Помоги проекту - поделись книгой:
Главная роль в предстоящем контрнаступлении отводилась войскам Южного фронта, командование которого создало две ударные группировки – северо-западнее Кром и восточнее Воронежа. Решающий удар из района Кром должна была нанести группа в составе Латышской стрелковой дивизии, Особой стрелковой бригады и кавалерийской бригады Червоного казачества. Группе предписывалось действовать во фланг и тыл частям Добровольческой армии, выдвинувшимся к Орлу, в общем направлении на участок железной дороги Орел – Курск. В том же направлении должны были наступать войска 13-й и 14-й армий. Второй удар из района восточнее и северо-восточнее Воронежа наносился частями 8-й армии, которой был придан вновь созданный Конный корпус С. М. Буденного. Эта ударная группировка должна была овладеть Воронежем, Касторной и выйти юго-западнее реки Дон. В ходе операции Конный корпус, располагавший наиболее испытанными и боеспособными частями красной конницы, должен был разгромить казачьи корпуса Мамонтова и Шкуро.
В первой половине октября части Дроздовской и Корниловской дивизий дрались под Орлом, Дмитровском, Кромами. Сопротивление красных было стойким и ожесточенным. Потери с обеих сторон были столь значительны, что порой было непонятно, кто наступает, кто обороняется. Артиллерия и обозы отставали от передовых частей. Шли дожди. Войска, двигавшиеся вдоль шоссейных и железных дорог, изнемогали от усталости.
2-я артиллерийская батарея артдивизиона дивизии Дроздовского заняла небольшое село где-то западнее Нарышкино и южнее Хотынца. Солдаты и офицеры расположились по хатам на постой. Свечерело, похолодало и вновь начал моросить дождь. В одной из хат, где остановился подпоручик Космин, немолодая хозяйка растопила печь, и в доме стало уютно и тепло. Космин смертельно устал за день. В углу кухни он сдвинул две лавки, постелил на них шинель, положил вещевой мешок под голову, накрыв его свежим рушником, снял сапоги и портянки. Посидев немного у печи, погревшись, попив чаю, Кирилл лег на свою постель и, казалось, уснул. Тихо скрипнула дверь, и мимо него кто-то прошел легкими девичьими шагами. Затем за дощатой стеной, отделявшей кухню от горницы, негромко заговорили.
– Полька, а иде ноне твой милай? Давно ль видалася с им? – спросил певучий и тонкий девичий голосок.
– Да надысь с Яшкой встрелися, – отвечал ей более низкий девичий голос.
– Чего ж он, тобя замуж-то зоветь? – спрашивала первая девушка.
– Рано ишо нам. Шешнадцатый год и ему и мне. Да слыхала, есть у ево и постарше присуха в Вербниках-то. Да и война-от, – отвечала вторая.
– Из ваших-то кого забрили в солдаты?
– Из наших Савкиных никого. А вот Яшкина старшего брата Павла большаки в Красную армию-т позвали. И пошел.
– Ой! Павла узяли у солдаты!? В красные? – с удивлением пропел высокий голосок.
– Да уж месяца два как. А Яша, тот говорит, не пошел бы, – отвечала девушка с грудным голосом.
– А что, белые лутше?
– Да иде лутше! Неделю-другую назад мы с Яшкой хоронились в лопухах, а через наше Покровский поселок белые ишли верхи – усе сплошь чаркесы.
– Как чаркесы, што, усе черные да усатые? Бусурмане, чай?
– Да нет, и белявые, и чернявые, и с усами, и при бороде есть, но чаркесы. Не бусурмане – вродь русския, а вродь и не.
– Не пойму я тобя, Полька. То казаки, может, ишли, коли верхи? – расспрашивала девушка с высоким голосом.
– А и казаки, может, – отвечала Поля.
– Да то казаки в чаркесках! Дак злыя! Один ишел пьяный через наш двор, да приткнулся ногою о чурбак и упади. Поднялся, выругался матерно, взял тот чурбак, да как хватил им в окно. Дак чурбак со стеклами в хату и влетел, – рассказывала девушка с высоким голосом.
Космин повернулся на другой бок и закашлял. Разговор за дощатой стенкой прервался.
Кириллу вдруг почему-то вспомнился-привидился железнодорожный вокзал в Курске; хмурый, холодный осенний день, непогода. У дверей вокзала девочка лет десяти в оборванной, испачканной сажей овчине и в старом платке, со слезами на глазах. Она протягивает ручонку, просит милостыню:
– Господа хорошие, господа солдаты и ахфицеры, подайтя Христа ради. Мама больная, братики маленькия есть хочут.
– С кем воюем? За что воюем и льем русскую кровь? – подумалось Космину перед тем, как он уснул.
На следующий день утром солдатам и офицерам 2-й батареи было объявлено о переброске их на восток для усиления Кубанского конного корпуса генерала Шкуро, которому предстояло драться с красными за Воронеж.
Местные органы советской власти и военные коменданты уездов и губерний, располагавшихся южнее Москвы, били тревогу. Дело доходило до курьезов. В октябре в Центральные государственные реставрационные мастерские (ЦГРМ), созданные советским правительством при Наркомате просвещения, неожиданно пришло сообщение из Тулы о готовящихся мероприятиях по использованию Тульского кремля в целях обороны от белогвардейских войск. На внеочередном заседании ЦГРМ было заслушано экстренное сообщение, где специалистами-архитекторами было заявлено, что средневековые оборонительные сооружения города требуют срочного и капитального ремонта, а не военного использования. Зав. отделом по охране музеев и памятников искусства и старины при Наркомате просвещения Н. И. Троцкая (супруга известного большевистского лидера), пользуясь особым авторитетом и статусом, смогла связаться с комендантом Тульского укрепрайона и, казалось, выяснила положение дел. Комендант Артамонов, успокаивая Троцкую, объяснил, что «Тульский кремль располагается в низине, и никоим образом стены и башни его не могут быть использованы для обороны Тулы, хотя стены прекрасно сохранились. Единственное сооружение „вблизи Кремлевских стен“ – „пулеметная площадка“ для стрельбы по аэропланам, установка которой ни в коем случае не грозит разрушением кремлевским стенам».
Однако замыливание глаз Троцкой просто так не прошло. Положение оказалось куда более серьезным, и в ЦГРМ вновь поступили тревожные сведения. Сотрудники мастерских связались с секретарем Предреввоенсовета Бутовым и подробно изложили ему положение дел в письменной форме. «По имеющимся сведениям, – гласил документ, – на стенах Тульского кремля предполагается произвести военно-стратегические укрепления командованием военно-полевого строительства Южного фронта тов. В. А. Кастринским; разместить артиллерию в башнях и на стенах, сломать часть зубцов. На это центральный орган Республики по охране памятников искусства и старины просит срочно распорядиться по охране Тульского кремля и воспретить работы военного характера. Кремлю более 400 лет. Необходима серьезная реставрация»…
Да! Успешная и кровопролитная оборона Московского Кремля офицерами и юнкерами в ходе боев за первопрестольную столицу в ноябрьские дни 1917 года многому научила большевиков! В глазах советского правительства стены и башни Московского Кремля также еще долго оставались не памятником, а оборонительным сооружением, внутри которого можно было надолго разместиться и относительно безопасно отсидеться в тяжелое время. В октябре комендант Кремля приказом за № 2817 потребовал от Главнауки и Главмузея «срочно заделать окна и отверстия в башнях и стенах по соображениям обороны». Распоряжение это, доведенное до сотрудников ЦГРМ архитектором И. В. Рыльским, срочно обсуждалось на заседании. Постановление специалистов реставрационных мастерских по этому вопросу было следующим: «Признать эту работу искажающей памятник, но ввиду неизбежности таковой необходимо вести наблюдение за всеми работами, чтобы возможно предупредить уродование построек».
Но, как вскрылось со временем, не только подобные средства «обороны» угрожали Московскому Кремлю. В Чудовом монастыре по приказу коменданта было складировано 6000 пудов артиллерийских снарядов. Случайно брошенный окурок, от которого могла загореться газета, деревянные ящики, или случайная детонация привели бы к взрыву, который, в свою очередь, уничтожил бы как минимум половину памятников Кремля за несколько секунд. Сотрудники ЦГРМ, узнав об этом, сразу же постановили довести эту информацию до сведения ВЦИК, но склад с боеприпасами чудом просуществовал в Чудовом до 1922 года.
В середине октября 1919 года войска Южного фронта перешли в контрнаступление по намеченному плану. Наиболее кровопролитные бои развернулись на орловском и тульском направлениях, где сражались отборные офицерские части Добровольческой армии. В жестоких боях, длившихся с 16 по 20 октября, дроздовская дивизия, отдельные части которой были переброшены под Воронеж, понесла большие потери в неравной борьбе. Стрелковые и пехотные соединения корниловцев и марковцев, лишенные маневра, ибо конный корпус Шкуро и Конный корпус Добрармии были также переброшены на восток, все еще продолжали отбивать атаки соединений 13-й армии красных. Но угроза окружения, возникшая в связи с прорывом Конного корпуса Буденного и 8-й армии к Воронежу, заставили части Добровольческой армии 20 октября оставить Орел, Ливны и отходить на юг. В те дни небывалое по ожесточенности встречное сражение развернулось на левом крыле Южного фронта, сначала у Воронежа, а затем и у Касторной…
Касторная! Немалый железнодорожный узел и городок возле него. И откуда такое странное название у этого небольшого русского города, затерянного в степной курско-воронежской глубинке? Верст пятьдесят на восток по железной дороге, и вы попадете на правобережье верховьев Дона. Великолепные, красивейшие места! Меловые светло-серые горы, крытые лесом и кустарником, высятся над вьющейся меж гор, плавно несущей свои воды к далекому морю рекой. Пляжи, отмели с золотым песком и заливные луга левого берега позволяют видеть с высот правого берега заречные степные дали, раскинувшиеся на сотни верст – далеко на юг и на восток. Сколько рыбы ходит в тихих заводях Дона, сколько дикой птицы вьет свои гнезда в камышах и кружит над рекой у приречных высот! Веет ветер над вершинами гор, и в этом веянии и шуме слышен голос веков. Вокруг простор и воля!
Знал ли Космин, что ожидают его в этих местах важные вести, нечаянные встречи, а следом ошеломляющие откровения и перемены? Конечно, не знал. Но чуткая душа его, врожденная интуиция и природный ум, словно тлеющий огонек в камине, напоминали, подсказывали что-то, чего еще не понимал он сам. Душа его ждала хорошего огня в топке и тепла в ту суровую, морозную ночь страшной российской реальности, именуемой Гражданской войной.
Все воинские части, прибывавшие на усиление Кубанского корпуса генерала Шкуро, направляли на привокзальную площадь, а оттуда посылали на постой в городке. Вдали на востоке грозно рокотала артиллерийская канонада. И тут у вокзала кто-то хлопнул Космина сзади по правому плечу. От неожиданности Кирилл повернулся и увидел перед собой казачьего офицера в заломленной набок кубанке и кавалерийском овчинном полушубке, усатого, с улыбкой во все лицо.
– Ба! Да это не кто иной, как сам подпоручик Космин! Верить ли мне очам своим!? Кирилл! Жив-здоров! Дружище!
– Бог мой! Алексей! Это ты ли?! – воскликнул в изумлении Кирилл.
– А кто бы еще, если не я? – отвечал обрадованный нечаянной встречей Пазухин.
– Господи Боже мой! Да ты, я гляжу, уже ротмистр?
– Это, друг мой, казачьи войска! Потому не ротмистр, а есаул!
– То-то, я смотрю, одна голубая полоса и осталась на погонах, а все звезды слетели. Есаул! Когда ты только успел, Алексей?
– Успел, как видишь. Весной-летом наш Кубанский корпус, может, слышал, дрался в Восточной Малороссии. Били махновскую да петлюровскую рвань. Вот тогда и присвоили мне подъесаула. И нужда в офицерах была немалая. А этой осенью, в конце сентября, за взятие Воронежа произведен в есаулы (как ты говоришь, ротмистры). Словом, еле успел звездочки смахнуть. Да вон еще и дырочки видны.
– Ну, поздравляю, Алеша-дружище!
– Я вижу, ты тоже времени даром не терял, вон подпоручика получил!
Они крепко обнялись, расцеловались. А потом сидели в просторной пристанционной ресторации шумной офицерской компанией, каковых было немало в подобных местах прифронтовой полосы, и пили все подряд, что было в буфете и в офицерских флягах.
– Думаю и вижу, Кирилл, неспроста вас перебросили сюда, хотя этим ослабили Добрармию. Здесь, под Воронежем, решается сейчас судьба Москвы. Слышал, у красных сформирован конный корпус Буденного? Не-ет?! Набран из отъявленных рубак и головорезов. На Покров 1-го (13-го по новому стилю) октября Буденный завязал сражение с Донским корпусом Мамонтова в районе Московского – это восточнее Воронежа. Отсюда совсем недалеко – за Доном. Одновременно в контрнаступление перешли части их 8-й армии. До вчерашнего дня – 4-го (17-го) шли и продолжаются жестокие встречные бои. Отдельные населенные пункты по несколько раз переходят из рук в руки. Я был там – в разведке – и знаком с боевой обстановкой, – с жаром, но негромко говорил хмелеющий Пазухин, обнимая Космина за плечо.
– Чего же ожидать далее? – с тревогой спрашивал Космин.
– Далее? Завтра-послезавтра наш конный Кубанский корпус и Донской Мамонтова, усиленные пехотой и вашей артиллерией, – до 10 тысяч сабель и 2 тысячи штыков – нанесет удар по корпусу Буденного на стыке их 4-й и 6-й дивизий в направлении на Хреновое. У нас 5 бронепоездов, почти 250 пулеметов. Представляешь, что будет?..
– Господа! Возьмем первопрестольную, перевешаем большевиков, восстановим законную власть! – поднимая стакан с водкой, громко выпалил тост молодой, интеллигентный, с легким пушком над верхней губой хорунжий в светлой черкеске с газырями.
– Во, тогда погуляемо! – проскрежетал, хитро улыбаясь и покручивая ус большими, как из чугуна литыми пальцами, сотник. Видно было, что это офицер, выбившийся в люди из простых казаков. На нем был тесноватый красный чекмень, поверх которого была накинута на плечи большая бурка. На поясе красовался широкий и длинный кавказский кинжал.
Все подняли стаканы, кружки, чокнулись и выпили залпом.
– Слушай, Кирилл, кого видал из наших дроздовцев в последний раз? – спросил Пазухин.
– С тех пор как перебросили под Орел, а потом сюда, – никого. Но я слышал, что Гаджибеклинский переведен, как и ты, в Кубанский корпус.
– Помяни, Господи, раба твоего Руслана. Убит Гаджибеклинский под Полтавой. Пал от махновской пули. Под сердце ударила, – суровея лицом, промолвил Пазухин.
– Слышал? Или сам видел?
– Был на похоронах. Видел.
– Царство ему небесное, – произнес Кирилл и перекрестился.
– Да, слышал я, Кирилл, в Харькове, кажется, судили и расстреляли полковника Рябцева, что сдал Москву большевикам в ноябре семнадцатого.
– Если это так, то есть справедливость и на земле! – произнес с удивлением Космин.
– Да, я тут дня два назад встретил Петра, э-э… Усачева, помнишь поручика из Ростова, к нам тогда прибился?
– Как, где?
– Да здесь он, в Касторной! Про тебя все спрашивал.
– Слушай, Алексей, как бы увидать его? Точно ль он здесь?
– Да сейчас пошлю за ним вестового. Их часть здесь недалеко квартирует.
За Усачевым послали. Через полчаса трезвый, выбритый и свежий поручик возник перед хмельной компанией.
– Петр Петрович! Друг сердешный! Ходи к нашему столу. Здесь тот, кого ты жаждал лицезреть! – воскликнул есаул, махая и зазывая Усачева рукой.
– Всех приветствую, господа! Здравствуй, дорогой Кирилл! – произнес, засияв лицом, Петр Петрович, кланяясь всем сразу, а затем крепко обнимая и целуя Кирилла.
У Космина что-то дрогнуло в груди, ибо он почувствовал какую-то особую ноту величия и тихого торжества в словах Петра.
– Это тебе, прочти, дорогой, родной друг, – уже почти шепотом произнес Петр, протягивая Кириллу конверт.
– Налейте поручику, господа! Уж больно он серьезен и шепчет что-то, словно заговорщик. Говори громко при всех, Усачев! Какие могут быть тайны? – настаивал хмельной Пазухин.
– Что? Что там? – испуганно спросил Космин.
– Прошу простить, господа. Письмо адресовано подпоручику и носит сугубо личный характер.
– Иди же, выпей с нами, каналья! Пусть Космин читает. Ему уже хватит. А то будет опять искать и звать под столом гномов и троллей, как было не раз по завершении добрых попоек. Помнишь, Кирилл, под Тернополем или в Питере, как ты надрался в «Приюте комедиантов», когда мы пили с этим известным поэтом, как его бишь, э-э, Глумлев? – почти орал есаул.
Но Космин уже не слышал призывов друга. Он читал, сердце его колотилось, руки тряслись, душа холодела, умом он повторял молитву «Да воскреснет Бог…». Усачев тем временем подошел к столу, опрокинул в рот штрафной стакан с самогоном и, внимательно посматривая на Космина, негромко сказал:
– Господа, вы можете поздравить подпоручика.
– С чем поздравить? – с интересом спросил молодой хорунжий.
– Будь здраве, добродию! – громко произнес сотник и выпил.
– Сейчас сам скажет, – отвечал Петр Петрович.
«Милый, родной мой Кирюша. Поздравляю нас обоих, – читает Космин, и сердце его воспаряет к небесам, – октября 5 дня (по новому стилю) сего 1919 года я родила. Мучилась почти сутки. Но теперь у нас с тобой хорошая, румяная доченька. Назвала ее Наталией. Кормлю сама, грудью. Молока хоть отбавляй. Как ты там, милый? Пришли хоть весточку. Не знаю, где и когда застанет тебя это письмо, но я через надежных знакомых отослала его Петру с просьбой передать тебе. Брат уж точно найдет тебя, хоть время нынче смутное и страшное. Береги себя, дорогой, и о нас с доченькой не беспокойся. Мы в Кадоме, дома у моих отца и матери. Пиши. Жду. 7 октября 1919 года. Твоя Евгения», – читает и перечитывает Кирилл, не веря глазам своим.
А в ресторации шум, пьяные разговоры о войне и политике, папиросный дым столбом, мутноватый, подслеповатый свет расстрелянных электрических люстр и десятков свечей. Где-то вдали гремит канонада. Досками забиты проемы арочных окон ресторации и вокзала, а сквозь щели поддувает холодный октябрьский ветерок, ибо выбиты стекла, а закрыть более нечем. У путей перевернутые остовы сгоревших вагонов и паровозов. Но вокзал живет, работает. Россия!.. Кирилл пытается прийти в себя, прислушаться, понять, что происходит. С трудом различает слова Пазухина. Поправляет и протирает запотевшее пенсне, осматривает зал, слышит и видит, как в соседней кампании какой-то молодой подъесаул читает стихи. Он тянется к столу, берет стакан, пьет и плачет. Слезы сами текут из его глаз, а он не может и не хочет остановить их. И это приводит его в чувство…
читал с листа молодой белокурый подъесаул с чубом и твердым подбородком.
– Какие хорошие стихи! Кто этот, что читает? – спросил юный хорунжий в черкеске.
– Толком не знаю. Какой-то казачий поэт из Донского корпуса. Фамилия то ли Староверов, то ли Труроверов, – отвечал захмелевший Пазухин.
– Извините, сотник, о чем и о ком читает этот господин? – тихо и пьяно, вытирая слезы, спросил Космин у донского офицера из соседней компании.
– Это наброски его поэмы о Новочеркасске, – также тихо и пьяно отвечал сотник.
– Боже! Алексей, этот подъесаул написал о нас всех, о всем нашем несчастном поколении, о том, что творилось полтора-два года назад под Мелитополем, Ростовом, Новочеркасском, – с трепетом и слезами на глазах шептал Космин, тряся Пазухина за рукав.
– Да, это стихи о нас и о
– Ну, ничего, есть еще у нас порох в пороховницах, господа! – отвечал есаул.
– Надолго ли хватит? – спрашивал Космин.
читал казачий поэт уже без листа.
– Да, Кирилл, ты прав. Надолго ли хватит нам еще пороха? – с тоской прошептал уже пьяный Усачев.
Командование Красной армии в короткий срок сформировало ударную группировку войск, которым была поставлена задача взять Воронеж и разгромить правофланговые соединения самых боеспособных частей армии Деникина с последующим наступлением на Курск в тыл главных сил Добровольческой армии. В состав этой группы входили: 4-я и 6-я конные (самые боеспособные) дивизии корпуса Буденного с подчиненными ему конной группой Филиппова и 56-й кавалерийской бригадой, 42-я стрелковая дивизия и 13-я кавбригада 13-й армии. Вспомогательная роль в данной операции была возложена на 12-ю стрелковую дивизию 8-й армии. В целом в ударной группе было 12 тысяч штыков, 8,4 тысячи сабель, 94 орудия, 351 пулемет.
Ей противостояли: 3-й Кубанский генерала Шкуро, 4-й Донской генерала Мамонтова, а также приданные им конный корпус Добровольческой армии и 3-й конный корпус Донской армии (всего: 5,3 тыс. штыков, 10,2 тыс. сабель, 60 орудий, 337 пулеметов, 6 броневиков, 3 танка).
Главный удар красных в направлении Воронеж – Касторная наносил 1-й Конный корпус Буденного (7600 сабель, 147 пулеметов, 21 орудие). Непосредственная задача, поставленная корпусу командованием, заключалась в том, чтобы встречным боем разгромить 4-й Донской и 3-й Кубанский корпуса противника в районе Воронежа и создать условия для выхода 8-й армии к реке Дон (до Яндовища на севере включительно).
Светало. Медленно и лениво в морозной дымке на востоке поднималось тусклое солнце над степным простором, над ярами, балками и высотами. Медленно кружились и падали на землю большие, красивые снежинки. Покров распускал свои крылья и господствовал над степью. Канонада временно прекратилась. Все замерло. Замерло в ожидании чего-то страшного, судьбоносного, «как бы на полчаса». И настало время молитвы. Многие молились в тот час, кто тайно, в душе, сжимая и ощупывая нательный крестик под красноармейской гимнастеркой без погон, а кто открыто, накладывая крестное знамение себе на чело, живот и рамена гимнастерок, френчей и черкесок с погонами. Но все это были люди одного, единого великорусского племени и единой российской семьи народов, разделенные Гражданской братоубийственной войной.
По балкам и логам юго-восточнее Воронежа почти скрыто от оптики биноклей быстро двигались многотысячные массы конницы, кавалерии и стрелков, погромыхивали передки орудий, щелкали затворы винтовок и пулеметов, тянулись, поскрипывая колесами обозы со снарядными, патронными ящиками, цинками, снаряжением, ревели быки, ржали кони.
Поделиться книгой: