Наша компания

Первым следует назвать Даньку. Даньке шесть лет. Человек он скорых решений и очень понимающий в технике. Больше всех он уверен в этом сам. Обнаружив на улице предмет технической ценности, Данька, чтобы пронести его домой, кладет не в карман, а под шапку (если дело происходит зимой) или под кепку (если дело происходит летом). В карман класть нельзя: Данькина бабушка, Глафира Карповна, обладает удивительно отсталыми взглядами и с холодным сердцем вышвыривает экземпляры технической ценности в мусорное ведро.

Однажды случилось, Данька забылся и скинул шапку в передней. Посыпались винтики, шплинтики, болтики. К счастью для Даньки, в передней в тот момент не оказалось Глафиры Карповны, а то бы этому тайнику наступил конец. Мышкин ухватил было один шплинтик в зубы и хотел улепетнуть с ним в кухню к Глафире Карповне, но Данька изловил его, пригрозил, и Мышкин, испугавшись, шплинтик отдал.

Второй в нашем коллективе следует назвать Варю. Варя учится в третьем классе и на уроках пения поет в первых голосах. Кончик ее беспокойной косички вечно перепачкан чернилами. За Вариной спиной сидят в классе подружки, которые в хоре поют во вторых голосах, поэтому они изредка макают Варину косичку к себе в чернильницу. Извольте сами судить, что значит первый голос и второй, какая между ними пропасть (так думает Варя).

Есть среди нас еще одна девочка, которую мы зовем Томиком. Ходит она в штапельной куртке и в таких же штанах, поэтому весьма смахивает на мальчугана.

Все эти ребята — мои соседи по лестничной площадке.

Теперь осталось сказать о себе самом и о Прасковье Филимоновне. Я по профессии чертежник, а Филимоновна это моя домоправительница. Она строгая и требовательная и держит всю нашу компанию в полном повиновении и дисциплине.

Составилась наша компания после того, как я получил на работе денежную премию и купил телевизор.

Теперь и начнется рассказ.

Телевизор был привезен из магазина в большом картонном ящике. Только ящик внесли в квартиру, как немедленно появились Данька, Варя и кошачий подросток Мышкин.

— А вы скоро телевизор из ящика вытащите? — спросил Данька, и от технического любопытства у него даже нос заострился.

— Сейчас и вытащу. Ну-ка, помогайте!

Пришла еще Филимоновна. Мы вчетвером вынули из ящика телевизор — с кнопками, ручками и крупной надписью из латуни «Ленинград». Поставили телевизор на низенький стол, который давно уже был для него приготовлен.

— У вас теперь хорошо, — сказал Данька.

— Почему хорошо? Что телевизор купили?

— Нет. Все углы в комнате заняты. Бабушка любит меня в угол ставить. А у вас углов свободных не осталось.

— Понадобилось, так я бы один освободила, — вмешалась Филимоновна.

— А когда передачи смотреть будем? — поинтересовалась Варя.

— Придут механики, установят антенну, и тогда будем смотреть.

Филимоновна ушла на кухню. Данька с пересохшим от нетерпения ртом сказал:

— Вот бы его оглядеть!

Мышкин убежал за Филимоновной, чтобы стать на кухне возле мясорубки и наслаждаться падающими каплями мясного сока.

Данька попробовал, как двигается матерчатая шторка перед экраном, крепко ли припаяна латунная марка «Ленинград», проверил, действуют ли кнопки, потом пролез под столом и начал исследовать телевизор сзади.

— А здесь неправильно, — вдруг заявил он.

— Что неправильно?

— Винты откручены. Раз... Два... Три... Шесть винтов, и все откручены. Их закрутить надо.

— Погоди, Данька, может, их и закручивать не требуется.

— Нет, требуется. Всякие винты должны быть закручены. Я знаю.

— Да не слушайте вы его! — сказала Варя. — Он у нас дома все гвозди до конца позаколачивал. А мама на них картины хотела повесить.

— А что? — донесся из-за телевизора натуженный голос Даньки. Он уже закручивал своей отверткой винты. — И правильно! Если гвоздь, то надо его до самой шляпы забивать.

— Сам ты шляпа!

— Вот я как вылезу, как возьму молоток и тебе по затылку ка-ак тресну!

— Это что там за разговоры о молотке, а? — крикнула из кухни строгая Филимоновна. — Это кто там кого треснет?..

Данька замолк и продолжал завинчивать винты.

— Все, — наконец заявил он и на четвереньках выбрался из-под телевизионного столика.

Когда Данька уходил домой, Мышкин, сияющий от счастья, поволок вслед за Данькой огромную кость — подарок Филимоновны.

На другой день пришли механики, установили на крыше антенну и подключили к ней телевизор. Данька при сем присутствовал. Он помогал механикам разматывать длинный кабель, просверливать в оконной раме отверстие, чтобы вывести кабель наружу к антенне, суетился, предлагал свои инструменты — утюг, пестик от медной ступки, отвертку. Механики сказали, что утюг, и пестик им не требуются, а отвертки у них имеются собственные.

Когда телевизор включили и экран засветился голубоватым светом, на нем вместо изображения замелькали какие-то кружочки, черточки, нити.

Механик выдвинул телевизор из угла и посмотрел на винты сзади.

— Что же вы, товарищ, — сказал он мне, — сбили настройку у телевизора! Позатягивали винты.

Краем глаза я взглянул ка Даньку и сказал:

— Я думал, если винты, то их всегда закручивать надо.

— Прежде чем крутить, необходимо знать, что крутишь и зачем, — ответил мне механик.

Данька сморщил губы, покраснел и глянул на меня. В его взгляде была благодарность за то, что я принял его промах на себя.

Следовало еще пристроить линзу, которая намного увеличивала изображение. Она была сделана из тонкого стекла. Внутри нее пустота, наверху пробка, а снизу краник. Заполняется линза дистиллированной водой или вазелиновым маслом и тогда начинает увеличивать. Одни мои знакомые залили ее даже спиртом.

И вот вечером я, Варя, Данька, Томик и Филимоновна, да и Мышкин, конечно, собрались возле телевизора. Мы долго делили места, кому где сидеть. Ведь это не на один вечер, а на много вечеров — на сто, на двести, а может, и на тысячу!

Впереди, у самого телевизора, на низенькой табуреточке устроилась Томик. Томик желала смотреть с самого близкого расстояния. Когда Томик совсем уже елозила носом по линзе, мы оттаскивали ее вместе с табуреткой, потому что она заслоняла нам изображение.

За Томиком на стульях сидели Данька и Варя. Следом за ними — Филимоновна. Я расположился сбоку, на диване: почти спальное место.

Так как телевизор не пах бараниной, у Мышкина интерес к нему постепенно понизился. И Мышкин выходил на лестницу и сплетничал там со своими кошачьими приятелями или скакал по квартире. Филимоновна сердилась и предлагала его выдрать. Варя успокаивала Филимоновну, говорила, что у Мышкина переходный возраст, что это вскоре пройдет. Но когда Мышкин слишком уж увлекался и мешал нам смотреть передачи, тогда Данька призывал на подмогу технику: он привязывал на шею Мышкину колокольчик. Мышкин замирал и сидел не дыша, боясь пошевелиться, чтобы колокольчик не зазвенел, что очень его пугало.

Показывали кинокартину про войну. Изображение было четким и ярким, совсем как в обыкновенном кино. Если затевалась сильная стрельба, Томик добровольно отъезжала на табуретке от экрана и пригибала голову: следует побеспокоиться и о личной безопасности. Данька съеживался, но оставался на месте.

Даньку тянуло к ручкам телевизора, попробовать, какая ручка для чего служит. Но после истории с винтами он пока сдерживался.

Вот с тех пор и возникла наша компания. Ровно в семь часов тридцать минут мы в полном составе занимали каждый положенное место и смотрели телевизионную передачу по возможности до конца. Если передача слишком затягивалась, то Данька, Варя и Томик уходили спать. Уходили, конечно, неохотно. Но тут уж вмешивалась Филимоновна, а ей никто не осмеливался возражать.

Однажды мы смотрели трансляцию спектакля из театра. Филимоновна выразила недовольство тем, что артисты плохо замаскированы (загримированы). Филимоновна вообще часто говорит на свой лад. Наклейки на бутылке — этикетки она называет «экикетки». Слово «энтузиазм» Филимоновна тоже переворачивает, говорит: «энтузизазм». Но все это оказалось сущими пустяками по сравнению со словом, которое мы услышали при одной передаче. Диктор называл фамилии артистов и вдруг сказал: церемониймейстер такой-то.

— Це-ри...

— Мо-ри...

— Ме-ри...

В этом слове захлебнулась не только Филимоновна, но Варя, и Данька, и Томик. Но сообща мы все-таки вынырнули на поверхность и потом уже относительно легко переплыли через такие преграды, как слова «танцмейстер» и «капельмейстер».

Постепенно между нами произошло распределение обязанностей. Варя тушила и зажигала в перерыве между передачами свет. Филимоновна следила по часам, на сколько продлится перерыв. Томик открывала и закрывала шторку перед экраном. Ну, а Данька все же выслужился до того, что мы ему разрешили включать и выключать телевизор. Я один остался без всяких обязанностей — вольным зрителем.

Очень мы все сдружились и сделались весьма грамотными в сельском хозяйстве, в искусстве, в спорте. Мы теперь знали, что, кроме обыкновенных комбайнов, есть еще комбайны для уборки кукурузы, капусты, хлопка. Познакомились мы и с названиями новых сортов картофеля — «октябренок» и «промышленный». Постигли игру в канадскую шайбу, в настольный теннис, пересмотрели все современные театральные постановки и кинокартины. Запомнили мы десятки новых слов и понятий.

Натренировались мы и ужинать в темноте — мимо рта ничего не проносим. И по комнате ходить в темноте — на мебель не натыкаться — тоже научились.

Если вы хотите с нами познакомиться — собирайтесь в гости! Народ мы приветливый и с удовольствием выделим вам место у телевизора и примем в свою компанию.

МАТЬ И СЫН

1

В коридоре стоит мать в сереньком платье, в темном шарфе и прижимает к груди веточки буксуса.

Сына рядом нет: он с утра убежал из дому. Мать одна уходит на кладбище. Она понимает, что Лене на кладбище будет очень тяжело и очень страшно, поэтому и уходит одна: заслоняет собой сына.

... Два дня назад Леня утром провожал отца до газетного киоска. В киоске отец купил свежий номер журнала по радиотехнике, сунул в карман плаща, помахал Лене кепкой, и они расстались: отец отправился на работу, на завод электромоторов, а Леня — в школу.

Когда Леня вернулся из школы, ему поспешно открыли двери.

Но это была не мама, хотя на фабрике она сегодня не работала, а была Даша из соседней квартиры.

Леня не удивился, что Даша у них: она часто приходила к маме.

Леня не удивился даже тогда, когда Даша сказала, что ждет Леню: ведь у него нет ключей, а маме понадобилось срочно уйти.

Леня поверил. Но будь он повнимательнее, он бы заметил и напряженное лицо Даши, и мамину перчатку в углу у порога (значит, мама ее обронила и не искала), и разбросанные на тумбочке возле кровати шпильки: мама не заколола волосы, а только накинула шарф. И на плите в кастрюле громко кипела вода, разбрызгивалась и обдавала кухню паром, а Даша точно не слышала.

Леня ни на что не обратил внимания. Он привык, что в семье всегда спокойно и устойчиво. Его любили, о нем заботились. И он в ответ любил. Единственной его заботой было сдавать экзамены и переходить из класса в класс.

Он привык, что по вечерам в квартире фонили динамики, трещали разряды конденсаторов, хлопали переключатели: отец увлекался радиотехникой и беспрерывно что-нибудь строил и испытывал.

В штепсельных розетках частенько сгорали предохранители, и тогда пахло горячей резиной. Или вдруг становилось опасным прикасаться к радиаторам парового отопления и водопроводным трубам: начинало трясти электрическим током.

К запаху горячей резины иногда примешивался запах соляной кислоты и канифоли — это от паяльника.

Недавно отец решил сконструировать свой звукозаписывающий аппарат — не магнитофон, а шаринофон. Звук должен был записываться сапфирным резцом на кинопленку.

В работе над шаринофоном помогали мама и Леня. Мама смывала с пленки эмульсию, а Леня на специальном станочке резал пленку на две полоски.

В квартире появился новый запах, запах ацетона. Отец склеивал ацетоном пленки, если они случайно рвались при звукозаписи.

Леню увлекли опыты с шаринофоном. Он мог час за часом сидеть с отцом в наушниках, контролировать, как идет запись «с эфира», снимать пинцетом стружку, которая выбивалась из-под сапфирного резца, рассматривать сквозь увеличительное стекло звуковые бороздки на пленке — достаточной ли они глубины и какова сила звука, модуляция.

А сколько было радости, когда проигрывали очередную опытную пленку и запись на ней получалась вполне понятной! Если играла музыка, то можно было догадаться, что это играет музыка. Если кто-то пел, то можно было догадаться, что все-таки пел, а не стонал или кашлял.

Иногда среди ночи отец будил маму и просил сказать что-нибудь в микрофон, который он приносил на длинном шнуре, а сам бежал к шаринофону и следил, как идет запись «с микрофона».

Мама сонным голосом «давала счет» или читала газету.

Отец вскорости прибегал с проигрывателем и запускал пленку, чтобы мама послушала свой голос.

Она слушала и улыбалась. В проигрывателе сквозь шипение бамбуковой иглы едва звучал ее голос. Но по голосу можно было вполне догадаться, что мама не пела и не стонала, а читала газету и что она не кашляла, а «давала счет».

Так было недавно. Так могло быть и сегодня, и завтра, и послезавтра, если бы в тот день не зазвонил телефон.

К телефону заспешила Даша. У Лени это опять не вызвало никаких подозрений, хотя Даша ответила в трубку: «Да, это я», — будто ей часто сюда звонили.

Леня в это время потушил газовую плиту, чтобы вода в кастрюле перестала, наконец, кипеть.

Даша по телефону больше молчала или говорила односложно.

Вдруг она сказала:

— Он уже дома. Вы хотите сказать ему сейчас? Хорошо, я его позову.

Леня подошел и взял трубку.

С тех пор прошло два дня.

Отец умер в городской больнице, куда его привезли на «Скорой помощи». У него развилась острая сердечная недостаточность, которая и привела, как сказали врачи, к внезапному летальному исходу, к смерти.

Леня закрывал глаза и видел отца у газетного киоска в распахнутом плаще, с журналом в кармане, с кепкой, зажатой в руке.

В эти дни Леня думал о себе, о своем горе.

О матери Леня не думал, точно забыл, что она тоже одна со своим горем.