Помоги проекту - поделись книгой:
Толпа обступила лектора, когда он кончил. Все надеялись почерпнуть от него в частной беседе какие-нибудь «неофициальные» сведения, утешительные лично для себя. Но напрасно: старик директор коротко отделывался от всех осаждающих:
— Я все сказал, что мог и имел сказать, а праздные разговоры об опасности не могут устранить ее.
А когда один из стоявших поближе к нему решился спросить, что же можно сделать, чтобы по-крайней мере смягчить грозящий ужас, — глаза старика блеснули из-под нависших белых бровей и он произнес одно только слово:
— Надеяться!..
Когда в зале немного утихло, на кафедре вместо старика ученого стоял доктор Штейнвег.
— Что еще этому нужно? Кто это? — пронеслось в толпе.
Когда кто-то объяснил, что это главный ассистент при обсерватории, одна дама «средних» лет шепнула своей соседке:
— Ах, это доктор Штейнвег, этот угрюмый старый холостяк! Ну, этот пойдет сейчас предъявлять свои «моральные требования»!..
— Высокоуважаемый предшественник и начальник мой разрешил мне сказать вам, господа, еще несколько слов, и я позволяю себе просить вас уделить мне несколько минут внимания. Тяжелым кошмаром ляжет вам на душу то, что вам пришлось услышать сегодня. Насколько это в силах человеческого знания и человеческой способности предвидения, мы должны признать, что стоим накануне «светопредставления», о котором упоминают пророчества всех культурных народов. Близится день «страшного суда», хотя и в ином виде, чем этого ждут верующие души. Близится конец, назначенный судьбой каждому из нас, — но он наступает одновременно и для многих и многих миллионов других людей. Тщетно стали бы мы искать в этих тенетах, сплетенных роком, дыры, чрез которую мы могли бы ускользнуть; тщетно стали бы мы призывать и молить о спасении современных богов наших — чудодейственные силы техники… ни один из них не поможет! Нет такого быстроходного судна, нет поезда-молнии, который мог бы нас умчать от гибели. Нет и воздушного корабля, который мог бы достигнуть обетованной земли, мимо которой невредимо пронеслось бы космическое бедствие. Вы сокрушаетесь о гибели нашей планеты, о гибели человечества… А я говорю вам: это — не самое худшее, что может нас постигнуть! С нами давно уже случилось худшее…
В толпе некоторые удивленно переглядывались: о чем это он?.. Но оратор продолжал:
— Давно уже души наши погибли в прославленной культуре наших дней! Гораздо хуже этой физической гибели нашего поколения те, что происходит в нас за последние десятилетия все сильнее и неудержимее: гибель всего того, что только и может сделать истинно ценной нашу бедную жизнь, — всего лучшего, за что боролись и страдали благороднейшие умы человечества, что провозглашали и воспевали наши поэты…
— Что за неуместный в наше время идеализм! — воскликнул кто-то в толпе так громко, что оратор услышал.
— В наше время? — повторил он. — Оглянитесь же на наше время! Кто из нас еще вправе сказать о себе, что он сохранил верность своим идеалам? Оглянемся, — что сделала из нас эта безумная погоня за внешним успехом, эта вакханалия карьеризма! Прославленная культура нашей эпохи сделала нас быстроногими, окрылила наше слово, изощрила наше зрение и слух, дала нам в руки силу овладеть миллионами лошадиных сил с помощью электрической узды, — но она сделала плоским наш ум и опустошила наше сердце. Оглянемся на наше общество с его ужасающей бездной противоречий между «верхами» и «низами»! Друзья мои! Угасающий дух наш мы должны спасти! Если нам суждено погибнуть, погибнем же людьми, достойными этого имени! О нас никто не напишет историю, никто не будет ни судить, ни карать нас, — каждый из нас один будет своим судьей. Земля может рухнуть, но не должно рухнуть наше человеческое достоинство! Превыше пространства и времени, превыше всех преходящих дел и интересов да будет в нас сознание нашей личности, наше божественное, вечное «Я»…
— Довольно! Фразы пустые! Вздор! Довольно! — раздались возбужденные голоса в толпе.
— Не мешайте! Дайте кончить! Тише! — кричали другие.
Толпа начинала разделяться на партии. Послышался свист и шипение…
Вдруг на хорах зала что-то мелькнуло и оттуда полетели в толпу сотни печатных листков.
— Прибавления! — Кричало несколько голосов. —
— Прочесть вслух! Вслух прочесть! — кричали некоторые.
Молодой человек, по виду рабочий, взобрался на стол и начал читать:
«Телеграмма из Нью-Йорка:
Сегодня открылся секретный доклад здешней государственной обсерватории! Крушение Земли 3-го сего августа! Неизбежна страшная катастрофа! Вероятная гибель всего существующего! Восстания среди населения! Осада Тамани-Голль! Разгром банков и магазинов! В Чикаго также революция! Всю ночь кровавый бой на улицах! Правительство бессильно! Война всех против всех!»
Словно горящие головни, перебрасываемые ветром со здания на здание, полетел над всеми головами крик:
Поднялся невообразимый шум. Все теснились к оратору, обступая его; сжимались кулаки; крики гремели, перекатываясь, в обширном зале. Лучшие элементы бросились вон из зала.
Д-р Штейнвег стоял, не шевелясь и спокойно и твердо обводил глазами бушующую толпу.
Чья-то рука схватила его за плечо.
— Уйдем отсюда, дорогой друг! — обратился к нему старик директор. — Вы видите, что тут начинается! Тут единичное влияние бессильно! Глупая и безобразная случайность, — эти тревожные слухи из Америки непоправимо испортили все… Но быть может, вам все же удалось пробудить в душе некоторых чутко дремавшую совесть. Во всяком случае, теперь нам с вами тут делать нечего!
В общем настроении наступил резкий поворот. Тревожные вести становились все многочисленнее и чаще. Ожидание было еще жутче от того, что приближающегося врага еще не было видно из-за солнечных лучей, скрывавших его.
Современной цивилизации и культуре предстояло показать, сумела ли она переродить первобытные инстинкты человека, — и она показала свое позорное бессилие. Труд всюду замер, несмотря на все меры правительства, не останавливавшегося и перед насилием. Всюду царил мятеж. Люди метались в отчаянных поисках опасения, и одни создавали самые фантастические планы спасения, то ребячески неосуществимые, то заведомо шарлатанские, а другие слепо попадались на любую удочку. Воскресли самые дикие суеверия мрачнейших средневековых эпох, хотя и в современной форме, и религиозный экстаз овладел умами с эпидемической силой. «Армия спасения» развила необычайную деятельность. Страховые общества сулили за огромную плату полную безопасность в построенных ими воздушных аппаратах, наполненных чистым гелием и снабженных гондолами, непроницаемыми для воды и недоступными сотрясению…
13-го июля перед самым заходом солнца в Европе в первый раз показалась темная точка впереди слегка заволокнутого облаком солнца. Явление это могло бы быть принято за небольшое частичное затмение, но календари не говорили о предстоящем в этот день затмении.
Люди большими группами толпились на улице, указывая на маленькое круглое пятно. Ведь это и был он, страшный враг, разрушитель!
В уныние пришли и все те, кто еще утешал себя отрицанием самого существования этого злого врага. Сомнений больше не оставалось: он шел неумолимо и неуклонно, и с каждой секундой приближался к земле на двадцать миль!
И по мере того, как росло и увеличивалось пятно впереди солнечного диска, — росли, шагая гигантскими шагами, страх, тревога и отчаяние одних и безумный, безудержный дух разрушения у других.
23-го июля в 5 часов 34 минуты пополудни яркое солнце впервые
III
В маленьком Тюрингенском городке Камбурге у открытого окна мезонина хорошенького дачного домика стояла в сумерках одинокая женская фигура, глядя вниз, на долину реки Сааля.
Не было уже в ее наружности обаяния первой юности, но лицо ее было необычайно привлекательно красивым контрастом больших голубых глаз и темно-каштановых волос, и во всей фигуре ее, окутанной мягкими складками белого платья, было столько одухотворенной красоты, — как будто отблеском внутреннего света была она вся озарена, — что нельзя было пройти мимо нее.
Равнодушным взглядом смотрела она на толпившихся на берегу Сааля людей, точно пригвожденных к Земле и не сводивших глаз с одной точки на небе. Высоко в ясной синеве висела большим темным шаром грозная комета, отчетливо видимая теперь, вследствие огромных размеров и казавшаяся теперь повисшей рядом с солнцем.
Ганна Родбах знала значение этого черного силуэта, но лично ей он не был страшен; ей он не враг, а скорее избавитель. Ее врагом была жизнь, та самая жизнь, за которую так крепко держались все и теперь изнывали от отчаяния и страха потерять ее, но которая для нее была только врагом, разрушившим ее лучшие надежды.
От грозной тени на небе мысли и мечты ее обратились к тому, кто избрал себе делом жизни изучение неба и его законов: к д-ру Штейнвегу, к той невозвратной поре, когда он еще был для нее Эрвином, ее первой и единственной молодой любовью…
Быть может, и он в эту самую минуту смотрит — пытливым глазом ученого — вверх на небесное пятно… О, сколько он рассказал бы ей теперь, если бы они гуляли рядом, как когда-то, больше пятнадцати лет тому назад, под усеянным звездами небом по родным лугам!..
Невозвратное прошлое!.. Теперь она понимает, что оба они не были виноваты в происшедшем между ними разрыве. Жизнь оказалась сильнее ее! Она окутала ее тысячью чуть видных мелких цепей, которые ограбили у нее счастье. С горечью вспоминала она все хитрости и уловки ее родных, с помощью которых они отдалили от нее любимого человека; легкая горечь вставала в ее душе и против себя самой, за то, что у нее не хватило энергии и решимости отстоять свою любовь и свое счастье.
Он ни разу не видел ее с тех пор, а она видела его единственный раз — несколько времени тому назад, когда опа ездила в столицу чтобы присутствовать на заседании научного общества, в котором он читал доклад по поводу сделанного им открытия. Она сидела в отдаленном укромном уголке зала, откуда могла беспрепятственно наблюдать за ним. Как живо сохранились в этом мужественно-серьезном лице милые юношеские черты, такие знакомые и родные ей, такие любимые! И как ясно ей стало в тот вечер, что сердце ее, несмотря на разрыв, все же и все еще принадлежит ему одному!..
С усилием оторвавшись от своих дум, она обернулась на звук отворяемой двери и, едва сдержав крик испуга, схватилась рукой за сердце.
Среди комнаты стоял он, он сам!
Она замерла на месте, не в силах пошевельнуться. Он подошел к ней, взял ее руки в свои и уверенно, крепко, но в то же время и любовно-бережно сжимая их, просто и задушевно проговорил:
— Судьба не судила нам прожить жизнь вместе, моя Ганна, дорогая, незабвенная… Но она не может помешать нам… если только ты хочешь…
— … умереть вместе! — быстро закончила она, и глубокие глаза ее засветились ясным и радостным огнем.
Внизу в долине колыхалась масса людей, возбужденно жестикулируя; то и дело доносились их взволнованные или испуганные восклицания и крики; а наверху у окна, высоко над мятущейся толпой, стояли, крепко обняв друг друга, двое счастливцев, — быть может, единственные на Земле, смотревшие со спокойной душой на грозного врага, темневшего в свете сумерек на небе еще жутче и грознее…
Перо отказывается описывать чудовищно-ужасные сцены, разыгрывавшиеся между людьми за несколько часов до столкновения. Воскресли все ужасы былых войн и революций, но в формах еще более разнузданных и жестоких. Как на тонущем корабле с циничным разгулом обнажается ничем не обузданный звериный эгоизм людей — так закипела теперь, но только в сотни, в тысячи раз разнузданнее и свирепее ожесточенная борьба за существование двуногих зверей, отдавшихся во власть и на волю своих врожденных животных инстинктов. Трусость и жестокость — вот все, что уцелело в душе существа, мнившего себя прекрасным венцом творения.
В безумии борьбы и отчаяния, подхваченные волной разрушения, люди, сознававшие себя обреченными, стихийным ураганом носились по улицам городов и деревень и еще недавно кипучих, крупных, культурных центров: разрушали памятники, осаждали тюрьмы, взрывали динамитом заводы, фабрики, железнодорожные мосты…
А над головами, над всеми дикими и страшными картинами стихийного разгула страстей, неудержимого взрыва отчаяния и ужаса, над реками крови, проливаемой в ожесточении борьбы за призрак спасения, за место в одном из воздушных шаров или аппаратов — повисала все ниже и ниже, вея дуновением неминуемой смерти, зловещая, необозримая черная тень, затянувшая больше половины неба, почти скрывшая солнце…
На тихой вышке П.-й обсерватории стоял, как верный часовой, старик директор, не сводя глаз с своих инструментов.
Он не мог бы оказать, для чего и для кого он следит за этими интересными изменениями н небесной механике. Но ум, воспитанный на идеалистическом служении чистой науке, и душа сурового рыцаря долго не допускали и мысли покинуть свой пост до последнего мгновения и последнего вздоха. И с привычным спокойствием духа, он педантично, внимательно и добросовестно продолжал свои наблюдения и записи.
А во вселенной совершался глубоко интересный момент. Астрономические пертурбации усложнялись и всевозможными расстройствами в области земного шара. Сейсмографы в подвальном этаже обсерватории показывали колебание почвы, эпицентр которого находился, по-видимому, где-то в западном полушарии.
Доктор Штейнвег, такой же строгий и самоотверженный слуга науки и долга, также не хотел покидать свой пост до последнего мгновения, но директор нашел, что
— Дорогой мой друг! — сказал он ему дня два тому назад, положив ему руку на плечо и глядя на него добрыми глазами старшего любящего брата. — Вы как-то рассказывали мне, почему вы остались одиноки… Ну, вот… в эти тяжкие часы
— Оставить вас, одного, дорогой, уважаемый друг?
— Ну, ну… что ж делать, когда моя старушка покинула меня рано… Не беспокойтесь обо мне и поезжайте с Богом сразу. В последний раз сыграю роль начальника и отрешу вас in optima forma от ваших служебных обязанностей. Ну… я чуть было не сказал: «до свидания»…
Сигнальный звонок вывел директора из раздумья; это была какая-то весть по трансатлантическому телеграфу.
Директор подошел к аппарату. На сматывающейся, автоматически отпечатанной полосе бумаги он прочел следующую депешу, поданную в Нью-Йорке в 8 часов 49 минут 38 секунд утра по американскому времени.
«Грандиозные вулканические извержения в цепи Андов. Вновь начали действовать сотни давно потухших кратеров. Более подробных сведений пока не имеем.»
Директор в раздумьи вторично перечитал телеграмму.
— Земля трепещет в ожидании… — прошептал он про себя с задумчивой и печальной улыбкой.
Медленно и тяжко ползло время под гнетом все ниже нависающей над скорбной Землей темной массы.
Директор снова подошел к телескопу, чтобы еще раз отметить угол склонения кометы. Но едва он взглянул, — из груди его вырвался крик.
С лихорадочной поспешностью начал он набрасывать на бумагу формулы и цифры.
Прошел еще час. Он снова проверил положение кометы и снова принялся за вычисления. Затем одним прыжком очутился у телеграфа.
Старые руки сильно дрожали, когда он взялся за ручку аппарата, — но протелеграфировать ему надо было всего несколько слов.
И только исполнив этот долг, он в изнеможении упал на кресло перед своим письменным столом.
IV
Но вот наступил роковой час… Д-р Штейнвег посмотрел на свой карманный хронометр…
— Еще 34 минуты и 52 секунды — сказал он Ганне Родбах, стоявшей рядом с ним, плечо к плечу, у окна своей комнатки в мезонине. — Ровно 3 часа!..
— Не смотри больше на часы, милый, — шепнула она. — Время и без того пройдет достаточно быстро… для тебя и для меня и для всех нас…
И с невыразимым ужасом она вглядывалась в чернеющее перед ней и над ней небо. Зловещий круг казался, в силу оптического обмана, полым внутри — и эта полость опускалась все ниже зияющей черной бездной, готовой жадно втянуть в себя трепетную Землю…
Гигантское тело все больше и больше затягивало небо… вот оно совсем затянуло солнце!..
Мертвый, страшный свинцовый свет полного солнечного затмения все окутал собой, делая еще более зловещими последние минуты.
Насыщенная электричеством атмосфера разряжалась нескончаемыми раскатами грома. Ветер выл, сотрясая порывами все на своем пути. Посыпался град огромными частыми льдинами.
Часы на далекой башне показывали 3 часа 34 минуты… обостренное зрение Штейнвега отчетливо различало значки… Еще только несколько секунд…
Огромный черный шар застлал собой все небо н только по окружности его непрерывно сверкали, переливаясь, как северное сияние, короткие, яркие вспышки, точно ореолом окружавшие шар…
— Благодарю тебя еще раз, Эрвин, за то, что ты со мной… Обними меня крепче, любимый!..
Она поцеловала его. Он заглянул ей в глаза долгим, глубоким, скорбным взглядом.
Вдруг лицо ее, смертельно бледное в свинцовом сумраке, озарилось светлым лучом…
Что это?.. Прорвавшийся подземный огонь?.. Или пламя из мировых пространств, готовое расплавить, испепелить Землю?..
Нет, это был первый и робкий солнечный луч…
Штейнвег вынул часы… Было 3 часа 37 минут 29 секунд… почти тремя минутами больше…
Что же это? Ошибка в вычислении? Столкновение произойдет позже?.. Но нет; — сбоку уже снова проглянуло солнце… небо яснеет, яснеет…
Да что же случилось?!..
Короткая телеграмма, полученная правительством за несколько секунд до ожидаемого столкновения из П.-й обсерватории, содержала всего несколько слов:
«Столкновение избегнуто внезапным
Земля была спасена в последний критический миг…
Поделиться книгой: