Помоги проекту - поделись книгой:
К ним в дом приходят люди с завода, товарищи отца по армии, соседи. Но какие бы хорошие люди ни приходили, это горе они не унесут, оно останется. И будет с ними, с Леней и с матерью.
Леня вернулся домой, но никого уже не застал: уехали на кладбище.
В квартире было непривычно грязно и не убрано: полы затоптаны, в пепельницах полно окурков. Стулья и диван завалены бельем, подушками, одеялами. В письменном столе выдвинуты ящики: в них что-то искали.
Дверца гардероба приоткрыта, и Леня увидел среди маминых платьев пустую деревянную вешалку.
С вешалки вчера сняли и увезли новый коричневый костюм отца.
Леня не выдерживает один в притихших комнатах, и он вновь убегает в город, где все то, что присуще было отцу: движение, энергия, озабоченность.
Весна залила город снежной топью, разбросала осколки солнца — в лужи, в ручьи, в опавший с крыш битый лед, — и все это искрилось, слепило глаза. Улицы пахли мокрыми деревьями и зелеными почками.
Лене не верилось, что сейчас, когда всюду пробуждаются жизнь и тепло, где-то на краю города уходит из жизни его отец. Медные трубы оркестра поют для отца последние песни!
Леня встал на мосту, облокотился о перила и смотрел на весеннюю воду реки, которая гнала и кружила в быстром половодье щепки, бревна, ветки деревьев.
Река успокаивала, уносила наболевшие мысли.
Леня простоял над рекой, пока не продрог, и тогда побрел по городу. Он разглядывал витрины магазинов и фотоателье, останавливался у цветочных палаток и театральных реклам — только бы ни о чем не думать, а вот ходить, смотреть и ждать!
Леня замерз. Он зашел в букинистическую лавку погреться.
В лавке было мало народу. Продавщица спросила:
— Ты какую книгу ищешь?
— Я, — растерялся Леня, — я не ищу.
И он снова шагает по улицам — автобусные остановки, объявления портных и зубных врачей, металлические кнопки «переходов», толпятся стекольщики у хозяйственных магазинов; окрик: «Эй, паренек! Остерегись!» A-а, тут ремонтируют дом.
Хорошо бы теперь чего-нибудь съесть. Он ничего не ел и не пил с утра.
Леня опять оказался на мосту. И опять он смотрит на воду. А вода бурлит, напирает на бетонные опоры моста, вскипает и отваливается от них белой пеной.
Леню трясло, но он не знал отчего: то ли от холода, то ли от нервного возбуждения.
На дне реки разбросаны осколки солнца. Они перекатываются по дну, сверкают, слепят. И от этого сверкания и потока воды начинает кружиться голова.
И вдруг Леня вспомнил о матери.
Она одна там! Она ведь ждет! А он бросил ее!
И он мучительно, до боли в сердце, захотел немедленно увидеть мать, обнять ее за плечи и сказать: «Мама, я здесь! Я рядом с тобой».
Все дальше уходил тот день весны, когда похоронили отца.
Каждое утро Леня и мать вместе завтракали, потом Леня брал портфель и торопился в школу. Мать мыла посуду и тоже уходила на фабрику.
Леня старался пробыть в школе после уроков как можно дольше. Он или помогал в библиотеке наклеивать бумажные карманчики на книги, или рисовал стенгазету, или работал в зоологическом кабинете: кормил кроликов, чистил аквариумы и птичьи клетки, грел синим светом больных черепах и ужей.
Только бы не идти домой, где на отцовском столе сложены в коробках радиодетали, валяются бруски олова, клеммы, индикаторы.
В каждой из этих вещей был отец: ощущалась теплота его рук, виделись его глаза, прищуренные от дыма папиросы, которую он всегда держал в углу рта. Увлекшись работой, отец не замечал, как папироса гасла. Тогда он ее прикуривал от горячего паяльника и вновь щурился.
У отца была любимая пепельница — высокая консервная банка, в которую мама бросала на кухне горелые спички.
Мама сердилась на отца, что он таскает банку в комнаты. Покупала нарядные фарфоровые пепельницы, но отец оставался к ним равнодушным и снова приносил из кухни консервную банку, потому что на нее удобно было класть паяльник.
Вот и теперь на этой банке долгие дни лежал паяльник.
Над столом отца возвышается самодельный барометр. Стрелка барометра летом и зимой упорно показывает на «великую сушь». Отец изредка стучал по барометру пальцем, пытался передвинуть стрелку, но барометр стрелку не передвигал и продолжал настаивать на «великой суши».
В ванной комнате на гвозде висит щиток для шаринофона из толстой фанеры, которую отец оклеил грушей, протер пемзой и приготовил для полировки.
Отец умер, а вещи отца не хотели умирать!
Они продолжали жить, и это было самым страшным. Поэтому Леня и не спешил из школы домой.
А мать была вся в хлопотах. Она готовила еду, убирала квартиру, бегала в коммунальный банк платить за газ, за телефон, за электричество. Стирала белье, гладила.
Она продолжала беречь Леню от тех повседневных забот, из которых слагается жизнь. Лишь бы он почувствовал, что в их маленькой семье по-прежнему все устойчиво и спокойно, и что его забота остается такой же, как и при отце, — сдавать экзамены из класса в класс.
Леня понимал, что он теперь должен помогать матери, быть с ней внимательным, но пока не мог ничего с собой поделать. Дом, в котором не было отца, не было человека, которого он так любил, стал для него тягостным, гнетущим своей тишиной.
Часто наведывалась Даша. Она рассказывала маме содержание новых кинофильмов или учила маму вышивать японской штопкой.
На имя отца поступали письма. Леня письма не вскрывал, а передавал матери. Она медленно распечатывала их и так же медленно прочитывала. При этом бледнела, и губы ее дрожали.
Ведь все в письмах, все слова были обращены к отцу. Леня отводил эти удары от себя, и они ранили мать.
И к телефону Леня старался не подходить: случалось, что спрашивали об отце. А Леня не хотел отвечать, и это опять делала мать.
Однажды ночью Леня проснулся. Проснулся неожиданно, как просыпаются от тревожного сна.
Дверь в комнату матери была закрыта. Щель в дверях светилась зеленым светом от настольной лампы.
Мать не спала. Она тихо плакала. Леня догадался, что мама достала фотографии отца и письма, которые хранились у нее в кожаной сумке.
И как тогда на мосту, Лене захотелось обнять мать за плечи и шепнуть ей: «Мама, не плачь. Я с тобой!»
Леня приподнялся на кровати, но в то же время зеленый свет в щели погас и наступила тишина.
Может быть, мать почувствовала, что Леня проснулся, и поэтому погасила свет и перестала плакать.
В эту ночь Леня долго лежал без сна.
Прошло еще несколько дней...
Все теплее становились весенние ветры, все звонче пели птицы. Развернулись на тополях свежие трубчатые листья, подсох на улицах асфальт и булыжник.
Сегодня Леня рано вернулся из школы, пообедал, помыл посуду и сел читать книгу «Юный натуралист», которую он взял в библиотеке.
Зазвонил телефон.
Леня подошел и снял трубку. Незнакомый мужской голос спросил маму.
— Она еще на фабрике, — сказал Леня.
— А это кто? Леонид, что ли? — не успокаивался голос.
Леня слегка запнулся с ответом, так непривычно прозвучало для него собственное имя Леонид.
— Да. Это я. А со мной кто говорит?
— Смольников. Доводилось от отца слышать?
— Доводилось.
Леня вспомнил, что Смольников — секретарь парткома завода. Смольников помолчал, потом медленно проговорил:
— Я вот по какому делу, Леонид, — нужно сдать отцовский партийный билет.
У Лени нырнуло сердце.
— Сдать? Кому?
— Мне, дорогой, и сдать. А я передам в райком. Придет мать, пускай возьмет билет и принесет на завод. Ну, а ты что поделываешь? Как учеба?
— Учеба ничего, — с трудом ответил Леня.
Он представил себе, как мама побледнеет и как вздрогнут у нее губы, когда она узнает, что партийный билет требуется отнести на завод. И вновь она одна. Ей надо идти, а он остается, он в стороне, он опять ждет.
И вдруг Леня тихо, но решительно сказал:
— Позвольте мне принести партийный билет отца.
— Тебе? — Смольников задумался. — Что ж, приноси. Кстати, и разговор с тобой найдется.
Леня повесил трубку, прошел в комнату к матери и нашел в тумбочке старую кожаную сумку. В ней среди фотографий и писем лежал партийный билет.
Леня взял билет, открыл обложку. Крупными красными цифрами был обозначен номер — 00253497. Дальше, под номером, было написано: «Емельянов, Андрей Власович, в партию вступил в 1936 году». Потом — личная подпись отца (тушью), подпись секретаря райкома (тоже тушью) и круглая печать, которая краешком захватывала фотографию. Отец был снят в коричневом костюме, в белой рубашке и при галстуке.
Чтобы не заплакать, Леня поскорее убрал в карман билет, громко захлопнул дверь квартиры и выбежал на улицу.
В проходной завода у Лени потребовали пропуск.
— Я к товарищу Смольникову, — сказал Леня. — Он меня вызывал.
— Емельяновым будешь, что ли? Андрея Власовича сынком?
— Да, Емельяновым.
— Было тут распоряжение о тебе. Иди в заводоуправление. Справа, двухэтажный корпус.
Леня попал на заводской двор. Прямо перед Леней по узкой колее паровоз тащил платформу. На платформе были сложены отливки больших моторов. В стеклах кузнечного цеха отражалось пламя нефтяных горнов. Пламя вздрагивало от ударов паровых молотов. У складов по эстакаде двигался кран. Он подхватывал обвязанные тросом ящики с маркой завода и грузил на пятитонки «МАЗы».
Леня пропустил паровоз с платформой и направился в заводоуправление. На втором этаже он отыскал дверь с надписью «Секретарь парткома» и постучал.
— Входите! — услышал он голос Смольникова.
Леня вошел.
— A-а, это ты, Леня, — и Смольников поднялся из-за письменного стола и пошел Лене навстречу.
Он был в сапогах, в галифе и в кожаной куртке на «молнии». Левый глаз был закрыт черной повязкой.
Смольников обнял Леню, и они начали прогуливаться по ковровой дорожке. В кабинете в кадках росли деревца лимонов. Возле окна стоял несгораемый шкаф. Рядом висел план завода, расписанный и размеченный цветными карандашами. Стол был завален образцами проволоки, слюдяными прокладками, графитовыми щетками от моторов. Это напомнило рабочий стол отца. И здесь, в незнакомом кабинете, все было близким и понятным. Леня почувствовал себя спокойнее, исчезло смущение перед секретарем.
— Ну, Леонид, расскажи о вашем житье!
— Житье ничего, — ответил Леня.
— Денег хватает?
— Хватает пока.
Слышно было, как ухали в кузнечном цехе молоты, изредка тонко свистел паровоз.
Поделиться книгой: