побывавший в Венеции, может это засвидетельствовать. В Венеции невозможно спешить; невозможно наверстывать упущенное время. Нет другого транспорта, кроме водного, и даже для быстрой ходьбы пешком имеется немало препятствий. Этот город замедляет человека – еще одна причина чувства зачарованности, сна, которое он навевает. Хочется бродить по городу и заблудиться. Официальный отсчет времени здесь также отличается от общепринятого. Началом следующего дня считается час, когда пробьет вечерний Ангелюс, колокол, призывающий к молитве «Ангел Господень», то есть шесть часов вечера. Таким образом, половина седьмого вечера в Сочельник, с точки зрения венецианцев, – уже Рождество. Эта система действовала вплоть до наполеоновского завоевания.

Преемственность городской администрации внушила его обитателям другое чувство времени, склонность мерить его веками, а не десятилетиями. Венеция измеряла себя историческим, а не хронологическим временем. Столетия заперты на острове, как и раньше; они заточены в лабиринте улочек.

На материке у времени достаточно пространства, чтобы распространяться, уплощаясь и утончаясь. В Венеции оно отражается и повторяется. Шон О’Фаолейн описывает его как «проекцию шопенгауэровской воли, вневременную сущность».

Возможно, правильнее будет сказать, что имеет место неразрывность времени. Венецианец XVI века  (а может быть, и более раннего) без затруднений нашел бы дорогу на улицах современного города. Немногие города мира могут похвастаться подобным. Церкви и рынки все на тех же местах. Паромы пересекают Большой канал, связывая те же причалы, что и пятьсот лет назад. Отмечаются те же религиозные праздники. Венеция демонстрирует непрерывность времени полнее других городов мира. Это стало целью ее существования. Это успокаивает, поскольку олицетворяет постоянство и стабильность в переменчивом мире. Именно поэтому ее выживание столь важно для различных заинтересованных групп в Англии и Америке. Некоторые городские виды XVI столетия работы Карпаччо и других художников можно узнать в современном городе. Знаменитый пейзаж кисти Каналетто изображает двор каменотеса на берегу Большого канала, там, где сейчас возведен мост Академии. На картине, ориентируясь на сampo Сан-Видал и церковь Санта-Мария делла Карита, можно узнать существующие дома, мостик и маленький канал. Картина датирована 1727 годом – это место остается неизменным почти три столетия.

Самый явный знак неизменности – и самый знаменитый. Гондолы курсируют по каналам города тысячу лет с минимальными изменениями конструкции и вида. В XVII столетии Джон Ивлин описывал их так: «Очень длинные и узкие, нос и корма из стали… Некоторые украшены резьбой, другие крыты бархатом, обычно черным… Гребец стоит во весь рост на самом краю лодки, нагибаясь вперед, как если бы бросался в море, и одним веслом с невероятной ловкостью гребет и поворачивает».

Гондолы впервые упоминаются в документе конца XI столетия, но, должно быть, к тому моменту они существовали несколько десятков лет. Слово допускает много вариантов происхождения, к примеру, от латинского cymbula или от греческого kuntelas (оба слова означают – лодочка, челнок). Прототип самой лодки находили на Мальте, в Турции и, что совершенно невероятно, в Авиньоне. Характерную форму, и по сей день не устаревшую, она приобретала постепенно. Первоначально она была короче и шире, чем сейчас, с кабинкой посредине, зачастую закрытой шторами или занавесками. Это был вид транспорта, используемый патрициями города, которые могли держать на жалованье в своем хозяйстве много гондольеров.

К XVII веку felzi (кабины гондол) сделались местом интриг и тайных свиданий, добавив в легенду о Венеции то, что это город запретных удовольствий. В 1930-е годы кабины убрали. Было еще одно видоизменение. В середине XVIII столетия левый борт гондолы сделали на двадцать четыре сантиметра выше правого; это усовершенствование повысило скорость и маневренность лодок. Гондола плыла сквозь столетия, удлиняясь и истончаясь, чтобы вмещать все больше туристов. Она по-прежнему остается лодкой для удовольствий, но больше не для удовольствий немногих избранных.

В XVI веке в Венеции было десять тысяч гондол, многие украшали резьба и орнамент. Богатые венецианцы соперничали друг с другом в пышности – не так уж часто им предоставлялась возможность для публичной демонстрации своих трат. Разумеется, это вызывало сопротивление венецианского государства, стремившегося ограничить любой индивидуализм в пользу коллективизма. Поэтому декретом 1562 года украшательство было запрещено. Так гондолы стали черными. Даже при том, что венецианцы не испытывают неприязни к черному цвету, гондолы с тех пор постоянно называют плавучими гробами. Перси Биши Шелли сравнивал их с бабочками, вырвавшимися из куколки гроба. Джеймс Фенимор Купер уподоблял гондолы катафалку. Рихарду Вагнеру, напуганному эпидемией холеры, приходилось делать над собой усилие, чтобы ступить в гондолу. Гете назвал гондолы вместительными похоронными дрогами. А Байрон писал:

И мнится, лодка с гробом проплывает.Кто в нем, что в нем – кто ведает, кто знает?[11]

Байрон описывает любовь, которая могла бы  (или не могла бы) совершиться в уединенной кабинке гондолы. Гондольер, проникающий во внутренние каналы города, наделялся и фаллическим смыслом, таким образом, смерть и секс в Венеции соединились еще раз. Генри Джеймс писал о своих впечатлениях от поездки на гондоле: «Каждое смутное узнавание и каждая непонятная задержка вызывает новое биение чувства, будто ты плывешь навстречу своей судьбе…» Поездка на гондоле может пробуждать очень сильные инстинкты.

Ferro (металлический клюв на носу) имеет запутанную историю. Некоторые полагают, что его шесть зубцов обозначают шесть sestieri города. Также считается, что эта деталь – копия клюва римской галеры; учитывая пристрастие венецианцев к копиям антиков, этому можно верить.

Гондольеры – самые знаменитые из сыновей города. Их униформа – соломенная шляпа с лентой, полосатая футболка, красный или синий шейный платок, темные брюки – на самом деле установилась только в 1920-е годы. Но их braggadocio (хвастовство, бахвальство) имеет очень давнюю традицию. Кажется, они наслаждаются звуком собственного голоса – на суше и на воде. Они кричат; они орут; они поют. Но когда они замолкают и остается только звук скользящей по воде гондолы, воцаряется глубокий покой Венеции.

Гондольеров прославляли в песнях и балладах с XVI века. Их превозносили за благоразумие. Когда гондолы использовались как место любовных свиданий, гондольеры не выдавали клиентов; если гондольер доносил на даму ее мужу, его могли утопить его же коллеги. Гондольерам доверяли доставлять любовные письма. Иностранные гости часто осуждали их за сквернословие, жульничество и сводничество, но это с лихвой компенсировали восхваления соотечественников. К примеру, в комедиях Гольдони они выступают положительными героями. Вот типичный эпизод из пьесы «Честная девушка»: «Два гондольера прибыли одновременно с противоположных сторон… Каждый настаивает, что другой должен уступить ему путь, сдав назад». И далее следует обмен угрозами и оскорблениями, в прежние времена известный каждому путешественнику по Венеции. Но их вспыльчивость была частью атмосферы города. Они воплощали волю к жизни и выживанию в водной стихии.

Крики и песни гондольеров без конца записывались. Рёскин в «Камнях Венеции» первое приложение назвал «Крик гондольера». Так можно бы назвать оперу. Premi!  (Проходи справа!) Stali!  (Проходи слева!) Sciar!  (Остановка!) Гондольеры любили перекликаться над водой, хотя сейчас их морское остроумие выглядит так же театрально, как пение Osolemio или Torna a Sorrento. В городе они по-прежнему могучая и подчас разрушительная сила, но теперь они по большей части превратились в отраду туристов. В более широком смысле – они стали частью сознательного маньеризма современной венецианской жизни, в своих костюмах, почти карнавальных. Говорят, ни один венецианец в жизни не сядет в гондолу, разве что за исключением тех, что используются как паромы, соединяющие два берега.

Сейчас в городе работает только четыре сотни гондол. В год строится лишь четыре. Лодка не может служить вечно. После двадцати лет службы деревянная конструкция коробится и расшатывается. Тогда ее доставляют на остров Мурано, где дерево идет в огонь стекольного производства. Она становится частью другой городской промышленности, ее энергия преобразуется в венецианское стекло.

Глава 20

Правосудие

У одного из трех открытых внешних углов Дворца дожей находится скульптура, представляющая суд Соломона. У западного фасада дворца стоит фигура Правосудия с поднятым мечом в руке; здесь же написано слово Venecia. Венеция и Правосудие объединены в вечный образ с надписью: «Сильна и справедлива я на троне, ногами попираю неистовство морей». Над Порта делла Карта, в том же комплексе общественных зданий, находится изображение Венеции в образе девы на троне и Правосудия с мечом и весами в руках. Венчающие дворец фигуры также представляют Правосудие. Венецианское правосудие – один из основных мифов Венеции. Оно считается древним. Оно считается вдохновленным богами. Оно считается, в своей идеальной форме, юридическим спасением человечества.

Фактическая сущность венецианских законов менее чудесна, но, пожалуй, более интересна. Как и остальные аспекты Венецианского государства, они имеют смешанное происхождение. В их основе лежат элементы римского права и византийского законодательства. Другие элементы были взяты из ломбардских и франкских сводов законов. Не имея твердого территориального фундамента, Венеция была вынуждена заимствовать и адаптировать традиции других народов. Можно сказать, что венецианцы создали пеструю систему, смешивающую разные правовые принципы, гибкую и приспосабливающуюся к любым обстоятельствам. Венецианские законы были прежде всего эффективны. Нация, чья жизнь целиком проходит на море, в первую очередь должна позаботиться о своем спасении.

Первый свод законов был опубликован в конце XII века, а в следующем столетии законы были собраны на страницах пяти огромных книг. Большинство законодательных актов, как и следовало ожидать в городе купцов, касались вопросов собственности и имущества. Коммерческое законодательство было самым объемным. Эти пять книг воплотили меркантильное отношение к законам. Несмотря на уважение к обычному понятию правосудия, венецианская практика была в основном эмпирической и прагматичной. Законы зачастую представляли собой лишь подтверждение того, что уже случилось на практике. Обычное право, неписаное и подчас анекдотическое, имело исключительное значение. Провозглашалось даже, что обычай может перевешивать писаный закон. В какой-то мере это свидетельство купеческого духа, не доверяющего юридическим придиркам и уверткам. Правонарушитель должен заплатить за оскорбление Бога и неуважение к городу. Вот что важно.

Принято считать, что венецианцы больше любят говорить, чем делать. Во всяком случае, ни один другой город-государство не выпустил столько законодательных актов. Содержание этих законов зачастую было путаным, непоследовательным и противоречивым. Они принимались и не вводились в действие. Они выпускались и перевыпускались, в то время как точно такие же законы имелись в действующем кодексе. Вожди Венеции издавали очень много законов. В подборе юридических формулировок был элемент фантазии или недостаточной соотнесенности с реальностью. Иногда на Большом совете вспоминали  (или думали, что вспоминают) какой-то конкретный закон. Когда выяснялось, что на самом деле его не существует, его разрабатывали и вводили. Говорили: «Семи дней достаточно, чтобы венецианский закон стал непонятным».

Una leze venezianaDura una settimana[12].

Законы, ограничивающие потребление предметов роскоши, особенно сильно вторгались в ту область общественной жизни, где контроль невозможен. Поэтому их игнорировали. Тем не менее они являются самым экстравагантным показателем того, сколь далеко заходило Венецианское государство в попытках влиять на общественную жизнь. Если город, как утверждалось, был большой семьей, то она имела жестко патерналистский характер. В 1562 году вышел указ, согласно которому «в каждой мясной трапезе можно готовить не более одного жаркого и одного вида вареного мяса. Нельзя подавать на стол более трех сортов мяса или птицы…» Частично этот акт предназначался для обуздания моды на большие семейные вечеринки, где собиралась вся родня; такие вечеринки рассматривались как угроза государству. По этой причине особое внимание законодательства было направлено на праздники и банкеты, собиравшие большое количество народа. На обедах, где присутствовало больше двадцати гостей, были запрещены устрицы. Имелись правила относительно количества кондитерских изделий и фруктов, которые можно подавать; запрещались блюда из павлинов и фазанов. Рабов, прислуживавших на таких пиршествах, склоняли шпионить за хозяевами. Поваров обязывали заранее сообщать властям, какую еду им приказывали готовить.

Законодательно пытались остановить тенденцию к чрезмерной пышности; столкновения с экстравагантностью богатых могли растревожить простой народ. В Венеции любой ценой старались избежать внутренних раздоров. Возможно, в этом причина общего пренебрежения законодательными ограничениями роскоши; на них смотрели как на жест для успокоения населения, а не серьезную попытку насадить закон.

Однако для введения этих законов были и другие основания – духовные. Проявления жадности и суетности могли вызвать гнев Всевышнего. Потерпев поражение на суше или на море, венецианцы часто винили в этом моральную развращенность некоторых сограждан. Разумеется, это было обычно для Средневековья и начала Нового времени, но особенно остро и сильно воспринималось в городе, полагавшем себя избранным Богом.

Строжайшие ограничения налагались на одежду. Никто, ни мужчина, ни женщина, не мог обладать более чем двумя меховыми плащами. В 1696 году всем запретили носить кружевные воротники и манжеты; запрещалась одежда из парчи и шелка; разрешалось носить не больше двух колец. Трое патрициев были назначены чиновниками полиции роскоши, чтобы проводить в жизнь установления. Насколько успешны были их попытки обуздать излишества и расточительность, неизвестно.

Применение венецианских законов в теории было беспристрастным. Со всеми, кто владел собственностью, будь то патриций, гражданин или ремесленник, обходились одинаково. Патриций не мог просить или ожидать привилегий. Кроме того, существовала система подачи апелляций, основанная на принципах справедливости. Ходатайства можно было направлять дожу. Венецианская поговорка гласила: pane in piazza e giustizia in Palazzo (хлеб на площади и правосудие во дворце). Венецианское правосудие имело репутацию строгого, иногда варварски строгого, но и беспристрастного. Государство предоставляло адвоката тому, кто был слишком беден, чтобы нанять его. Даже рабы в Венеции имели возможность обратиться в суд и получить возмещение за свои обиды. В мае 1372 года венецианский ремесленник Антонио Авонал и дубильщик Джакобелло коротали время, покалывая длинной спицей рабов, проходящих мимо к вечерней службе в соборе Святого Марка; их схватили и предали суду. Авонал был приговорен к трем, а Джакобелло – к двум месяцам тюрьмы.

Уникально для Италии было и то, что суды велись на местном языке. Судебные записи наполнены голосами простых венецианцев, которые спорят, защищаются, жалуются на соседей, нанимателя или слуг. Арбитражные суды походили на семейные. Венецианская жизнь была почти непрерывной тяжбой. В сущности, сильная традиция шумных и скандальных судов способствовала стабильности в Венеции на всем протяжении ее истории. Поэтому народ Венеции славился законопослушностью. Те, кто правил, и те, кем правили, знали, что отстаивают общие интересы. Считается, что Святой Бернард Клервоский сказал дожу Кристофоро Моро, что «республика продлится столько же, сколько будет жить обычай вершить правосудие».

Итак, интригующее зрелище практического успеха для каждого конкретного случая или путаное юридическое теоретизирование? Законы создавались, отменялись, игнорировались, им препятствовали, им не подчинялись. Законов было так много, что всех никто не помнил. Судьи-патриции не получали юридического образования, не считая того, чему могли научиться посредством наблюдений. Они были политиками, а судебной деятельностью занимались относительно недолгий срок. Поэтому они полагались на подсказки совести и здравый смысл. В какой-то мере они были дилетантами. Разумеется, случались неизбежные злоупотребления властью и законом; разумеется, имели место подкуп и шантаж. Такова жизнь. Однако прагматичная работа юридической системы, основанной на традиции, преобладала. Узы равенства перед законом объединяли город. Так проявлялся венецианский характер.

Глава 21

Против турок

Когда летом 1380 года солнце Генуи закатилось, из-за восточного горизонта поднялся новый враг – турки-османы. Венецианцы недооценивали опасность со стороны империи Османов; они считали, что та привязана к суше и не может создать угрозу на море. Но потом воды Леванта заполнили турецкие пираты и справиться с ними не удалось. Постепенное расширение Османской империи означало, что венецианские торговые пути тоже со временем окажутся в окружении. Османское наступление угрожало венецианским колониям на Кипре, Крите и Корфу; эти острова требовали постоянной защиты как крепостями, так и флотом. Две империи впервые столкнулись в 1416 году в водах близ Галлиполи, где после долгого сражения венецианский флот разбил турок. Венецианский адмирал писал о своих противниках, что они сражались как драконы; их морские навыки больше нельзя было недооценивать. Доказательством тому стало взятие турецкими войсками Константинополя в 1453 году. После венецианского разграбления в 1204 году Константинополь захирел, его защитники не могли ничего противопоставить подавляющим силам турок. Теперь династия Османов стучалась в двери Европы. Константинополь, навсегда ставший Стамбулом, сделался главной силой в регионе.

Перед венецианцами стояла новая задача. Для них было бы предпочтительно превратить потенциального врага в покупателя. Папа мог разражаться громами и молниями в адрес неверных, но венецианцы смотрели на них как на клиентов. На следующий год после падения Константинополя ко двору султана Мехмеда II Завоевателя был прислан венецианский посол с заверениями, что венецианский народ желает жить в мире и дружбе с императором турок. Иными словами, желает заработать на нем деньги. Венецианцы получили свободу торговли во всех частях Османской империи, а в Стамбуле была основана новая колония венецианских купцов.

Такие отношения существовали недолго. Мехмед повысил пошлины для венецианских судов и вступил в переговоры с купцами из Флоренции. В 1462 году турки захватили венецианскую колонию Аргос. Между империями началась война. Численное превосходство давало туркам преимущество на суше, в то время как Венеция сохраняла традиционное господство на море. Венецианцы могли надеяться на такие условия перемирия, по которым сохранили бы свои концессии. Но флот Мехмеда оказался грознее, чем они рассчитывали. После тяжелых боев венецианский флот был выбит из Эгейского моря. Оно перестало быть Латинским морем. Турки оккупировали остров Негропонте, которым Венеция владела двести пятьдесят лет. Еще турки завоевали соответствующий регион Черного моря, превратив его тем самым в Стамбульское море. Венецианцы были вынуждены обороняться, арьергардные бои шли гораздо ближе к их дому, в Албании и Далмации.

Флорентийцы подсказали Папе, что всем будет лучше, если турки и венецианцы будут драться между собой до полного изнеможения. Венеция изнемогла первой. В 1479 году, через семнадцать лет после начала боевых действий, Венеция была вынуждена просить мира. Она сохранила Крит и Корфу. Столицу Корфу сир Шарль Напьер в начале XIX столетия описывал как «город, отягощенный всеми пороками и мерзостями Венеции», но настоящее могущество Венеции в Леванте было подорвано навсегда. Теперь Эгейское и Средиземное моря контролировали турки. Великий визирь турецкого двора сказал венецианским представителям, приехавшим просить мира: «Можете сказать своему дожу, что он больше не венчается с морем. Теперь наша очередь». Джироламо Приули, который вел дневник в то время, писал о соотечественниках, что «столкнувшись с турецкой угрозой, они оказались в худшем положении, чем рабы». Это, конечно, гипербола, но она отражает безутешное настроение народа. В сущности, в этот момент венецианские амбиции на Востоке закончились. Теперь взгляд города был обращен к материковой Италии.

Равновесие в Северной Италии не могло продолжаться долго. Здесь множились союзы и лиги, составляемые местными мелкими властителями, слишком слабыми, чтобы иметь дело с соседями в одиночку. Мир, к которому стремилась Венеция, можно было защитить только мечом. Пока она оставалась империей, о передышке не могло быть и речи. Другие города опасались, что аппетиты Венеции беспредельны и что она намеревается покорить всю Италию к северу от Апеннин. Республиканский альянс Венеции и Флоренции раскололся. Раздавались бесконечные тирады, клеймящие алчность и двуличие города. Миланский герцог Галеаццо Сфорца заявил венецианскому представителю на конгрессе в 1466 году: «Вы нарушаете мир и домогаетесь такого же положения, как у других. Если бы вы знали, как вас ненавидит весь мир, у вас волосы встали бы дыбом». Макиавелли констатировал, что вожди Венеции «не имели уважения к Церкви; Италия была для них недостаточно велика, и они верили, что могут создать монархическое государство, подобное Риму».

Мир вокруг Венеции менялся. Подъем крупных национальных государств, особенно Испании, Франции и Португалии, изменил условия мировой торговли. Мощь Турецкой империи и интервенция Франции и Испании в материковую Италию создали дополнительные трудности для Светлейшего города. Когда французский король Карл VIII в 1494 году вторгся в Италию, это ознаменовало для нее начало беспокойного столетия. Его неудачная попытка овладеть Неаполитанским королевством не отпугнула другие крупные державы Европы. Максимилиан Габсбург и Фердинанд Испанский горели желанием воспользоваться богатством городов Северной Италии. Их государства обладали большими армиями, широко использующими новейшие технологии: порох и осадные орудия. Города-государства Италии не были готовы к новому характеру военных действий. Милан и Неаполь попали под иностранный контроль. А в конце 1508 года крупнейшие мировые лидеры обратили взоры на Венецию. Франция, Испания и Габсбурги объединили силы с Папой Римским и создали Камбрейскую лигу с единственной целью – захватить континентальные владения города. Французский представитель осудил венецианцев как «торговцев человеческой кровью» и «предателей христианской веры». Германский император обещал заставить замолчать каждого венецианца, «жаждущего владений».

Союзники добились исключительного успеха. Наемные венецианские войска были полностью разгромлены французской армией в битве у деревни Аньяделло близ реки По и в беспорядке отступили к лагуне. Города, прежде оккупированные Венецией, сдавались новым завоевателям без боя. В течение пятнадцати дней весной 1509 года Венеция потеряла все континентальные владения. Реакция венецианцев, по всем описаниям, была панической. Граждане бродили по улицам города, плача и стеная. Кричали, что все потеряно. Ползли слухи, что враги изгонят народ Венеции из города и заставят скитаться по земле, как евреев. «Если бы город не был окружен водой, – писал Макиавелли, – мы увидели бы его конец». Дож, согласно некоему современнику, ничего не говорил и «был похож на покойника». Дож, о котором идет речь, Леонардо Лоредано, запечатлен на портрете Беллини, который сейчас можно увидеть в лондонской Национальной галерее; там он исполнен славы и спокойствия.

Тогда многие верили, что Бог наказывает Венецию за многочисленные беззакония, включая содомию и вычурную одежду. Женские монастыри превратились в бордели. Богачи жили в гордыне и роскоши. Все это не могло понравиться небесам. Поэтому, как прямое следствие войны, дож и Сенат ввели законы, ограничивающие роскошь, чтобы обуздать излишества богатых и в надежде помирить свой город с Богом. Мужчинам было запрещено выставлять напоказ физическую привлекательность. Монашек заперли в монастырях. Ношение драгоценностей было строго ограничено. Все это было необходимо, согласно дневнику современника, «чтобы со всем возможным рвением и тщательностью подражать нашим предкам». Такое почитание предков имело особое измерение. Кое-кто в городе верил, что венецианцам надо оставаться морским народом, которым они были с самого начала, а рискованные предприятия на континентальных территориях представляют собой величайшую и, возможно, фатальную ошибку.

После битвы при Аньяделло возникла угроза неминуемой осады города имперскими войсками; запасали зерно и продукты, строили импровизированные склады. Дож послал эмиссаров ко двору Максимилиана с предложением передать под имперский контроль континентальные владения города. Он даже отправил послов к туркам, прося помощи против войск империи. Призыв на помощь неверных против своих собратьев по вере показывает, в каком отчаянии были венецианские вожди. Впрочем, настоящая религия венецианцев состояла в поклонении самой Венеции.

Однако когда первоначальный страх прошел, город вновь собрался. Возродился его племенной инстинкт. Он продемонстрировал единство, которым славился в XVI веке. Правящий класс сплотился в монолитную общность. Богатые граждане вкладывали состояния в оборону города. Беднота осталась верной ему. Государство в который раз показало себя. В рядах врагов можно было посеять разногласия. Некоторые из городов на материке, попав под власть Франции или империи, поняли, что им больше нравится мягкое венецианское правление. При активной поддержке жителей города Венеция вернула себе Падую. Венецианцы одерживали победы и на поле боя, и к началу 1517 года они возвратили почти всю свою континентальную территорию. Они не теряли ее вплоть до прихода Наполеона. Кроме того, было достигнуто соглашение с Папой по вопросам церковной власти; как гласит наставление венецианского кардинала, пока следует «делать то, чего он пожелает, а потом, со временем, делайте, что хотите». С присущим ему двуличием и двусмысленностью Совет десяти тайно объявил условия соглашения недействительными на том основании, что они были получены под давлением силы. Венеция опять утвердила себя в мире.

Она утратила много важных территорий в Леванте и не только, но отнюдь не все было потеряно. Она приобрела Кипр и принялась за систематическое разграбление его сельскохозяйственных богатств; кроме того, она сохранила контроль над городами в районе реки По. Зерно из Римини и Равенны также было ей необходимо для выживания. Теперь «выживание» стало ключевым понятием. После Камбрейской лиги Венеция не могла сохранить доминирующие позиции на полуострове. Ее окружало слишком много врагов, и они были слишком опасны. Об агрессивной экспансии больше не могло быть и речи. Вместо этого венецианские патриции, если предоставлялась возможность, продолжали прикупать участки новой территории.

Скоро оформилась четкая тенденция менять превратности торговли на безопасность землевладения. Земля была хорошим вложением капитала в мире с постоянно увеличивающимся населением и растущими ценами на еду. Предпринимались согласованные усилия, чтобы увеличить ее продуктивность. Тем не менее это представляло собой своеобразную форму ухода от мира. В процессе чего венецианцы сформировали новое племя – поместное дворянство.

Для государства же в целом лучше всего было тщательнейшим образом соблюдать нейтралитет, и, натравливая одну военную силу на другую, никого не сделать своим врагом. Нужен был мир. Теперь пресловутая хитрость венецианцев и их умение влиять на умы были нацелены на то, чтобы балансировать между Турцией, Францией и империей Габсбургов. И эта стратегия приносила успех вплоть до появления Наполеона Бонапарта. Остатки Венецианской империи на Крите, в Южной Греции и материковой Италии были сохранены.

Возрождению Венеции поспособствовало жестокое разграбление Рима в 1527 году не получившими платы имперскими войсками. Они убивали и насиловали жителей имперского города, расхищали его сокровища и жгли то, чего не могли украсть. Волны эпидемий чумы и сифилиса по всему региону усиливали разорение; опустошенные поля не давали пшеницы. Венеция снова получила преимущество. Рим был одним из самых старых и грозных ее противников. Правивший там Папа не единожды подвергал ее отлучению от Церкви. Могущество Венеции бросало вызов Папскому государству. Таким образом, разграбление Рима было для венецианских правителей желанной вестью. Многие художники и архитекторы Папского двора покинули Рим и перебрались в Светлейший город, где такие бесчинства казались невозможными. Правящий дож Андреа Гритти был полон решимости сделать из Венеции новый Рим. Он приглашал композиторов, писателей и архитекторов. Одного из римских беженцев, Якопо Сансовино, Гритти нанял, чтобы перестроить площадь Святого Марка и превратить ее в центр имперской столицы. Еще один беженец, Пьетро Аретино, назвал Венецию всеобщей отчизной.

Сансовино реконструировал площади Венеции в римской манере. Он построил новый Монетный двор с арками из грубо отесанного камня и дорическими колоннами. На piazzetta напротив Дворца дожей он построил большую библиотеку в форме классической базилики. В том же традиционном классическом стиле у основания колокольни он построил Лоджетту. Лачуги и ларьки торговцев с площади убрали, их место заняло пространство для священных церемоний.

Были назначены чиновники для надзора за обновлением других частей города, а также очисткой вод вокруг Венеции. Везде велось строительство. Причалы были переделаны. Нетрудно понять, что это символизирует. Венеция провозгласила себя новым Римом, подлинным наследником Римской республики и Римской империи. Она не видела причин склоняться перед германским императором Карлом V или императором турок Сулейманом Великолепным. Город воспринимался как монумент в честь своего нового статуса. Согласно декларации Сената 1535 года, «выросшая из дикого и невозделанного убежища, она была отстроена и украшена, так что стала самым прекрасным и блистательным городом из ныне существующих в мире». Это был город карнавала и праздника. Парадов и церемоний, турниров и фестивалей стало еще больше.

Были и есть историки, утверждающие, что в ходе этих преобразований венецианцы потеряли энергию и твердость воли, стали мягче, ослабели. Приняв принципы нейтралитета, они утратили боевой дух. Привыкли к удовольствиям комфортабельной жизни. Пожалуй, неразумно использовать язык человеческой психологии в таких вопросах. Жизнь поколений грубее и безличнее, чем жизнь индивидуума. Она подчиняется другим законам. Единственное, что можно сказать с какой-то степенью уверенности, – Венеция в XVI столетии ожила. И это было действительно чудесное обновление, порожденное поражением и унижением. Это красноречиво говорит и об изобретательности, и о прагматизме венецианского характера.

Последовало и еще одно испытание. В первые месяцы 1570 года турецкие войска Сулеймана Великолепного вторглись на территорию венецианской колонии Кипр. Венеция безуспешно призывала европейских лидеров помочь. Филипп II Испанский, опасаясь турецкого наступления в Северной Африке, выслал флот, но тот прибыл слишком поздно и проявил мало желания следовать венецианской стратегии. Деморализованный венецианский флот под командованием Джироламо Дзане повернул назад, даже не увидев Кипра. Остров был потерян. Одного из венецианских сановников турки обезглавили, с другого заживо содрали кожу. Эта кожа до сих пор хранится в урне в соборе Санти-Джованни э Паоло. Тем временем Дзане получил приказ возвращаться в Венецию, где оказался в подземельях дожа; там он и умер два года спустя.

Через год после захвата Кипра Папа Пий V задумал союз трех европейских держав с целью противостояния туркам. Венеция, Испания и Папское государство образовали новую Христианскую лигу, или Священную лигу, открыто ставившую целью возвращение контроля над Средиземноморьем и изгнание турецкого флота из Адриатики. По существу, это был Крестовый поход под другим названием.

Морское сражение разыгралось у входа в залив Патрас. Оно получило название Битвы при Лепанто и стало великой победой христианского оружия. Двести тридцать турецких кораблей было потоплено или захвачено, и только тринадцать потеряно европейцами. Пятнадцать тысяч галерных рабов – христиан, вынужденных работать на турецких хозяев, получили свободу. Был еще один неожиданный результат. Битва при Лепанто стала последней, в которой ключевую роль сыграло весло. В позднейших морских сражениях она перешла к парусу. Еще это была последняя битва с абордажем и рукопашным боем; им на смену пришла артиллерия.

После Лепанто, когда венецианские галеры вернулись в родной порт, везя поверженные турецкие знамена, город забыл себя от радости. На заупокойной службе в честь погибших в соборе Святого Марка провозгласили: «Они показали нам, что турки не являются непобедимыми, как мы считали прежде». Господствующим чувством было облегчение. Венецианцы хотели закрепить победу дальнейшими атаками на турецкие войска, но Папа и испанский король не согласились. На следующий год была предпринята весенняя кампания, оказавшаяся неубедительной. Боевой дух оставил Христианскую лигу.

Венеция вернулась к дипломатии и заключила мирный договор с Сулейманом. Кипр был потерян навсегда. Изо всех греческих островов, колонизированных Венецией, только Корфу остался свободен от турецкой оккупации. Но победа при Лепанто придала смелости вождям Венеции. Говорили о возвращении торгового господства на Средиземном море. К руководству общественными делами пришло новое поколение молодых патрициев.

К концу XVI века Венеция могла гордиться собой, пережив и посягательства европейцев, и войну с турками. Она показала себя грозным противником и на войне, и в мирное время. Стабильность ее правительства и лояльность народа остались непоколебимы. Это единственный город в Северной Италии, где не было восстаний и вторжений. Папа сравнил ее с «великим кораблем, который не боится ни судьбы, ни волнения ветров». Тогда и появилось то, что со временем стало называться венецианским мифом. Древность и древняя свобода Венеции прославлены венецианскими историографами; новые общественные здания одели ее в славу. Венецианскую республику, свободную от внутренних распрей и ведомую мудрыми советниками, считали бессмертной. Она превратила себя в город мира, в город искусства. Даже когда ее морское могущество стало постепенно приходить в упадок, Дух города проявил себя иначе – в произведениях Беллини, Тициана и Тинторетто, появившихся, когда влияние Венеции начало слабеть.

Но можно ли говорить об упадке, когда город производит подобные богатства? Венеция просто изменила природу своей силы. Теперь она претендует на то, чтобы поражать – и ослеплять. Когда ее имперское могущество подошло к концу, ей стало жизненно важно впечатление, которое она производит на мир.

VII

Живой город

Глава 22

Тело и рост

Гуго фон Гофмансталь охарактеризовал архетипический город как «ландшафт, сотканный из самой жизни». Можно ли в свою очередь считать эту «жизнь» подлинно живительной силой? Правильно ли будет допустить, что Венеция росла и приобретала характерные черты в результате воздействия некоего бессознательного начала, которое представляет собой нечто большее, чем механическую сумму обитателей города? Большее, чем просто сообщество людей?

К XVI столетию Венецию часто сравнивали с телом человека, чья «голова расположена на берегу, а часть, что протягивается к морю, представляет собой руки». Кровеносными сосудами этого тела были каналы. Сердце располагалось в городском центре. Так писал в 1549 году Кристофоро Саббадино. Предполагалось, что Венеция как бы смотрит в сторону моря. Джеймс Хауэлл утверждал, что ни один чужеземный князь никогда не приближался к ее сокровенным частям. Где же находились эти «сокровенные части» города? По-видимому, подразумевались Дворец дожей и базилика.

Как бы там ни было, приведенные цитаты лишь подтверждают мнение или интуитивную догадку, что Венеция представляет собой живой организм, который растет и изменяется по собственным законам. Действительно ли она живет и выживает при содействии некоей внутренней, глубинной силы, которую пока невозможно ни объяснить, ни даже описать? Город поглощал острова, которые служили основой его существования, питался благодаря собственной пищеварительной системе, которую составляли каналы и другие водоводы. Все живое стремится к выражению собственной природы, собственного естества; так листья на дереве обретают индивидуальную форму. Точно так же, благодаря смутным инстинктам и постепенному накоплению общественных желаний, росла и Венеция. Именно поэтому каждая часть города – ее топография, состав, местные институты – является отражением целого. Нервные функции города тоже взаимозависимы. Те, кто приезжает в Венецию впервые, не могут не заметить, что у города есть вполне определенный характер. Генри Джеймс, отличавшийся особой чувствительностью в отношении мельчайших деталей, говорил, что Венеция «как будто персонифицирует самое себя, становится почти по-человечески разумной и сознательной, остро чувствует вашу любовь». Джеймсу это казалось безобидным, интересным и немного печальным.

Подчиняет ли город жизни и привязанности людей, его населяющих? Венеция очень стара и настолько опутана обычаями и устоявшимися традициями, что о ее жителях можно сказать: они будто вписаны в сложившиеся ритмы городской жизни. Венецианцев часто сравнивают с актерами, каждый из которых исполняет свою роль. На картинах, изображающих жизнь Венеции, город становится как бы главенствующим персонажем, по сравнению с которым люди кажутся карликами. Нередко приходится слышать мнение, что Венецию нельзя осовременить. Правильнее было бы сказать – она не желает становиться современной. Всем подобным попыткам она станет противиться любыми доступными способами.

На нижней части фасада палаццо Дарио на Большом канале владелец распорядился сделать надпись на латыни: «Джованни Дарио – Духу города». Что же составляет Genius loci Венеции, если таковой действительно существует? Есть ли у нее собственное божество? В других городах поклонение общественным ценностям часто шло рука об руку с обожествлением места и почитанием мертвых. На заре существования Венеции мертвецов обычно хоронили на приходских campo; таким образом новые и новые поколения венецианцев ходили буквально по костям собственных предков. Пожалуй, ничто не способно внушить горожанину большего благоговения, чем возможность оказаться на том месте, где когда-то был основан его приход. Кроме того, присутствие останков придавало более глубокий смысл владению землей в чисто территориальном смысле. Ни один чужак не должен был завладеть землей, в которой погребены родные кости. Не исключено, кстати, что в этом кроется ключ к разгадке происхождения городов вообще. Все они начинались как кладбища.

Первоначально Венеция была деревянной. В ней было столько marangoni (плотников), что большой колокол колокольни на площади Святого Марка назвали в их честь. Город состоял из деревянных многоквартирных домов, немногочисленных площадей, деревянных церквей, каналов, причальных лестниц и наплавных мостов, соединявших между собой острова. Тем не менее уже тогда начался процесс, в конечном итоге сформировавший современную Венецию: создавалась обширная сеть приходов со своей церковью в каждом, причем приходы активно взаимодействовали между собой. Между смежными островами наводились деревянные мосты, по заболоченным участкам прокладывались деревянные тротуары.

В XI столетии эта работа стала еще интенсивнее и масштабнее. Благодаря главным образом частной инициативе  (и в меньшей степени – реализации коммунальных проектов) засыпались или мостились пруды и болота, что позволяло осваивать все доступные земельные участки. Правительство систематизировало сложившиеся приходы, определяя, таким образом, ядро, на базе которого происходил дальнейший рост города. В начале XII столетия появились предложения устроить большой рынок в Риальто, разбить обширный муниципальный сквер перед Дворцом дожей, построить Арсенал для обслуживания венецианского флота. Общественные работы изменили облик города и определили вид, который он в конце концов должен был принять. Изредка случались наводнения, пожары, землетрясения; так в 1106 году сильнейший пожар уничтожил почти всю деревянную Венецию, но процесс ее преобразования уже нельзя было ни остановить, ни повернуть вспять. В истории города было немало пожаров, но каждый раз он вставал из руин обновленным. Венеция продолжала расти и развиваться так, словно и впрямь была живым организмом.

К XIII веку венецианское государство начало работы по мелиорации земель. Город был признан территорией общего пользования, а не конгломератом отдельных общин, и правительство сделалось владельцем-распорядителем водных и земельных ресурсов. Были назначены смотрители набережных, улиц, каналов. Впоследствии они составили городскую комиссию, представители которой имелись в каждом церковном приходе. Правительство определяло, какие каналы дозволяется использовать для транспортировки леса. Красильщикам разрешалось использовать только воду лагуны, но не городских каналов. Так началось создание венецианского городского законодательства, определявшего и регламентировавшего все аспекты жизни города. Появилась служба удаления отходов. Многие улицы были впервые вымощены плиткой или брусчаткой. В 1264 году в Риальто был построен первый постоянный мост через Большой канал. Непрекращающийся рост и совершенствование муниципальных механизмов и городской инфраструктуры продолжались до середины XIV столетия. К этому времени численность населения Венеции достигла ста тысяч человек, благодаря чему она стала одним из самых густонаселенных европейских городов. Были спланированы основные улицы, построены новые набережные и мосты, в 1340 году было одобрено возведение нового здания для заседаний Большого городского совета. К этому времени началось строительство нескольких соборов и церквей, в их числе были Санта-Мария Глориоза деи Фрари, базилика Санти-Джованни э Паоло, Санта-Мария делла Карита, Сан-Альвизе и Мадонна дель Орто. Прокладывались новые улицы. Было основано общественное зернохранилище.

В середине XIV столетия градостроительная работа несколько замедлилась, что было вызвано эпидемией чумы, или Черной смерти, унесшей немало жизней, однако уже к началу XV века снова начинаются масштабные работы по благоустройству города. Венеция так и развивалась – волнами, когда температура города неожиданно повышалась в результате очередного приступа лихорадочной активности.  (Следует заметить, что когда речь идет о Венеции, соблазн использования медицинских терминов велик.) В этот период было возведено около двух сотен новых дворцов, многие из которых до сих пор стоят на берегах Большого канала. Средневековый деревянный город наконец-то уступил место городу эпохи Возрождения. Процесс этот был завершен в XVI столетии, обретя, так сказать, воплощение в камне. Первым шагом на пути осуществления тщательно продуманной программы общественных работ по превращению Венеции во второй Рим и с точки зрения влияния, и с точки зрения красоты и величия стало назначение в 1527 году Якопо Сансовино главным городским архитектором. Первый генеральный план развития города датируется 1557 годом; среди прочих вещей он предусматривал строительство вокруг города дамбы из истрийского камня. Венеция сделалась тем, что Льюис Мамфорд в книге «Город в истории» назвал абсолютным городом. Она стала своего рода плацдармом для неуклонного распространения мифа о Венеции как о неколебимой и несокрушимой форме государственного устройства. Труды Палладио в середине XVI века еще больше украсили город, который больше не был намерен меняться по собственной воле. Зодчий заново изобрел форму венецианской сакральной архитектуры, реализованную им в соборе Сан-Джорджо Маджоре и церкви Иль Реденторе. После этого городу необходимо было только одно – закладка первого камня в основание моста через Большой канал в Риальто, состоявшаяся в 1585 году. Этим фактически и завершилось создание Венеции.

Все же, несмотря на бьющее в глаза великолепие, Венеция во многих отношениях оставалась провинциальным городом. Она подразделялась на районы, которые, в свою очередь, дробились на более мелкие городские образования. Самыми большими районами были Сан-Марко и Риальто, граница между ними проходила по Большому каналу. Затем шли шесть городских sestieri, границы которых были установлены в XII столетии; в обиходной речи их еще в конце XIX века называли землячествами – существовали, к примеру, землячество Кастелло и землячество Каннареджо. Хорейшо Браун в своей «Жизни в лагуне»  (1909) отмечал, что жители различных кварталов города «отличаются друг от друга телосложением и чертами лица»; разнилась также их манера разговаривать. Обитатели разных районов города могли говорить даже на разных диалектах.

Каждый район состоял из приходов. Приход являлся важнейшим, основополагающим звеном венецианского общества; в официальных документах представители popolani именовали себя как было заведено в их приходах. В каждом приходе были свои фестивали, свои праздники, а приходской священник выбирался проживающими в районе свободными собственниками. В каждом приходе имелись небольшие рынки, а церковь служила местным жителям убежищем во время бедствий. Многие приходы специализировались на определенном ремесле. Приход, таким образом, являлся не только духовной, но и административной единицей. Обычным явлением было соперничество между приходами. Индивидуальные отличия каждого прихода были полностью сформированы и закреплены в общественном сознании. И если не по административному делению, то по духу город, основанный на множестве островов, сохранял территориальные различия.

Центром прихода служила campo. Она находилась перед церковью и когда-то представляла собой приходское кладбище или погост. На campo или на ближайшей улочке располагались лавки зеленщика, продавца фруктов, бакалейно-гастрономический магазин, лавка макаронных изделий, кофейня, парикмахерская и другие необходимые торговые точки, начиная с торговли тканями и заканчивая плотницкой мастерской. Приход был самодостаточной административной единицей – с собственным колодцем с красивым резным навесом, куда местные женщины ходили посплетничать. Можно даже сказать, что каждый приход представлял собой Венецию в миниатюре. И если такая вещь, как Дух места, действительно существует, ее все еще можно отыскать в венецианских приходах.

Дома в Венеции стояли тесно. Жители приходов прекрасно знали, кто из соседей чем занимается. Чужаков замечали быстро. Иными словами, город был вдоль и поперек пересечен вполне конкретными границами. Перейти из одного района – или из одного прихода – в соседний было все равно что попасть в другой город. Жители одного района могли не знать расположения улиц у соседей. Существовали такие части города, в которых многие венецианцы – если не большинство – никогда не бывали. Часто случалось, что горожанин за всю жизнь ни разу не выходил за пределы своего sestiere. Некоторые венецианцы никогда не бывали на площади Святого Марка. Автору рассказывали о недавно скончавшейся  (в возрасте ста лет) венецианке, которая за долгую жизнь посетила эту площадь всего дважды.

Границами – и пограничными линиями между районами города – служат каналы. В основном они представляют собой древние ручьи и реки, которые когда-то протекали по этой местности; к примеру, водное пространство, отделяющее Джудекку от остального города, когда-то было устьем реки Бренты. В Венеции насчитывается сто семьдесят каналов, которые, то наполняясь водой, то мелея в зависимости от прилива или отлива, тянутся почти на сто километров. Протяженность Большого канала составляет почти четыре километра. По одним каналам разрешается движение только в одну сторону, другие же позволяют организовать двустороннее движение; часть каналов представляют собой не имеющие сквозного прохода тупики.

Похоже, обилие воды повлияло на характер венецианцев так же сильно, как и сам город. Считается, что присутствие текущей воды вселяет в душу человека мир и покой и делает его уравновешенным. Кроме того, водные преграды не позволяют людям быстро собираться в одном месте в случае возникновения волнений и беспорядков. Так что именно обилие каналов обеспечило Венеции покой.

Если каналы являются символом разделения города, то объединяют его, безусловно, мосты. В Венеции более четырехсот пятидесяти мостов, служащих связующим звеном между приходами. Многие из них имеют собственные почетные наименования или прозвища – к примеру, Мост кулаков, Мост наемных убийц или Мост честной женщины. Венецианские мосты часто служили местом битв – или местами любовных свиданий. Самые ранние из них представляли собой деревянные мостки, положенные на опоры или на корпуса лодок; первый каменный мост появился в Венеции не ранее второй половины XII столетия.

Широкое строительство каменных мостов началось только в XVI веке, когда деревянные конструкции в массовом порядке заменялись более прочными и долговечными каменными. Новые мосты круто поднимались к центральной высшей точке и к тому же не имели ни парапетов, ни ограждений, так что пешеход или всадник, желавший пересечь такой мост, должен был обладать бесстрашием и ловкостью. Следует сказать, что строительство мостов в Венеции еще не закончено. Сравнительно недавно через Большой канал был возведен еще один мост, связавший транспортные узлы, расположенные в западной части города.

Из множества разнообразных и разноразмерных приходов, районов и землячеств чудесным образом складывается облик великолепного, легко узнаваемого города. Из различий вырастает тождество, из частей – связанных и несвязанных – складывается целое. Таков, пожалуй, главный секрет жизни города. Путешественнику, подъезжающему к Венецианскому bacino (водоему), открывается вид на две колонны из восточного гранита, возвышающиеся над площадью подобно часовым. На вершине ближайшей к Дворцу дожей колонны установлена статуя льва, символизирующая Святого Марка. Издали этот ансамбль выглядит превосходно. На самом деле он составлен из нескольких частей, выполненных в разное время и скрепленных металлическими скобами. Истинный возраст отдельных фрагментов точно неизвестен, однако большинство из них может быть датировано концом XII столетия. Крылья льва отреставрированы; в оригинале они состояли из отдельных перьев. Так – то ли по наитию, то ли под воздействием осознанной необходимости – создатели колонны, соединившие в одно целое различные фрагменты львиной статуи, воспроизвели в символической форме процесс развития города.

Вторую колонну венчает фигура Святого Теодора – первого святого покровителя Венеции. Если подойти ближе, можно заметить, что над его скульптурным изображением явно трудилась не одна рука. Голова святого высечена из паросского мрамора и, как считается, символизирует Митридата Понтийского; торс статуи явно имеет римское происхождение и относится к эпохе Адриана Великого, дракон – или крокодил – выполнен в ломбардском стиле XV столетия. В целом же изваяние представляет собой весьма удачный, хотя и редко встречающийся случай соединения в единое целое фрагментов, относящихся к различным историческим эпохам, и вполне заслуживает того, чтобы стоять на вершине колонны – в том числе как еще один символ Венеции.

Архитектура города имеет весьма разнородный и пестрый характер, ибо в нем соединились готический, греческий, тосканский и римский стили, а также стиль итальянского Возрождения. Их комбинацию, в свою очередь, можно определить как собственно венецианский стиль, в котором сосуществуют, взаимно дополняя друг друга, различные архитектурные направления. Похоже, ключом к пониманию венецианского искусства является именно слияние. Оно, в частности, напоминает, насколько причудливо-разнообразным испокон веков был облик города, основанный на бессистемном накоплении объектов и материалов, а также отражает весьма эклектические вкусы его обитателей. Венеция не знает согласованности и единообразия. Именно поэтому для путешественника или туриста этот город может быть очень утомительным. Он просто не поддается истолкованию и интерпретации. С одного взгляда его не понять. Минареты здесь увенчаны крестами. Византийские колонны завершаются коринфскими капителями. Части одной статуи могут быть прикреплены к другой. Теофиль Готье, описывая собор Святого Марка, замечал, что «эта базилика, противоречащая самой идее пропорциональности, это невообразимое нагромождение колонн, капителей, барельефов, эмалей и мозаик, это невероятное смешение греческого, римского, византийского, арабского и готического стилей – производит тем не менее впечатление бесконечно гармоничного целого». То есть большое количество фрагментов, как ни парадоксально, обретает смысл, только когда воспринимаешь их как единое целое.

«В Венеции, этом прекраснейшем из всех городов, – писал в 1537 году архитектор Себастьяно Серлио, – традиционно строят так, как не строят ни в одном другом итальянском городе». Это – островная архитектура. Это город, построенный на воде. Естественно, он должен быть другим. Здания Венеции отражают природу и характер города. Они являются порождениями или, лучше сказать, эманацией местности. Рёскин назвал свою великолепную работу «Камни Венеции». И действительно, камни – душа города.